Глава 10

Утро встало над степью кровавым, будто небо истекало, не в силах больше смотреть на то, что творится под его сводом. Солнце поднималось не как благословение, а как приговор – красное, злое, оно жгло глаза и обещало день, полный боли. Ветер гнал по траве тени облаков, но даже они казались тёмными, зловещими, как предчувствие беды.

Я сидела в шатре, завернувшись в шкуры, что пахли дымом и чужим потом, и слушала звуки просыпающегося стана – лай собак, ржание коней, грубые голоса мужчин, что уже готовились к новому дню войны. Где-то скрипели повозки, звякало оружие, кто-то затягивал протяжную степную песню – обычная утренняя суматоха кочевого стана.

Но что-то в воздухе было не так. Чувствовалось напряжение, словно натянутая тетива лука. Воины говорили тише обычного, движения их были осторожными, настороженными. И в этой настороженности чувствовался страх.

Всю ночь после его вчерашнего визита я не спала. Сидела в углу, сжимая кинжал Саргаты – тот самый, что она оставила мне в качестве искушения, – и чувствовала, как на коже ещё горят следы его взгляда. Как будто он оставил на мне клеймо – невидимое, но жгучее, напоминающее: ты под моим прицелом.

Вчера он вошёл в мой шатёр как хозяин в свой дом. Смотрел на меня долго, молча, изучающе. Потом произнёс только одно слово: "Завтра" – и ушёл. Но в этом слове было столько обещаний, что кровь застыла в жилах.

Завтра что? Завтра он возьмёт меня силой? Завтра начнёт ломать мою волю? Завтра покажет, что я всего лишь вещь в его руках?

Я провела ночь, готовясь к худшему. Проверяла остроту кинжала, прикидывала, куда лучше ударить, чтобы нанести максимальный ущерб. Думала о том, хватит ли у меня духа повернуть клинок против себя, если он попытается сделать со мной то, что делают с пленницами.

"Господи, – молилась я в темноте, – дай мне силы не сломаться. Дай мне умереть с честью, если придётся умирать."

Но молитвы не унимали дрожи в руках. Не избавляли от страха. Не заглушали голоса в голове, что шептал: "А что, если он не собирается убивать? Что, если у него другие планы?"

А утро принесло нечто страшное.

Сначала я услышала крики. Не радостные боевые клики, не команды командиров – а что-то другое. Полные боли и ужаса звуки, от которых кровь стынет в жилах. Что-то происходило в стане, что-то, от чего даже привычные к жестокости воины цепенели.

Через полог доносился шум – топот ног, возбуждённые голоса, лязг оружия. А над всем этим – протяжный вой, похожий на плач раненого зверя. Человеческий голос, доведённый до предела боли.

Любопытство заставило меня подойти к краю шатра и приподнять полог. То, что я увидела, заставило сердце екнуть и провалиться в пятки.

В центре стана образовался круг. Воины стояли плотной стеной, но я видела между их спинами происходящее. И это зрелище навсегда врезалось в память.

Молодой воин – тот самый, что вчера пытался подать мне воду, когда я проходила мимо коновязи. Совсем мальчишка, лет восемнадцати, с добрым лицом и честными глазами. Он стоял посреди круга, образованного соплеменниками, и уже одна рука его висела неестественно, согнутая под страшным углом.

Лицо было белое, как полотно, губы сжаты до крови, чтобы не закричать от боли. Пот градом катился по лбу, но парень держался – не плакал, не молил о пощаде. Только глаза… в глазах была такая мука, что смотреть было невозможно.

Рядом с ним стояли двое здоровенных воинов – палачи по приказу хана. В руках у одного была дубина, у другого – что-то вроде молота. Они работали методично, без злости, как мясники на бойне.

Хан стоял в стороне, спокойный, как каменный идол. Не он сломал руку – это сделали по его приказу, тихо, без лишнего шума, пока я спала в неведении. Но теперь он демонстрировал результат всему стану, как урок, который должен запомнить каждый.

– Боль уходит, – сказал он негромко, но голос его разносился по стану, как удары похоронного колокола. – А урок остаётся навсегда.

Он повернулся, окинул взглядом собравшихся воинов, и все, до единого, опустили головы. Даже самые бывалые, покрытые шрамами ветераны, избегали его взгляда.

– Пусть каждый запомнит, – продолжал хан, и в голосе его звучала сталь. – То, что принадлежит мне, неприкосновенно. Кто посмеет протянуть руку к моему имуществу – потеряет эту руку. И не только её.

Он кивнул палачам. Те выволокли вперёд тяжёлую колоду – кусок дерева с выемкой посередине, явно предназначенный для одной цели.

– Отрубить ему руки! – приказал хан тем же спокойным тоном, каким заказывают еду. – Сейчас! При всех!

– Нет… Нет! – закричал несчастный, и голос его сорвался на визг отчаяния. – Хан, пощади! Я не хотел… я только воды дать…

Но его уже хватали, тащили к колоде. Парень сопротивлялся отчаянно, как загнанный зверь, но силы были неравны. Его прижали к земле, затем с силой ударили по затылку – он обмяк, но сознания не потерял.

Руку положили на колоду. Взмахнули топором…

Меня стошнило. Прямо здесь, у входа в шатёр, на глазах у всех. Желудок вывернулся наизнанку, а перед глазами поплыли чёрные круги. Но оторваться от происходящего не могла – смотрела, как завороженная, на эту живую демонстрацию его власти.

Крик парня был нечеловеческим. Он выл, как раненый волк, а кровь хлестала из культи, пачкая землю и одежду палачей. Но они уже тащили вторую руку к колоде.

– Довольно! – не выдержала я и выскочила из шатра. – Хватит! Он же умрёт!

Воины расступились, глядя на меня с изумлением и страхом. А хан медленно повернулся в мою сторону. И улыбнулся – холодно, торжествующе.

– А, сайхан, – произнёс он с довольством. – Как раз вовремя. Урок ещё не закончен.

Он кивнул палачам. Второй удар топора прозвучал как гром. Парень потерял сознание – от боли, от потери крови, от ужаса. А может, от милости божьей, что не заставила его видеть собственные отрубленные руки.

Я шмыгнула в шатер. Запахнула вход и прижала руки к бешено бьющемуся сердцу.

Полог распахнулся резко, властно, и он вошёл. В свете утреннего солнца он казался ещё больше, ещё опаснее. На его одежде были пятна крови – не его крови, а того несчастного парня. И он не пытался их скрыть. Наоборот – носил как украшение, как напоминание о своей власти.

Взгляд его был тяжёлый, голодный, как у хищника, что долго выслеживал добычу и наконец загнал её в угол.

– Видела? – спросил он ещё раз, закрывая за собой полог.

Я всё ещё молчала, прижавшись к дальней стене шатра. Хотелось спрятаться, исчезнуть, провалиться сквозь землю – куда угодно, лишь бы не видеть его довольного лица.

– Видела, – повторил он терпеливо. – Хорошо. Значит, поняла урок.

Подошёл ближе, и я почувствовала его присутствие всем телом – как удушающее тепло, как надвигающуюся грозу. От него пахло кровью, потом, кожей – запахи войны и смерти, что следовали за ним, как тень.

– Это был добрый мальчик, – сказал он задумчиво, словно рассуждая о погоде. – Храбрый. Из тех, кто умирает за товарищей. В бою он мог бы стать хорошим воином. Жаль было его калечить.

– Тогда зачем? – вырвалось у меня, и голос прозвучал хрипло от ужаса.

– Чтобы ты поняла цену чужого сострадания, минии дагина, – ответил он, и незнакомое словосочетание прозвучало как ласка и угроза одновременно. – Каждый, кто попытается тебе помочь, заплатит. Кровью. Болью. Жизнью.

"Минии дагина" – "моя дорогая", как я поняла уже. Но в его устах это звучало как клеймо, как печать собственности.

Он протянул руку и коснулся моей щеки. Я дёрнулась, но некуда было отступать – за спиной была стена шатра. Он поймал моё лицо в ладони – крепко, но не больно. Большие, сильные руки, покрытые шрамами и мозолями, но удивительно тёплые.

– В следующий раз это будут не руки, – прошептал он, приближая лицо к моему. – Это будет жизнь. Понимаешь?

Дыхание его щекотало мою щёку. От него пахло чем-то пряным – то ли специями, то ли травами, что курили степняки. И ещё – мужчиной, силой, опасностью.

Я хотела оттолкнуть его, но его большие пальцы начали медленно поглаживать мои скулы. Нежно. Почти ласково. И от этого контраста – между жестокостью его слов и мягкостью прикосновений – по телу побежали мурашки.

– Ты дрожишь, – заметил он с удовлетворением. – От страха? Или от чего-то ещё?

Его руки скользнули к моей шее, пальцы зарылись в волосы у затылка. Он притянул меня ближе, так близко, что я чувствовала тепло его тела, биение его сердца – сильного, уверенного.

– Всё, что касается тебя, принадлежит мне, – шептал он, губы почти касались моего уха. – Твоя еда, твоя одежда, твой сон. Твоё дыхание. Твои слёзы. Твоя ненависть.

Голос его был тихим, гипнотическим. От него кружилась голова, путались мысли. А руки… руки делали такие вещи, что тело начинало предавать разум.

Одна рука осталась в моих волосах, массируя затылок, а другая медленно скользнула вниз, к горлу, к ключицам. Прикосновения были лёгкими, едва ощутимыми, но они жгли кожу, как раскалённое железо.

– И твоё тело, сайхан, – добавил он, и это слово прозвучало как мёд с ядом. – Каждый дюйм. Каждая складочка. Всё будет моим.

Пальцы его проследили контур плеча через тонкую ткань платья, спустились ниже. Я хотела вырваться, но тело предало меня. Вместо того чтобы оттолкнуть его, я застыла, как кролик перед змеёй.

– Ты чувствуешь это, – прошептал он с торжествующей усмешкой. – Чувствуешь, как тело откликается, несмотря на то, что разум протестует.

Его губы коснулись моей шеи – сначала лёгкий, почти невесомый поцелуй, потом другой, третий. Каждое прикосновение было как искра, поджигающая что-то глубоко внутри. Что-то тёмное, первобытное, чего я не понимала и боялась.

– Нет, – выдохнула я слабо. – Не… не трогай…

– Ах да, алтан, – прошептал он между поцелуями, и незнакомое слово звучало как заклинание. – Сопротивляйся. Мне это нравится.

Его рука легла на мою грудь поверх платья, и я невольно вздрогнула. Прикосновение было дерзким, властным, но удивительно нежным. Пальцы медленно поглаживали, заставляя сосок напрячься под тонкой тканью, и волна жара прокатилась по всему телу.

– Твоё тело умнее твоего разума, – прошептал он, губы скользнули к основанию шеи. – Оно уже знает, кому принадлежит.

Я попыталась оттолкнуть его, но руки словно налились свинцом. А он продолжал ласкать, гладить, целовать – каждое движение рассчитано, выверено, направлено на то, чтобы сломить последние остатки сопротивления.

Пальцы сжали кончик груди через ткань и начали медленно тереть, так что соски заныли и загорели, а что-то странное отозвалось между ног – пульсирующее, жгучее ощущение, от которого хотелось сжать бёдра и застонать.

– Би чамайг дурлаж байна, – прошептал он на своём языке, и хотя я не понимала слов, интонация была ясна как день. – Скоро ты сама протянешь ко мне руки. Сама попросишь больше.

Его пальцы скользнули вниз, задрали подол платья и вместе с тканью исподнего сжали то место между ног, что теперь пульсировало и горело. Потирая через ткань, он нашёл особенно чувствительную точку, и по телу прошла такая волна наслаждения, что я едва удержалась на ногах.

Дыхание сбилось, сердце заколотилось, как птица в клетке. Мир закружился, и единственной точкой опоры остались его руки.

– Никогда, – прохрипела я, но голос дрожал, выдавая смятение.

– Минии дагина, – прошептал он с усмешкой. – Посмотрим.

Он продолжал ласкать, и я чувствовала, как тело предаёт разум, как в глубине живота разгорается странный, жгучий огонь. Это было неправильно, мерзко, унизительно – но тело не желало слушать доводы рассудка.

– Псина степная, – выдохнула я, пытаясь собрать остатки ярости.

– Тамерлан, сайхан, – поправил он весело. – И скоро ты будешь кричать это имя совсем по другому поводу.

Его губы снова нашли мою шею, поцелуи стали жарче, настойчивее. А рука… рука делала такие вещи, что мысли путались, а дыхание превращалось в прерывистые всхлипы.

Он резко задрал платье выше, коснулся голой плоти, раздвинул нижние губы и нашёл тот узелок, что так яростно пульсировал. Сдавил между подушечками пальцев, начал перекатывать, и я зашлась в диком стоне, содрогаясь от невыносимых, сладких и бешеных судорог экстаза.

Весь мир исчез. Остались только его руки, его губы на моей шее, волны наслаждения, что накрывали меня одна за другой. Я закатила глаза, вцепилась когтями в его руку и кричала – не слова, а что-то первобытное, животное.

Сволочь… псина… псинаааа… я боже что он делает со мной…

Когда волны схлынули, я тяжело дышала, откинувшись на стену шатра. Губы пересохли, тело дрожало от последствий того, что он со мной сделал. А он стоял рядом и смотрел с таким довольством, словно только что совершил великое дело.

– Урок усвоен? – прошептал он мне в ухо.

Я молчала, не доверяя голосу. Что я могла сказать? Что он прав? Что моё тело действительно предало меня? Что я получила наслаждение от рук своего мучителя?

– Усвоен, – ответил он сам за меня, поглаживая мою растрёпанную голову. – Теперь ты знаешь цену чужого сострадания. И знаешь, что твоё тело уже наполовину моё.

Он отстранился, но не сразу. Ещё мгновение смотрел мне в глаза с таким довольством, словно уже выиграл войну. Потом медленно убрал руки, поправил мне платье, отступил на шаг.

– Жди меня, алтан, – сказал он у выхода. – Скоро я вернусь закончить урок.

И ушёл, оставив меня наедине с собственным стыдом и смятением.

Я рухнула на шкуры, обхватила себя руками. Тело всё ещё помнило его прикосновения, всё ещё дрожало после того экстаза, что он мне подарил. Между ног пульсировало странное, жгучее тепло, от которого хотелось то ли кричать, то ли плакать.

– Сука, – прошептала я себе. – Сука проклятая.

Но проклинала уже не только его. Проклинала и себя – за то, что тело предало разум. За то, что начинало хотеть того, чего хотеть не должно было.

За то, что в глубине души я уже ждала его возвращения.

Ждала и боялась одновременно. Потому что знала – в следующий раз он зайдёт ещё дальше. В следующий раз заберёт у меня ещё больше. И я не была уверена, что смогу сопротивляться.

А за стенками шатра лежал израненный парень, которому отрубили руки за то, что он посмел проявить ко мне сострадание. И эта мысль была хуже любых пыток.

Я принесла ему беду. Своим существованием, своим присутствием в этом стане. И теперь его кровь была на моих руках.

Как и кровь всех остальных, кто ещё попытается мне помочь.