Глава 24

Прошло две недели после изгнания Тамуджина. Две недели затишья, которое напоминало дыхание перед бурей – тяжелое, напряженное, полное предчувствий. Стан внешне жил обычной жизнью – воины тренировались на выжженной солнцем площадке, оттачивая удары сабель до совершенства, женщины ткали ковры, расшивая их древними узорами, хранящими истории поколений, дети играли между шатрами, гоняясь друг за другом с деревянными мечами, изображая великие битвы прошлого. Но в воздухе витало что-то тревожное, неуловимое, как запах далекой грозы за горизонтом, как шепот приближающейся беды, который слышат только самые чуткие.

Я замечала это в каждом взгляде, в каждом движении, в каждом вздохе людей вокруг. В том, как матери прижимали детей к груди чуть крепче обычного. В том, как воины проверяли оружие по десять раз на дню. В том, как старики поднимали глаза к небу, ища знамения в полете птиц и формах облаков.

Но больше всего меня тревожили перемены в Тамерлане. Он стал другим. Более замкнутым, задумчивым, словно прислушивался к чему-то, что могла слышать только его душа. Часами мог стоять на краю стана и смотреть в степь, неподвижный, как каменное изваяние, только ветер играл его волосами и полами халата. Смотрел так, словно ждал чего-то или кого-то. Или прощался с чем-то важным, дорогим.

– Что тебя беспокоит? – спрашивала я, подходя и касаясь его плеча, чувствуя под пальцами напряженные, как струны, мышцы.

Он не оборачивался, только накрывал мою руку своей – теплой, шершавой, такой знакомой и родной.

– Чую беду, алтан. Большую беду, – отвечал он тихо, и в голосе его звучала такая обреченность, что сердце сжималось от предчувствия горя.

– Какую беду? – не унималась я, пытаясь заглянуть ему в глаза, разгадать тайну его тревоги. – Ты можешь рассказать мне. Мы вместе справимся.

Но он только качал головой и обнимал меня – крепко, почти до боли, как будто боялся, что я исчезну, растворюсь в воздухе, если он ослабит хватку.

– Есть вещи, против которых бессильны даже самые храбрые воины, алтан, – говорил он, глядя не на меня, а куда-то поверх моей головы, в бескрайние просторы степи. – Есть судьба, начертанная звездами, и никто не может изменить ее, как бы ни старался.

Я не понимала тогда, о чем он говорит. Не хотела понимать. Списывала его настроение на усталость, на бремя власти, на что угодно, только не на то, что оно окажется страшным предвидением.

И беда пришла.

Гонец примчался на рассвете, когда туман еще стелился над землей молочными лентами, обвивая шатры, скрывая очертания мира. Первые лучи солнца только-только начали пробиваться сквозь пелену, окрашивая все вокруг в золотисто-розовые тона, создавая иллюзию нежности и покоя. В такие минуты обычно стан еще спал, готовясь к новому дню, наполненному заботами и трудами.

Но в то утро покой был разрушен звуком, нарушившим гармонию рассвета – стуком копыт, частым, отчаянным, как биение сердца напуганного человека. Конь влетел в стан на пределе сил, весь в мыльной пене, с окровавленными боками от безжалостных шпор. Всадник был не лучше – измученный, с лицом, искаженным от усталости и страха, с запавшими глазами человека, который не спал несколько суток.

Он упал с коня прямо у нашего шатра, не в силах держаться в седле, и закричал, задыхаясь, как утопающий:

– Тамерлан! Враги идут! Китайцы! Огромное войско! Идут, как саранча!

Голос его был хриплым, надломленным, полным такого неподдельного ужаса, что я вздрогнула, почувствовав, как холодок пробежал по спине.

Тамерлан выскочил наружу, еще не до конца одетый, с растрепанными волосами, с обнаженным кинжалом в руке. В первые мгновения пробуждения он всегда был как хищник, готовый к нападению, к защите своего логова. Я выбежала следом – в одной рубахе, босая, с распущенными волосами, даже не накинув халат. Утренний холод обжег кожу, но я не замечала его, все внимание было приковано к гонцу, лежащему в пыли.

– Сколько их? – спросил Тамерлан, помогая гонцу подняться. Голос его был спокойным, но я знала это спокойствие – оно наступало перед бурей, перед взрывом.

– Тысяч десять, может больше, – прохрипел тот, и в глазах его плескался такой ужас, что сомневаться не приходилось. – Идут тремя колоннами, как вал темной воды. Впереди – сам полководец Лю Сян. Говорят, император обещал ему титул князя за твою голову, Тамерлан. Лично его голову.

– Далеко? – Тамерлан был сосредоточен, деловит, но я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих рукоять кинжала.

– День пути. Может, меньше, – гонец закашлялся, и изо рта его потекла струйка крови. Он загнал себя до предела, чтобы доставить весть. – Они идут быстро. Слишком быстро.

Тамерлан выругался на своем языке – коротко, сердито, слова были похожи на удары хлыста. Я не понимала значения, но смысл был ясен без перевода. Потом он повернулся ко мне, и лицо его было таким, что сердце замерло от страха.

– Собирайся, алтан. Быстро, – приказал он, и в голосе его не было нежности, только твердость командира.

– Опять в поход? – спросила я, все еще не понимая масштаба угрозы, все еще цепляясь за надежду, что это обычный набег, обычная тревога, из которых Тамерлан всегда выходил победителем.

– Не в поход. На войну, – мрачно ответил он, и глаза его стали темными, как ночное небо перед бурей. – Последнюю, возможно.

В его голосе звучало что-то такое, что заставило кровь застыть в венах. Не страх – предчувствие. Знание. Как будто он уже видел финал этой истории, уже знал, чем все закончится. Как будто говорил не о возможности – о неизбежности.

– Последнюю? – переспросила я, и голос мой дрогнул. – Что ты такое говоришь?

Но он не ответил, уже отдавая приказы сбегавшимся воинам:

– Построить всех! Женщины, дети, старики – в обоз, на север! Воины – к оружию! Мы встречаем их здесь!

Стан поднялся мгновенно, как разворошенный муравейник. Трубы ревели, барабаны гремели, создавая какофонию тревоги. Воины седлали коней и проверяли оружие, вытаскивая из ножен клинки, которые искрились в лучах восходящего солнца. Женщины собирали детей, узлы с самым необходимым, старики помогали готовить повозки для отступления.

Но в этой суете было что-то лихорадочное, отчаянное. Я видела это по лицам – бледным, напряженным, с расширенными от страха зрачками. Все понимали – битва будет не на жизнь, а на смерть. Такая, из которой многие не вернутся.

– Тамерлан, – подошел один из военачальников, седой воин с лицом, изрезанным шрамами, как древняя карта, – может быть, стоит отойти? Уйти в глубь степи, измотать их погоней? У нас мало воинов…

– Нет, – твердо ответил Тамерлан, и в голосе его звучала сталь. – Бегать от собак – не наше дело. Степняки не бегут от врагов. Встретим их здесь, на нашей земле.

– Но их слишком много… – военачальник не унимался, и я видела в его глазах не трусость, а здравый смысл. – У нас нет шансов в открытом бою.

– Зато мы на своей земле, – перебил Тамерлан, и глаза его вспыхнули, как угли в костре. – А степь защищает своих детей. Каждый из нас стоит десяти китайцев. И потом… – он понизил голос, – у нас нет выбора. Они найдут нас, где бы мы ни прятались. Лучше умереть в бою, с честью, чем как затравленные зайцы.

Военачальник склонил голову, признавая правоту своего повелителя, и отошел отдавать приказы. А Тамерлан обернулся ко мне, и выражение его лица смягчилось, стало почти нежным:

– Алтан, ты останешься в тылу. С обозом.

– Как это – останусь? – возмутилась я, подходя ближе. В груди поднималась волна протеста, горячая и непокорная. – Я всегда была рядом! В каждой битве! Почему сейчас должно быть иначе?

– Не в этот раз, – сказал он жестко, и руки его легли на мои плечи, как железные оковы. – Эта битва будет другой. Кровавой. Без пощады. Без милосердия. Китайцы пришли не за добычей – за нашими головами. Им нужно истребить нас всех, до последнего младенца.

– Тем более не оставлю тебя! – воскликнула я, чувствуя, как к горлу подступают слезы. – Если будет так страшно, как ты говоришь, я должна быть рядом!

Он схватил меня за плечи сильнее, посмотрел в глаза – и я увидела там то, что заставило сердце сжаться от ужаса. Прощание. Он прощался со мной. Не на день, не на два – навсегда.

– Алтан, – сказал он тихо, и голос его был полон такой нежности, что защемило в груди. – Если что-то случится…

– Ничего не случится! – перебила я, и голос мой сорвался, стал пронзительным, отчаянным, как у раненой птицы. – Ты вернешься! Как всегда возвращался! Сколько битв было – и всегда ты возвращался ко мне!

Слезы хлынули сами собой, горячие, соленые, размывая мир перед глазами, превращая его в акварельный рисунок, где все цвета смешались и потекли.

– Если что-то случится, – повторил он настойчиво, большими пальцами вытирая мои слезы, – помни: я любил тебя больше жизни. Больше власти. Больше всего на свете. Ты была смыслом моего существования, причиной просыпаться каждое утро. Моей радостью, моим счастьем, моим проклятием и благословением.

– Нет! – закричала я, вцепившись в его доспехи с такой силой, что ногти болезненно погнулись. – Не говори так! Не смей говорить, как будто мы видимся в последний раз! Как будто прощаемся! Я не хочу прощаться! Не хочу!

Руки мои дрожали, когда я трясла его, как будто могла встряхнуть эти мрачные мысли из его головы, выбить предчувствие беды из его сердца.

– А может, и в последний, – грустно ответил он, и в глазах его была такая покорность судьбе, что я задохнулась от ужаса. – Никто не знает, что готовит судьба. Что написано звездами. Но я чувствую… чувствую, что этот день – особенный. Что от него зависит слишком многое.

– Судьба к черту! – завопила я, не стесняясь слез, что лились ручьем по щекам, капали с подбородка, смешивались с пылью у наших ног. – Я не верю ни в какую судьбу! Ты мой! Мой муж! Моя жизнь! Не смеешь умирать! Не имеешь права! Слышишь? Я запрещаю!

Я колотила его кулаками в грудь, бессильно, отчаянно, зная, что не могу причинить ему боль сквозь доспехи, но не в силах сдержать бурю эмоций внутри. Он поймал мои руки, прижал к своей груди, где билось сердце – сильное, живое, такое дорогое мне.

– Я буду бороться, алтан, – сказал он тихо. – До последнего вздоха. До последней капли крови. Но если не вернусь… знай, что любил тебя так, как мало кто любил на этой земле. Всем сердцем, всей душой, до последней мысли.

Он поцеловал меня – долго, страстно, отчаянно. Как целуют перед смертью, вкладывая в поцелуй всю нерастраченную нежность, все несказанные слова, все несбывшиеся мечты. А я отвечала на поцелуй, впиваясь в его губы, как будто могла удержать его при себе силой своей любви, привязать к жизни своей страстью.

– Би чамд үүрд дурлана, алтан, – прошептал он мне в губы, и слова эти легли на сердце, как раскаленное клеймо. – Буду любить тебя вечно, моя золотая. Даже после смерти. Даже в другой жизни. Найду тебя, где бы ты ни была.

И ушел, оставив меня стоять посреди поднявшегося лагеря с разбитым сердцем и предчувствием беды, которое теперь поселилось и в моей душе, отравляя каждый вдох, каждую мысль.

Я смотрела, как он садится на своего вороного жеребца, как принимает шлем из рук оруженосца, как выезжает во главе войска – гордый, прямой, неустрашимый. Таким он был всегда – воплощением силы, отваги, непоколебимой уверенности. Мой воин. Мой хан. Мой Тамерлан. Человек, ради которого я отказалась от прошлой жизни, от родины, от всего, что знала и любила.

И тогда, глядя на его удаляющуюся фигуру, я приняла решение.

Я не послушалась. Не могла остаться в тылу, когда он шел навстречу смерти. Не могла сидеть сложа руки в безопасности обоза, когда каждая клетка моего тела кричала, что он в опасности. Не могла позволить ему встретить судьбу одному.

Дождалась, пока войско выступит, пока скроется из виду в золотистой пыли степи. Обоз тоже тронулся – длинной вереницей повозок, нагруженных скарбом, женщинами, детьми, стариками. Все смотрели на меня с сочувствием и пониманием – бедная хатун, осталась без мужа, возможно, навсегда.

Я сделала вид, что смирилась, что подчинилась. Села в повозку, укрылась покрывалом, изображая горе. А когда обоз отъехал достаточно далеко, тайком выскользнула, переодевшись в мужскую одежду, которую заранее спрятала под доской пола. Штаны из грубой ткани, рубаха, кожаный жилет с нашитыми пластинами – не настоящие доспехи, но лучше, чем ничего. Волосы спрятала под шапку, лицо измазала грязью, чтобы не узнали.

Незаметно проскользнула к коням, привязанным позади обоза. Руки тряслись, когда седлала своего Цагаана – верного белого скакуна, подарок Тамерлана. Сердце билось так, что казалось, вот-вот выскочит из груди, разорвет ребра и плоть.

Я не была воином. Не умела сражаться, как степные женщины, выросшие с оружием в руках. Но могла хотя бы быть рядом, видеть его, знать, что с ним происходит. А если придется – умереть вместе.

Оседлав коня, я поскакала в обход обоза, огибая его широкой дугой, чтобы не заметили. Потом пустила Цагаана галопом, возвращаясь по следам армии, благо, они были хорошо видны на утоптанной земле – тысячи копыт оставили след, который не мог исчезнуть.

Догнала армию у холмов, где Тамерлан выбрал место для битвы. Хорошее место – с возвышенностью, с укрытиями из скал, с возможностью увидеть врага издали. Спряталась за скалами и стала ждать, сжимая поводья до боли в пальцах, чувствуя, как страх и любовь рвут душу на части.

Я видела, как выстраивается войско – темная линия всадников на фоне золотистой степи. Видела знамена с волчьими головами – символом рода Тамерлана. Видела его самого – в центре, на вороном коне, окруженного личной гвардией. Даже издали его фигура была узнаваема – гордая осанка, широкие плечи, голова, поднятая как у орла.

Китайцы появились в полдень, когда солнце стояло в зените, безжалостно обжигая землю своими лучами. Сначала это была лишь темная линия на горизонте, похожая на грозовую тучу. Но с каждой минутой она росла, приближалась, обретала форму.

Бескрайнее море людей в блестящих доспехах, с разноцветными знаменами, растянувшееся до горизонта. Колонна за колонной, шеренга за шеренгой – как будто весь Китай поднялся и двинулся в степь. Издалека они походили не на армию, а на движущийся город, на лавину, на неумолимую силу природы, которую невозможно остановить.

А наших было в пять раз меньше. Может, больше. Горстка храбрецов против целого моря врагов.

– Господи, – прошептала я, и губы мои дрожали, как в лихорадке. – Господи, защити его. Защити моего любимого. Не дай ему погибнуть. Возьми меня вместо него, если нужна жертва.

Слезы текли по лицу, но я даже не пыталась их вытирать. Какой смысл? Они все равно возвращались, неиссякаемые, как родник в горах.

Тамерлан сидел на своем вороном коне перед строем, неподвижный, как статуя. Даже отсюда я видела, как прямо он держится, как гордо поднята голова, как ветер играет с его волосами, выбившимися из-под шлема. Мой воин. Мой хан. Мой любимый. Единственный мужчина, ради которого я готова была умереть, не задумываясь.

Китайцы остановились на расстоянии полета стрелы, начали разворачиваться в боевой порядок. Их полководец – в золоченых доспехах, на белом коне, окруженный свитой – выехал вперед и что-то крикнул. Слов я не слышала, но смысл был ясен: сдавайтесь, и, возможно, мы сохраним вам жизнь.

Тамерлан ответил по-своему. Поднял саблю над головой и завыл – так, как воют волки перед охотой. Дико, протяжно, страшно. Звук, от которого кровь стыла в жилах и волосы вставали дыбом. И тысячи голосов подхватили этот вой, превратив степь в кипящий котел звуков, в симфонию ярости и отваги.

– Тэнгрийн нэрээр! – кричал Тамерлан, и голос его разносился над полем, как раскат грома. – Именем Неба!

– За Тамерлана! – орали воины, поднимая оружие к небу. – За степь! За свободу!

И началось.

Мир взорвался звуком, кровью, смертью. Китайцы двинулись первыми – медленно, организованно, как стальной каток, сминающий все на своем пути. Их было так много, что земля, казалось, прогибалась под их шагами.

А степняки ринулись навстречу – быстро, яростно, как степной ураган, как стая волков, бросающаяся на добычу. Они не боялись смерти, эти дети ветра и солнца. Они жили сегодняшним днем и были готовы отдать жизнь за свою свободу.

Столкновение было оглушительным. Лязг металла, крики людей, ржание лошадей слились в один сплошной рев, который, казалось, мог расколоть небо. Пыль поднялась столбом, закрыв половину поля, превратив битву в смутное мелькание теней, в хаос движения и смерти.

А я сидела на Цагаане, вцепившись в гриву, и плакала от ужаса, от бессилия, от невозможности помочь ему. Ногти впивались в ладони до крови, зубы кусали губы до солоного привкуса во рту, а из горла рвались всхлипы, которые тонули в грохоте битвы, никем не услышанные.

– Живи, – шептала я, как молитву, как заклинание, как обещание всем богам, в которых когда-либо верила. – Живи, мой дорогой. Живи, моя любовь. Я не переживу, если с тобой что-то случится. Я уйду за тобой, в какую бы тьму ты ни отправился.

Я выискивала его в гуще боя, напрягая зрение до рези в глазах. И находила – снова и снова, как будто какая-то невидимая нить связывала нас, позволяя чувствовать друг друга на расстоянии.

Тамерлан сражался впереди всех, как всегда. Его черный конь носился по полю, как призрак смерти, как воплощение ночного кошмара. А сабля в его руке блестела, как молния, разя врагов направо и налево. Вокруг него падали китайцы – один, другой, третий, десятый. Казалось, он неуязвим, как дух войны, как божество, спустившееся на землю, чтобы покарать врагов своего народа.

Но китайцев было слишком много. Слишком много, черт возьми! На каждого степняка приходилось пятеро врагов, а то и больше. Наши бились отчаянно, до последнего вздоха, но постепенно их оттесняли, окружали, рассекали на части. Я видела, как падают знакомые лица, как кони остаются без всадников, как знамена с волчьими головами клонятся к земле.

И с каждой минутой ужас в моей груди рос, разбухал, превращался в невыносимую боль, в предчувствие катастрофы, которую невозможно предотвратить.

– Нет, – стонала я, раскачиваясь в седле, как безумная. – Нет, не может быть. Он не может проиграть. Не он. Не мой Тамерлан. Не тот, кто никогда не знал поражений.

И тут случилось то, от чего кровь застыла в венах, а сердце, казалось, остановилось на миг, чтобы потом забиться с утроенной силой.

Группа китайских воинов прорвалась к тылу, туда, где стояли ханские знамена – священные символы власти и чести, которые нельзя было терять ни при каких обстоятельствах. А там, среди знаменосцев, я увидела знакомую фигуру.

Тамуджин.

Седой старик, изгнанный две недели назад, стоял среди врагов, одетый в китайские доспехи, с мечом в руке. Лицо его, даже на расстоянии, светилось торжеством и злорадством человека, дождавшегося мести.

– Предатель! – взвыла я так, что горло заболело, как будто его полоснули ножом. – Собачий сын! Сука степная! Изменник!

Крик мой потонул в шуме битвы, но ярость, охватившая меня, была столь сильной, что я забыла о страхе, о благоразумии, обо всем, кроме жгучего желания добраться до предателя и вырвать ему глотку голыми руками.

Тамуджин махнул рукой, указывая на знамена, и китайские воины ринулись туда, сметая немногочисленную охрану. Если они падут, если враги захватят ханские стяги – наши дрогнут, побегут, разбегутся как стадо, потеряв последнюю надежду.

Я не думала. Я действовала на инстинктах, на чистой ярости, на отчаянии загнанного в угол зверя. Пришпорила Цагаана и помчалась вниз, к месту боя, рыдая от ужаса и ярости, от понимания, что могу не успеть.

– Тамерлан! – кричала я, скача через поле битвы между трупами и ранеными, между сражающимися, между жизнью и смертью. – Предательство! Тамуджин с китайцами! Он привел их! Он предал тебя!

Голос мой был хриплым от крика, но я кричала еще громче, до боли в горле, до крови на губах, до звона в ушах.

Но Тамерлан был далеко, увлеченный схваткой с китайским военачальником в золоченых доспехах. Не слышал. Не видел угрозы, нависшей над самым сердцем его власти.

А враги уже подбирались к знаменам, теснили последних защитников, протягивали руки к священным символам.

Я влетела в их кольцо, как молния с ясного неба. Цагаан, мой верный друг, понял мое отчаяние, мою решимость. Он был боевым конем, хоть и не моим изначально. Знал, что делать. Сбил с ног двоих китайцев, копытами растоптал третьего, разметал остальных, прокладывая себе путь к знаменам.

Остальные обернулись на шум – и узнали. Узнали северную хатун, жену Тамерлана, которую считали колдуньей, демоницей, порождением злых духов.

– Северная ведьма! – закричал один из них, и в голосе его звучал суеверный ужас. – Убить ее! Убить немедленно!

Мечи поднялись, нацелились в меня, готовые пронзить, разрубить, уничтожить. Я видела смерть в их глазах, видела свой конец, но не боялась. Если суждено умереть – пусть будет так. Но я не отступлю, не сдамся, не предам того, кого люблю больше жизни.

И тут рядом взвился столб пыли – в схватку ворвался Тамерлан. Как он узнал? Как понял, что я здесь? Услышал мой крик? Почувствовал сердцем? Или просто оказался рядом по воле случая?

Он появился, как дух мести, как воплощение ярости степи, как карающий ангел из древних легенд. Сабля в его руке пела смертную песню, разя всех, кто посмел приблизиться к его жене, к его знаменам, к его чести.

– Алтан! – рычал он, рубя направо и налево с такой яростью, что кровь брызгала фонтаном, орошая землю, доспехи, лица. – Что ты здесь делаешь?! Я приказал тебе остаться в обозе!

– Тамуджин! – кричала я в ответ, показывая дрожащей рукой на старейшину, который пытался скрыться за спинами китайских воинов. – Он с китайцами! Предатель! Он привел их сюда! Он знает наши слабые места!

Тамерлан обернулся, увидел изгнанного старейшину среди врагов – и лицо его стало страшным. Таким, что даже мне, любившей его безумно, стало не по себе. Это было лицо не человека – демона, вырвавшегося из преисподней.

– Муухай новч! – выругался он, и слова эти звучали как проклятие, как обещание муки. – Гнусная сволочь! Червь! Ничтожество! Покажу тебе, что бывает с предателями!

Он рванул коня в сторону Тамуджина, и я поскакала следом, забыв обо всем, кроме жажды мести, кроме желания увидеть, как справедливость восторжествует. Но предатель увидел нас, испугался, начал отступать, прячась за китайскими воинами, которые закрывали его своими телами.

– Стой, сука! – орал Тамерлан, прорубаясь сквозь живую стену врагов. – Ответишь за предательство! Своей кровью заплатишь за каждого моего воина, павшего сегодня!

Мы гнались за Тамуджином через все поле битвы, между сражающимися, через груды тел и лужи крови, через смерть и боль. Тамерлан настигал его, сабля уже занесена для удара, который должен был отделить голову предателя от тела…

И тут я увидела.

Китайский лучник. Стоял на холме, целился в спину Тамерлану. Лук натянут до предела, стрела на тетиве, наконечник блестит в лучах солнца, обещая смерть. Еще мгновение – и полетит, найдет цель, оборвет жизнь самого дорогого мне человека.

Время остановилось. Мир сжался до этого единственного момента, до точки, где сходились все линии судьбы. Я видела все с невероятной ясностью – лучника в красных доспехах, его сосредоточенное лицо, стрелу, готовую сорваться с тетивы, спину моего любимого, ничего не подозревающего, занятого только погоней за предателем.

– БЕРЕГИСЬ! – завопила я так, что кровь хлынула из горла, и голос сорвался, превратившись в хрип. – ЛУЧНИК! СЗАДИ!

Я бросилась между Тамерланом и лучником, раскинув руки, готовая принять стрелу на себя, готовая умереть вместо него. В этот момент я не думала о боли, о смерти, о том, что будет потом. Только о том, что не могу потерять его, не могу позволить ему умереть, когда могу что-то сделать.

Стрела просвистела рядом с ухом, такая близкая, что я почувствовала движение воздуха на щеке. Вторая – пробила рукав, оцарапав кожу, но не причинив серьезного вреда. А третья…

Третья нашла цель.

Не в меня. В него.

Тамерлан обернулся на мой крик – и стрела вошла ему в спину, между лопаток, где доспех был тоньше. Не в сердце, не в смертельное место, но глубоко, слишком глубоко. Он зашатался в седле, выронил саблю, и лицо его исказилось от боли и удивления.

– НЕТ! – вопль, что вырвался из моей груди, не был человеческим. Это кричала сама душа, разрываясь пополам от невыносимой боли и отчаяния. – НЕТ! НЕТ! НЕТ!

Я бросилась к нему, подхватила, не дала упасть на землю, которая уже была напоена кровью сотен павших воинов. Кровь текла из раны, горячая, алая, густая, пропитывая мои руки, одежду, волосы. Пачкая все вокруг этим страшным, непоправимым багрянцем.

– Алтан, – прошептал он слабо, и каждое слово давалось ему с таким трудом, что сердце разрывалось от жалости и боли. – Глупая… зачем… предупредила… Лучше бы… не знал…

– Молчи! – рыдала я, прижимая его к себе так крепко, как будто могла удержать его жизнь силой объятий, не дать душе покинуть тело. – Не говори! Не смей говорить! Береги силы! Ты будешь жить, слышишь? Будешь жить!

Слезы лились потоком, смешиваясь с его кровью, с пылью, с потом битвы. Весь мир сузился до его бледного лица, до его затрудненного дыхания, до его глаз, в которых медленно гасла жизнь.

– Сейчас все будет хорошо, – лепетала я сквозь всхлипы, как ребенок, как безумная, как человек, отказывающийся верить в реальность. – Я вылечу тебя. Найду лекаря. Самого лучшего. Ты будешь жить. Слышишь? Ты будешь жить! Я не позволю тебе умереть! Не позволю!

Но я видела – рана была тяжелой. Очень тяжелой. Стрела вошла глубоко, задела что-то важное, жизненно необходимое. Из углов рта сочилась кровь, а дыхание становилось все более поверхностным, прерывистым, болезненным.

– Не смей! – кричала я, тряся его, как будто могла встряхнуть обратно жизнь, которая утекала с каждой каплей крови. – Не смей меня оставлять! Что я буду делать без тебя? Как я буду жить? Ради чего?

Вокруг нас бушевала битва, но я видела только его лицо – бледное, с закрытыми глазами, с губами, что шептали что-то на родном языке, обращаясь то ли ко мне, то ли к богам, то ли к предкам, ждущим его на небесных пастбищах.

– Держись, – умоляла я, целуя его лоб, щеки, губы, пытаясь вдохнуть в него свою жизнь, свою силу, свою волю к существованию. – Прошу тебя, держись. Не оставляй меня одну. Я не переживу. Ты слышишь? Я умру без тебя! Просто перестану дышать! Просто откажусь жить в мире, где тебя нет!

Он открыл глаза, посмотрел на меня – и улыбнулся. Слабо, печально, но улыбнулся. Как будто видел что-то, недоступное моему взору, что-то прекрасное и светлое посреди всего этого ужаса.

– Би… би чамайг үзэж байна, – прошептал он, и каждое слово было болью, было усилием, было последней данью любви. – Вижу тебя… моя алтан… самое… красивое… что было в жизни… Спасибо… за все…

– Не говори так! – закричала я до боли в горле, до хрипоты, до потери голоса. – Ты будешь жить! Слышишь? Будешь жить! Я приказываю! Я – твоя жена! Я не разрешаю тебе умирать! Не позволяю! Запрещаю!

Но силы уходили из него, как вода из треснувшего кувшина – медленно, неумолимо, безвозвратно. Дыхание становилось все слабее, все поверхностнее, все реже. Пульс под моими пальцами бился все медленнее, все неувереннее, словно сердце забывало, как нужно работать.

– Увези… меня… домой, – попросил он еле слышно, и голос его был подобен шороху листьев под ветром. – На… нашу… землю… Не хочу… лежать… на чужбине…

– Увезу, – пообещала я сквозь слезы, что душили меня, перехватывали горло, мешали дышать. – Обязательно увезу. Но ты будешь жить. Ты будешь жить рядом со мной. Мы вернемся домой вместе. Вместе, слышишь? Я не отпущу тебя! Никогда не отпущу!

Воины окружили нас, оттесняя китайцев, защищая своего предводителя и его жену последними силами. Кто-то принес носилки, сделанные из плащей и копий, осторожно переложили Тамерлана. А я шла рядом, держа его руку, сжимая ее так крепко, как будто могла передать ему свою жизнь через прикосновение, через тепло своего тела, через силу своей любви.

– Не отпускай меня, – шептала я, склонившись над носилками, не замечая ничего вокруг – ни битвы, ни смерти, ни опасности. – Пожалуйста, не отпускай. Я ничто без тебя. Ничто. Пустая оболочка. Тень. Не человек.

Битва была проиграна. Без Тамерлана воины дрогнули, начали отступать, теряя последнюю надежду. Китайцы наседали, но не преследовали – довольно было того, что смертельно ранили степного предводителя, сломили хребет сопротивления, уничтожили душу степного народа.

Мы отошли к холмам, разбили лагерь. А Тамерлан лежал в шатре, между жизнью и смертью, и я не отходила от него ни на шаг, ни на секунду. Не ела, не спала, не отвечала на вопросы. Только держала его руку и молилась всем богам, каких знала – своим и чужим, добрым и злым, старым и новым.

Лекари делали что могли, но все понимали – рана слишком тяжелая. Стрела задела легкое, повредила что-то внутри, отравила кровь. Жить оставались дни, может быть, часы. Я видела это в их глазах, слышала в их шепоте, чувствовала в их прикосновениях – бережных, осторожных, почти ритуальных, как прикасаются к мертвым.

– Алтан, – позвал он меня ночью, когда лагерь затих, когда даже стоны раненых стали тише, словно сама смерть ходила между шатрами, собирая свою жатву.

– Я рядом, – ответила я дрожащим голосом, беря его руку – холодную, слабую, бессильную. – Всегда рядом. Никуда не ухожу. Не оставлю тебя.

– Помнишь… что просил? – каждое слово давалось ему с таким трудом, что было больно слушать, больно видеть эту борьбу за каждый вдох, за каждый звук.

– Помню. Увезу тебя домой. В степь. Где ты родился. Где каждый камень знает твое имя.

– Хорошо… – он слабо сжал мои пальцы, и в этом пожатии было больше любви, чем во всех словах мира. – И еще… не горюй… долго… Найди… счастье… Живи… за меня…

– Не говори глупостей! – взвыла я, сжимая его руку до боли, до хруста костей, словно могла удержать его физически, не дать уйти туда, откуда нет возврата. – Какое счастье? Какая жизнь без тебя? Ты – мое счастье! Ты – моя жизнь! Без тебя я просто кусок мяса! Живой труп! Пустота!

Но мы оба знали – он не поправится. Не выживет. Не встанет завтра с ложа болезни, чтобы снова повести своих воинов в бой, чтобы снова обнять меня, чтобы снова смеяться и любить.

Он умирал. И я могла только держать его руку, плакать над ним и смотреть, как жизнь медленно покидает самого дорогого человека на свете, как гаснет огонь в его глазах, как остывает тело, еще недавно полное силы и страсти.

– Би чамд үүрд дурлана, – прошептал он, и это были последние слова, что я услышала от него в сознании. Последний подарок, последнее признание, последняя клятва. "Я люблю тебя вечно". На языке, который был чужим для меня когда-то, но стал родным благодаря ему.

А я сидела над ним всю ночь, гладила его волосы, шептала слова любви и молилась всем богам, чтобы они взяли мою жизнь вместо его. Чтобы позволили поменяться местами. Чтобы дали еще один день, еще один час, еще одну минуту вдвоем.

Но боги не слушали. Или слушали, но молчали, не отвечая на мольбы смертной женщины, потерявшей смысл существования.

А за стенами шатра плакала степь, оплакивая своего сына. Ветер выл в травах, как раненый зверь. Тучи закрыли звезды, словно сам Тенгри отвернулся от своих детей. Мир погружался во тьму, в холод, в безнадежность.

И я плакала вместе с ним – навзрыд, до боли в груди, до крови в горле, до того, что слезы иссякли, а остался только сухой, мучительный спазм, похожий на агонию умирающего.

Моя любовь умирала. И часть меня – лучшая, светлая, живая – умирала вместе с ним, оставляя лишь оболочку, лишь тень, лишь воспоминание о женщине, которая когда-то умела любить и быть счастливой.