Глава 22

Он вернулся в шатёр поздно, когда весь стан уже спал, погрузившись в тяжёлую тишину степной ночи. Только отдалённый вой волков нарушал безмолвие, да изредка фыркали лошади в загонах, тревожимые ночными запахами. Звёзды висели низко, словно подвешенные на невидимых нитях серебряные лампады, и полная луна заливала стан холодным, мертвенным светом, превращая простые шатры в таинственные силуэты древних чудовищ.

Я лежала на шкурах – мягких, роскошных, добытых в северных лесах – и чинила разорванный во время битвы плащ. Занятие бессмысленное, почти механическое, но мне нужно было чем-то занять руки, иначе они бы задрожали от воспоминаний о том дыме Саргаты, что всё ещё пульсировал в крови странной тревогой, как отголосок древнего проклятия. Пальцы скользили по ткани, вдевая нить в иглу, протягивая стежок за стежком, но мысли были далеко – в лабиринтах страхов, что разбудила во мне попытка колдовства.

Полог шатра отбросили резко, так что холодный ночной воздух ворвался внутрь, заставив пламя светильников затрепетать испуганными бабочками. Я вздрогнула, роняя иглу, и повернулась к входу.

Вошёл он не тихо, как обычно приходил после долгого дня государственных дел, а резко, словно раненый зверь, ищущий убежища. На лице – кровь: разводы и брызги, уже подсохшие до бурого цвета, делавшие его похожим на древнюю погребальную маску. На доспехах – вмятины и царапины, говорившие о жестокой схватке. А в глазах – что-то тёмное, опасное, почти незнакомое, как будто смотрел на меня не муж, а чужак, вселившийся в его тело.

Он остановился у входа и смотрел на меня так, будто видел впервые или прощался навсегда. В его взгляде была жадность умирающего от жажды, что смотрит на последний глоток воды.

– Где ты был? – спросила я, откладывая шитьё и поднимаясь навстречу. Мой голос прозвучал тише, чем я хотела – в нём слышались и тревога, и облегчение, и что-то ещё, чему я сама не могла дать имя.

– Разбирался с предателями, – ответил он коротко, и каждое слово падало тяжело, как камень в тёмную воду. – С теми, кто думал, что может плести заговоры за моей спиной.

В голосе его звучала усталость, но не простая, не та, что приходит после дня тяжёлого труда. Эта была глубже, страшнее – выжженная, как после пожара, уничтожившего всё живое. Так говорят люди, видевшие слишком много смертей за один день.

– Много их было? – спросила я, делая шаг ближе, но не решаясь прикоснуться. Что-то в его позе, в напряжённых плечах, в сжатых кулаках говорило о буре, всё ещё бушующей внутри.

– Достаточно, чтобы провести ночь в крови, – ответил он, и в этих словах не было хвастовства или угрозы – только констатация факта, как говорят о погоде или времени суток.

Лунный свет, проникавший сквозь верхнее отверстие шатра, прочертил серебряную полосу на его лице, делая его похожим на героя древних мифов – полубога, спустившегося с небес, чтобы судить смертных. Я смотрела на него и думала, как много в нём разных людей: нежный любовник и безжалостный воин, мудрый правитель и дикий кочевник, цивилизованный дипломат и первобытная сила природы. Какая грань откроется сегодня?

Он стянул с себя доспехи движением, говорившим о сдерживаемой ярости, бросил на пол – тяжёлые, покрытые запёкшейся кровью и пылью сражения. Они упали с глухим стуком, как тела поверженных врагов. Мускулы на его спине перекатывались под кожей, покрытой шрамами – старыми, уже побелевшими, похожими на карту пройденных битв, и свежими царапинами, ещё красными, сочащимися жизнью. Каждое его движение было точным, выверенным до миллиметра, но в нём чувствовалось едва сдерживаемое напряжение пружины, готовой распрямиться с разрушительной силой.

– Устал? – спросила я, и вопрос повис в воздухе, как дымка над степью в рассветный час.

Он обернулся, и я увидела в его глазах что-то, что заставило сердце биться быстрее, а кровь – гореть в венах. Не нежность. Не ласку. Не ту спокойную любовь, что была между нами в последние недели. Голод. Дикий, первобытный, необузданный голод хищника, который долго сдерживался и наконец решил взять своё. Так смотрит волк, учуявший кровь после долгой голодной зимы.

– От войны – да, – сказал он, подходя ближе, и каждый его шаг отдавался во мне странным трепетом – не страхом, но предвкушением чего-то неизбежного. – От убийств – да. От интриг и предательств – да. Но не от тебя. Никогда не от тебя.

Он опустился рядом со мной на шкуры, и я почувствовала жар его тела даже через слои одежды. Коснулся моего лица рукой, и пальцы его были холодными, жёсткими, пахли железом и кровью – запахами войны, которую он принёс с собой в наш дом. Я не отстранилась. Что-то в его глазах говорило о потребности, которую нельзя было отвергнуть, не причинив боли нам обоим.

– Сегодня я понял, – продолжал он, и голос его стал глубже, интимнее, словно делился тайной, доступной только нам двоим, – что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на церемонии и условности. Слишком хрупка, чтобы откладывать на завтра то, что хочешь сегодня. Слишком непредсказуема, чтобы верить в "потом".

– О чём ты говоришь? – спросила я, хотя уже знала ответ, чувствовала его в воздухе, в прикосновениях, в том, как изменилось его дыхание – стало глубже, тяжелее.

Вместо ответа он поцеловал меня – грубо, требовательно, со всей силой сдерживаемой весь день страсти, так, что губы обожгло, словно от глотка крепкого вина. В этом поцелуе была ярость, и страсть, и что-то ещё – отчаяние человека, который хватается за последнее, что у него есть, за единственное, что имеет смысл в мире, полном предательств и крови.

Его руки скользнули по моим плечам, спине, забрались в волосы, сжали их у основания, не давая отстраниться. Но я и не хотела. Его жажда была заразительна, как огонь, перекидывающийся с дерева на дерево в сухом лесу.

– Хочу тебя, – прошептал он мне в губы, и каждое слово было пропитано желанием, густым и тягучим, как мёд. – Хочу так, что схожу с ума. Так, что забываю, кто я и зачем живу.

Руки его скользнули к моей шее, обхватили её, сжали – не больно, но ощутимо, давая почувствовать силу, власть, безраздельное право брать то, что хочет. В этом жесте была демонстрация превосходства, но и уязвимость – он показывал, что может причинить боль, но выбирает нежность. Или почти нежность.

– Ты грубый, – прошептала я, но не оттолкнула, не отстранилась. Тело моё уже откликалось на его прикосновения, как струна на касание опытных пальцев музыканта.

– Знаю, – усмехнулся он, и в этой усмешке была опасная самоуверенность хищника, знающего, что добыча никуда не денется. – И тебе это нравится. Нравится, когда я такой – настоящий. Без масок. Без притворства.

Он был прав. Проклятье, он был прав. Эта грубость, эта дикость, это первобытное желание обладать и подчинять будили во мне что-то такое же древнее, звериное, чего я не знала в себе раньше. То, что цивилизованная княжна Зарецкая никогда не позволила бы себе чувствовать, считая недостойным, низменным, почти животным. Но здесь, в степи, под звёздным небом, в шатре человека, чья кровь помнила кочевья предков, эти чувства казались естественными, как дыхание.

– Сними, – приказал он, дёргая мою рубаху грубым, нетерпеливым движением. В его глазах горел огонь, который я видела лишь однажды – в ночь нашей первой близости, когда он взял меня, не спрашивая разрешения, утверждая своё право.

– Сам сними, – возразила я вызывающе, чувствуя, как собственное желание растёт, подстёгиваемое его настойчивостью. Это была игра – древняя, как сама жизнь, танец доминирования и подчинения, в котором даже сопротивление было формой согласия.

Глаза его сузились, как у хищника перед прыжком. Рука метнулась к воротнику моей рубахи, сжала ткань и дёрнула вниз с такой силой, что она лопнула с треском, подобным раскату грома в горах. Рубаха расползлась, как паутина под ветром, оголив грудь, плечи, живот – бледные в лунном свете, контрастирующие с его смуглой, покрытой шрамами кожей.

– Твою мать, – выдохнула я, чувствуя, как холодный воздух касается обнажённой кожи, вызывая мурашки и странный, почти болезненный трепет. – Это была последняя чистая рубаха!

– Куплю новую, – хрипло сказал он, припадая губами к моей шее с жадностью изголодавшегося странника, дорвавшегося до пира. – Сто новых. Тысячу. Весь шёлк Китая к твоим ногам.

Зубы его прошлись по коже – острые, сильные, оставляющие следы, которые будут видны ещё много дней. Не просто укусы – метки. Знаки собственности. Печати, говорящие всему миру, кому я принадлежу.

– Больно, – пожаловалась я, но сама подставляла шею под его поцелуи, сама выгибалась навстречу, как кошка под рукой хозяина.

– Хорошо, – ответил он, и в голосе звучало дикое удовлетворение обладателя сокровища, которое никто не сможет у него отнять. – Будешь помнить. Каждый раз, глядя в зеркало. Каждый раз, когда другой мужчина посмотрит на тебя.

Руки его были везде – грубые, мозолистые от меча и поводьев, жадные, требовательные, не знающие отказа. Они гладили, сжимали, ласкали, исследовали каждый изгиб, каждую впадинку моего тела так, что дыхание сбивалось, а в голове шумело, как в бурю, когда ветер швыряет песок в лицо и невозможно понять, где небо, а где земля.

Он что-то шептал – на своём языке, гортанном, резком, похожем на рычание зверя или пение ветра в скалах. Я не понимала слов, но чувствовала их суть – восхищение, желание, обещание наслаждения, граничащего с болью.

– Би чамайг авахыг хүсч байна, – прошептал он, глядя мне в глаза с интенсивностью, от которой перехватывало дыхание. – Прямо сейчас. Жёстко. Так, чтобы кричала и просила пощады. Так, чтобы соседние шатры слышали, как я беру свою женщину.

Я не понимала слов, но тон его был ясен как день. В нём была обещание наслаждения и угроза одновременно. Обещание унести за грань разумного, за пределы того, что я когда-либо испытывала.

– Тогда бери, – вызывающе сказала я, откидываясь на шкуры и глядя на него снизу вверх с дерзостью, которую никогда не позволяла себе в прошлой жизни. – Чего ждёшь? Боишься?

Что-то в его глазах вспыхнуло – опасное, почти безумное. Он схватил меня за волосы, намотал их на кулак, откинул мою голову назад, заставляя смотреть ему в глаза, не позволяя отвернуться от его хищного взгляда.

– Осторожнее, алтан, – предупредил он, и голос его стал низким, рокочущим, как далёкий гром в горах. – Не дразни зверя, если не готова к последствиям. Не начинай игру, которую не сможешь закончить.

Волосы натянулись, причиняя лёгкую боль, но эта боль была сладкой, пробуждающей, как первый глоток воздуха после долгого сна. Я чувствовала его дыхание на своём лице – горячее, прерывистое, пахнущее хмельным напитком, что пьют воины после битвы.

– А если готова? – спросила я, глядя ему прямо в глаза с вызовом, которого не могла объяснить сама себе. – Если хочу увидеть зверя? Если устала от вежливости и сдержанности?

Улыбка, что скользнула по его губам, была хищной, опасной, почти жестокой. Так улыбается волк, загнавший оленя в тупик и знающий, что добыча никуда не денется.

– Тогда держись, княжна, – прошептал он, и в этом обращении, в напоминании о моём прошлом было что-то особенно возбуждающее – контраст между тем, кем я была, и тем, чем становилась в его руках. – Сегодня будет ночь, которую не забудешь до смерти.

Он перевернул меня одним сильным, резким движением, прижал лицом к шкурам – мягким, пахнущим лесом и дикими зверями. Я задохнулась от неожиданности, от ощущения беспомощности и полной зависимости от его воли. Его руки оказались под моим животом, удерживая, направляя, приподнимая бёдра так, чтобы я была открыта и уязвима перед ним.

Я чувствовала его за спиной – горячего, напряжённого, тяжело дышащего, готового взять то, что считал своим. Слышала, как он снимает остатки одежды – торопливо, нетерпеливо, как будто каждая секунда промедления была пыткой. Ощущала его взгляд на своей обнажённой спине, на изгибе поясницы, на бёдрах, и этот взгляд был почти физическим прикосновением – обжигающим, владеющим.

– Последний шанс сказать "нет", – прошептал он мне в ухо, наклонившись так близко, что его дыхание ласкало мою шею, посылая волны мурашек по всему телу. – Последний шанс остановить зверя, что рвётся с цепи.

В его голосе была странная смесь предупреждения и мольбы, как будто часть его, человеческая, цивилизованная, ещё пыталась сдержать ту дикую, первобытную сущность, что рвалась наружу. Как будто давал мне выбор, которого на самом деле уже не было – ни у него, ни у меня.

– Да, – выдохнула я, чувствуя, как собственное тело предаёт меня, дрожа от желания и нетерпения. – Да, хочу. Хочу тебя. Всего. Без остатка.

И он взял меня – властно, жёстко, без церемоний и предварительных ласк. Так, как берут то, что принадлежит им по праву рождения, по праву силы, по праву любви, которая сильнее смерти. Я закричала – не от боли, хотя она была, острая и сладкая одновременно, а от переизбытка ощущений, что захлестнули, как волна океана, накрывающая с головой и не дающая вдохнуть.

– Тийм, сайхан, – рычал он, двигаясь во мне с силой и страстью, от которых кружилась голова и темнело в глазах. – Именно так. Именно для меня. Создана богами специально для моего наслаждения.

Его руки держали мои бёдра с такой силой, что наверняка останутся синяки – свидетельства этой ночи, метки обладания, которые я буду носить с гордостью, как драгоценные украшения. Каждое его движение было глубоким, сильным, бескомпромиссным, не оставляющим места для мыслей, для сомнений, для чего-либо, кроме чистого, животного наслаждения.

Мир сузился до этого шатра, до этих шкур под нами, до точек соприкосновения наших тел, до ритма, что задавали наши движения. Я кричала, не заботясь о том, что меня могут услышать, царапалась, оставляя красные полосы на его плечах и спине, извивалась под ним, то пытаясь уйти от слишком интенсивных ощущений, то стремясь навстречу, желая больше, глубже, сильнее.

А он держал крепко, неумолимо, не давая ускользнуть, не позволяя спрятаться от собственных желаний. Его тело, закалённое в битвах, покрытое шрамами, сильное и гибкое, было идеальным орудием удовольствия – и моего, и его собственного.

– Моя, – шептал он между глубокими, рваными вздохами, напоминающими рычание. – Вся моя. Каждая клетка. Каждый вздох. Каждая капля крови. Моя. Навсегда.

– Твоя, – соглашалась я, теряя остатки разума, растворяясь в ощущениях, становясь не княжной, не хатун, даже не женщиной – просто плотью, созданной для наслаждения. – Только твоя. Всегда была. Всегда буду.

Я чувствовала, как нарастает внутри что-то огромное, всепоглощающее, похожее на волну перед штормом, на лавину, готовую обрушиться с горных вершин. Чувствовала, как каждое его движение приближает к краю, за которым – забвение и экстаз, смерть и возрождение.

Он перевернул меня снова, на спину, не выходя из меня, демонстрируя силу и ловкость воина, привыкшего контролировать своё тело в любых условиях. Теперь я видела его лицо – искажённое страстью, покрытое потом, с горящими глазами, в которых плясали отблески светильников. Красивое и страшное одновременно, как лик языческого божества, требующего жертв и дарующего благословения.

– Смотри на меня, – приказал он, входя снова с такой силой, что я вскрикнула от смеси боли и удовольствия. – Хочу видеть твои глаза, когда ты кричишь от удовольствия. Хочу видеть, как ты теряешь себя и находишь заново.

Я смотрела, не отрывая взгляда, не в силах отвернуться, даже если бы хотела. Видела, как он теряет контроль, как спадает маска цивилизованного хана, политика, дипломата, открывая истинное лицо – дикого степного зверя, воина, мужчины, чьи инстинкты древнее всех законов и запретов. И это превращение было прекрасно, завораживающе, как северное сияние или солнечное затмение – редкое явление природы, которое можно наблюдать, только подвергая себя опасности.

– Минии амьдрал, – стонал он, вбиваясь в меня с силой, от которой, казалось, сам шатёр дрожал, а земля под нами вздрагивала. – Моя жизнь. Моя душа. Моё сердце.

Я обвила его ногами, притягивая ещё ближе, ещё глубже, хотя казалось, что ближе уже невозможно. Руки мои блуждали по его телу, ощущая каждый шрам, каждый мускул, каждую каплю пота, что стекала по его коже, делая её скользкой и горячей.

Мы достигли пика одновременно – в крике, в конвульсиях, в полном забвении всего, кроме друг друга и этого момента чистого, ничем не замутнённого экстаза. Мир взорвался, как будто само солнце рождалось внутри меня, рассыпался на миллионы искр, а потом медленно, очень медленно собрался заново – уже другим, преображённым, словно после сотворения.

Мы лежали, тяжело дыша, покрытые потом и следами страсти, в объятиях друг друга. Он гладил мою спину длинными, успокаивающими движениями, целовал плечо, висок, шею – уже нежно, почти благоговейно, как прикасаются к священным реликвиям. А я чувствовала, как по телу разливается сладкая истома, как каждая мышца поёт от удовлетворения и усталости.

– Сумасшедший, – прошептала я ему в шею, вдыхая запах его кожи – соль, пот, железо и что-то ещё, присущее только ему, неповторимое, как отпечаток пальца.

– Только с тобой, – ответил он, и в голосе его звучала странная смесь гордости и уязвимости. – Только ты можешь свести меня с ума. Только рядом с тобой теряю голову и становлюсь… собой. Настоящим.

Он притянул меня ближе, крепче, как будто боялся, что я исчезну, растворюсь в воздухе, окажусь лишь сном, миражом в пустыне его одиночества. И я почувствовала – он снова готов, снова хочет, снова голоден моим телом, моими стонами, моей отдачей.

– Ещё? – удивилась я, приподнимаясь на локте и глядя на него с изумлением и каким-то детским восторгом первооткрывателя. – Так скоро?

– Ещё, – подтвердил он с хищной улыбкой, в которой было обещание новых высот и глубин наслаждения. – Всю ночь. До рассвета. До изнеможения. До тех пор, пока ты не забудешь своё имя и будешь помнить только моё.

Его руки уже блуждали по моему телу – нежнее, чем раньше, но всё так же властно и уверенно. Они знали каждый изгиб, каждую впадинку, каждую точку, прикосновение к которой вызывало во мне трепет и желание. Он знал моё тело лучше, чем я сама, как будто был его создателем или хранителем древних тайн.

И он сдержал обещание. Мы занимались любовью до утра – нежно и грубо, медленно и яростно, на шкурах и у стены шатра, стоя и лёжа, как дикие звери и как утончённые любовники из древних трактатов. Он был ненасытен, как человек, который боится, что завтра всё это исчезнет, что счастье уйдёт песком сквозь пальцы, что жизнь, такая хрупкая и коварная, отнимет то единственное, что имеет значение.

А я отвечала ему с той же страстью, с той же жадностью, с тем же отчаянным желанием взять всё, что можно, пока есть возможность. Потому что понимала – такие ночи случаются раз в жизни. Они как кометы – редкие, яркие, незабываемые. И нужно взять от них всё, запомнить каждый миг, каждое прикосновение, каждый вздох.

Когда за стенами шатра небо начало светлеть, а первые птицы запели свои утренние песни, мы лежали в объятиях друг друга, обессиленные и счастливые. Тела наши были покрыты следами страсти – укусами, царапинами, синяками, метками принадлежности и обладания. Шкуры под нами были смяты и влажны. Воздух в шатре пропитался запахами наших тел, нашего желания, нашей любви.

– Что это было? – спросила я, поглаживая его грудь, чувствуя под пальцами биение сердца – сильное, ровное, успокаивающееся после долгой скачки.

– Любовь, – просто ответил он, и в этом коротком слове было больше правды, чем во всех поэмах мира. – В её самом диком проявлении. В самой чистой форме. Без масок. Без притворства. Такая, какой её создали боги.

Он поцеловал меня в макушку, и в этом поцелуе была вся нежность мира, всё тепло домашнего очага, вся забота, на какую только способен воин, чьи руки привыкли держать меч и натягивать лук.

– Спи, алтан, – прошептал он, укрывая меня мягкой шкурой, защищая от утренней прохлады, что проникала сквозь стены шатра. – Заслужила отдых. Сегодня ты была прекрасна, как богиня войны и любви.

Я закрыла глаза, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлой волной, как сон медленно уносит меня в свои объятия. Тело ныло приятной болью, напоминая о ночных удовольствиях. В голове не осталось ни одной мысли, только ощущение полного, абсолютного счастья и удовлетворения.

А перед тем, как провалиться в забытьё, услышала, как он тихо шепчет что-то на своём языке. Слова лились, как песня, как молитва, как заклинание, призванное защитить от зла и даровать благословение богов.

Но в этом шёпоте было что-то ещё. Что-то, что заставило меня вздрогнуть даже сквозь пелену надвигающегося сна. Что-то, что звучало как прощание.

Я хотела спросить, что он сказал, хотела потребовать объяснений, но сон уже утягивал меня в свои глубины, и последним, что я запомнила, были его глаза – тёмные, полные любви и какой-то невыразимой, почти смертельной печали.