Глава 2. Откровение Хромуса

Глава 2. Откровение Хромуса

Мысль о том, что мои ноги выставлены на всеобщее обозрение, казалась сейчас кощунственной нелепостью. Мёртвым уже всё равно, те, кому удалось помочь, укутаны в коконе целительного сна, а авангардные дружинники, словно разъярённые псы войны, догрызали остатки обезумевших магуров в зияющей пасти разлома. Медики, ангелы во плоти, самоотверженно сражались за каждую отнятую у смерти секунду.

Подойдя к машине, я робко постучала в стекло. В ответ раздался едва уловимый писк перепуганной Глафиры, словно мышиный шорох в ночи.

— Глаш… Открой…, — добавила я усиления в голос, прибегнув к своим биомантическим возможностям. Дар, как ни крути, штука удивительная.

Едва створка двери приоткрылась, и Глаша увидела меня, всю перепачканную кровью, мгновенно издала какой-то нечленораздельный звук и судорожно зажала рот ладонью, расширив глаза от ужаса.

— Тише… Не кричи… Ребёнок спит, — прошептала я устало, и, опустившись на сиденье, закрыла глаза, словно захлопнула дверь в мир кошмаров.

— Давайте мне маленького, а сами прилягте, отдохните, — защебетала она, словно перепуганная пташка, и я покорно отдала ей свою бесценную ношу.

Как только голова коснулась чего-то мягкого, я мгновенно провалилась в бездну сна. В кошмарах зеленокожие магуры, швыряли мою истерзанную плоть из стороны в сторону, словно я была мячиком. Они оглушительно рычали и что-то невнятно бормотали. В какой-то момент монстры выпустили меня из своих холодных лап, и я с оглушительным стуком рухнула на что-то твёрдое.

Распахнув глаза, я несколько мучительных мгновений пыталась понять: где я, кто я, и что вообще происходит. Заметив светлую шевелюру "Володи", выдохнула с облегчением и перевела взгляд на Глашу.

Девушка сидела, словно привидение, бледная как полотно, прижимая к себе младенца и тихонько напевая что-то невразумительное. Я неоднократно замечала её панический страх перед "Володей". Неужели её подсознание что-то чувствует? Интуиция, словно древний зверь, всегда знает правду.

Когда нас швырнуло в очередной ухаб, словно в пасть разъяренного чудовища, терпение мое лопнуло, как мыльный пузырь: "А почему не по дороге, Володя? Мы что, грибы тут собираем?"

— Главную трассу на Москву перекрыли. Очищают дорогу от недавнего побоища. Я пытаюсь выползти на другую дорогу, — огрызнулся мой водитель, не сводя глаз с буйства красок поля.

Ребенок пискнул, словно мышонок, угодивший в капкан. Я моментально нырнула в его крохотное тельце с диагностическим импульсом. Ответ пронзил меня, как осколок льда: голод! Двухмесячное создание требовало пищи, иначе разразится криком, способным разорвать тишину на тысячу осколков. Можно было усыпить, конечно, но такому ангелочку нужно топливо жизни.

— Володь… Нам бы в деревню какую заскочить… Малыша покормить, да и мне бы смыть с себя эту дорожную скверну, переодеться во что-то человеческое. Чувствую себя, словно из ящика Пандоры вылезла.

— Говорил же тебе, сиди в машине! Видно, шило в твоей пятой точке покоя не дает. Все ищешь, куда бы вляпаться! А схватил бы тебя вожак, что тогда? — пророкотал он, словно гром, повернувшись, испепелил меня взглядом, полным бушующего пламени.

— Ах, надо же! Благодетель выискался, — огрызнулась я, бросая колкий шип в его сторону. — Сам бы сидел и бдил, словно коршун?... Да ни за что! Помчался, мечом как ветряная мельница махать, герой доморощенный.

Тяжелый вздох, словно стон раненого зверя, заполнил салон. Хромус вновь устремил взгляд в окно, на бескрайнее море цветущего разнотравья, где ветер играл волнами, словно на полотне безумного художника.

— Прости… Испугался за тебя, — глухо отозвался он, словно с трудом вырывая слова из самой груди. И тут же, как струна натянутая, выпрямился, словно почувствовал приближение бури, когда выехал на проезжую дорогу.

Минут через двадцать, словно призрачные миражи, на горизонте замаячили крыши домов. И вот, спустя мгновение, мы въехали в поселение с одной-единственной улицей, словно нить, нанизывающей редкие бусины домов. Маленькое, неказистое, но среди людей, а не клыкастых тварей. Заметив стайку мальчишек, играющих прямо посреди дороги, "Володя" притормозил машину и, открыв дверь, протрубил:

— Эй, соколята! Не подскажете ли, други, нет ли здесь мамки, что младенца грудью кормит, молоком своим поит?

Дети переглянулись, словно стайка перепуганных воробьев. Некоторые, словно громом пораженные, застыли с разинутыми ртами, зачарованно глядя на невиданное чудо техники.

— Вань… Ты чего как рыба об лед? — толкнул плечом один из мальчишек, стоящего особняком Ваню. — У тебя же мамка Тоньку еще титькой балует.

"Володя" приветливо распахнул дверцу.

Малец замялся, словно загнанный в угол зверек, дрожа всем телом. Дружки, галдящие как воронье на ветке, бесцеремонно подтолкнули его, и вот он уже сидел на переднем сиденье, словно мышонок в когтях кота, дыша прерывисто и робко.

Дом чубатого беглеца оказался последней избой в этой богом забытой деревушке, хилой и покосившейся, словно старуха, доживающая свой век. Выскочив из машины, мальчишка пулей сорвался с места, его босые ноги, словно два молоденьких зайца, замелькали по утоптанной тропинке, ведущей к жилищу, и в одно мгновение он растворился за дверью. Не дожидаясь, когда выползут хозяева, мы двинулись следом.

Миновав темные, пропахшие землей сени. Хромус, склонившись, словно кланяясь нищете, распахнул деревянную, некрашеную дверь, переступил порог. Я вошла за ним, словно тень, а следом, неслышно ступая, проскользнула Глаша.

— Доброго дня, хозяюшка, — проговорил "Володя", в его голосе звучала патока доброты, он слегка склонил голову в приветствии.

Селянка, словно изваяние, застыла возле беленой печи, ее глаза расширились от изумления, словно у совы, застигнутой врасплох.

Большая горница была убрана с той тщательностью, на какую способна лишь бедность. Посредине стоял стол, словно алтарь, вокруг него – лавки, будто стражи. У окна – стол поменьше, накрытый цветастой скатертью, с табуретками. В одном углу, словно сокровищница, возвышались два сундука, слева от двери, на импровизированной вешалке из забитых в бревна гвоздей, висела одежда. Два окна украшали ситцевые занавески, пропускавшие скупой свет, а на полу лежали две тканые дорожки, словно островки тепла в океане холода.

— Доброго дня, хозяюшка, — прокашлявшись, вновь произнес «Володя». — Простите за незваный визит. Беда настигла нас на пути в Москву. Случился прорыв тварей из разлома. Чудовища учинили несусветное. Много убитых, раненых… Нам чудом удалось спастись. И вот… подобрали малютку, покормить бы его.

— Ах! — Миловидная женщина вскрикнула, зажав рот ладонью. — Где же его мать?!

— Успокойтесь… Мать жива. Прибыли дружинники и целители, всех раненых спешно доставляют в столицу, — коротко отрезал он и добавил: — Моя госпожа помогала раненым, платье испачкала. Не найдется ли у вас теплой воды обмыться?

Селянка колебалась недолго. Подбежав к Глаше, она осторожно взяла из ее рук кричащего младенца, тихо приговаривая: «Ну, маленький… Сейчас, сейчас я тебя покормлю…» И, бросив строгий взгляд на застывшего с открытым ртом сына, прикрикнула: «Ты слышал?! Проводи госпожу в баню, вода еще теплая со вчерашнего дня».

Добрая селянка, скрылась за занавеской, стала угощать нашего проголодавшегося крикуна.

А малец, словно юркий мышонок, проводил нас с Глашей в баню. Чиркнул спичкой о лучину и стрелой вылетел наружу, наверняка помчался к ребятам, чтобы поделиться новостями.

Баня оказалась тесным, полумрачным чревом, в самом центре которого возвышалась каменная печь. В спертом воздухе густо витал запах сажи и запаренных веников, терпкий и обволакивающий.

Я, робко опустилась на лавку, опасаясь замарать спину о почерневшие от копоти бревна. Глафира, поставив рядом со мной щербатый железный тазик, торопливо принялась наполнять его теплой водой из чугунного нутра печи. Служанка, проворно раздела меня, схватила выпачканное платье и, небрежно бросив его на соседнюю лавку, проговорила: — Я мигом в машину, за чистым бельем да корзиной с едой, Марьюшка от щедрот своих всяких яств нам в дорогу наложила.

Я молча кивнула, подхватила легкий деревянный ковшик и стала плескать на себя теплую воду. Вода, словно живая, смывала усталость, вытягивала ее из самого нутра. Я особенно тщательно терла засохшую на руках кровь. Когда вернулась Глафира, вода в тазике уже иссякла.

— Банных полотенец мы в спешке не захватили, — виновато пролепетала девушка. — Вот, сорочку взяла, у вас их много. Приедем в Москву, отстираю.

— Не стоит ничего забирать, — устало ответила я, вытирая лицо и встряхивая мокрые волосы. — Оставим здесь. Пусть хозяйка сама решает, что с этим тряпьем делать.

Глафира бросила жадный, завистливый взгляд на белоснежную сорочку, украшенную по лифу тончайшим кружевом. Вздохнув, принялась помогать мне, одеваться.

Теплота парной не оставила после себя ни капли истомы, лишь одно неудержимое желание – рухнуть в постель, укрыться с головой одеялом и провалиться в безмятежный сон. Увы, блаженным грезам не суждено было сбыться – нужно было возвращаться в дом, а впереди еще дорога.

Когда мы вошли, Володя опустил плетеную корзину на лавку и принялся извлекать из её недр снедь, бережно укутанную в льняные полотенца: пахучие сыры, лоснящиеся от копчения колбасы, хлеб и румяные пирожки.

— Госпожа… Глафира… Присаживайтесь, откушайте чего-нибудь. Дорога дальняя, — произнес он тоном, не терпящим возражений, и я без пререканий последовала его совету.

Едва я примостилась на лавке и успела надкусить румяный пирожок, как из темных углов избы, словно грибы после дождя, стали появляться детские лица. Мал мала меньше – только колпачков, как у гномов, не хватает.

— А вы чего тут вылупились? Я вам что говорила! — рявкнула на них хозяйка избы, нахмурив брови.

— Не нужно кричать, — одернула её. – Идите-ка лучше к столу, — позвала я ребят и, дабы убедить их в серьезности своих намерений, подняла над головой кольцо копченой колбасы, подразнив аппетитным ароматом.

От такого угощения не отказался ни один ребенок. Мигом заняв свободные места на лавке, притихли, уставившись на меня настороженными, любопытными глазами.

— Так и останетесь голодными, если только смотреть будете, — поддразнила их я, заметив, как дрогнула рука самого старшего, потянулась к аппетитному колбасному кольцу.

Он схватил его и тут же начал разламывать на ровные части. Мой аппетит мгновенно пропал. Медленно пережевывая сдобу с мясной начинкой, от нечего делать, пересчитала детвору. Девять душ, словно сотканных из одного лучика солнца. Сероглазые, светловолосые, с вздернутыми, курносыми носиками – удивительно похожие друг на друга. Красота! Сердце трепетало от восторга – всегда мечтала о такой ораве братьев и сестер.

За пять минут детвора, словно саранча, смела со стола все угощение и теперь, с невинными, светящимися от сытости глазами, смотрела на меня.

— Простите, ребята, добавки нет, — виновато развела я руками. — Знала бы, что такая оказия с нами приключится, набила бы чемоданы колбасой, а не тряпками.

Я бросила взгляд на Глафиру, мол, пора и честь знать. Девушка поняла меня без слов, приподнялась с лавки, я – за ней. Но не успели мы и шагу ступить, как в дом, словно вихрь, ворвался глава этого многочисленного семейства. А за ним, хвостиком, пристроился чубатый мальчишка. Отца привел. Молодец, малый.

— Здравствуйте, — выдавила я после короткой неловкой паузы, вновь опускаясь на лавку.

— Доброго дня, — ответил он, бросая настороженный взгляд с жены на меня и на «Володю», что сидел у окна.

А тот не растерялся. Поднялся, направился к хозяину и, протянув руку, произнес: — Володя.

Мужчины обменялись рукопожатием, и повисла тягучая тишина.

— Пожалуй, нам пора. Спасибо за гостеприимство, хозяева, — бодро сказала я, поднимаясь с лавки в очередной раз. Ребятня, словно испуганные воробьи, мигом сорвалась с места и гурьбой помчалась к двери. — Стоять! — едва успела крикнуть им вслед. А причиной моего поступка стал мальчонок, отставший от братьев, лет трех от роду. Он переваливался при ходьбе с одной стороны на другую, словно утенок. И как я это пропустила? Явно сказывается усталость.

Я снова опустилась на лавку, и улыбка заиграла на моих губах. Легким жестом я позвала к себе ребенка: — Иди ко мне, милый… Не бойся, не обижу… — шептала я, пока хромоножка не подошел, робко протягивая ко мне ручонки. Я бережно усадила его к себе на колени. Бросив взгляд на Володю, тихо спросила: — У нас в машине остались еще целительские камни? Я, кажется, все истратила на раненых.

Хромус понял меня с полуслова. Легким кивком он ответил и тут же вышел из избы, а я уже приступила к лечению. Чтобы отвлечь напряженные, полные надежды и тревоги взгляды родителей, я с участием поинтересовалась у матери, хотя уже знала всю историю болезни мальчика: — У него одна ножка короче другой, да?

— Он родился таким, — со вздохом ответила женщина, присаживаясь на шаткую табуретку.

Хромус вернулся, и протянул мне пять камней, источающих густой, неземной голубой свет. Я выбрала один, и сердце мое сжалось от жалости, когда я приложила его к груди мальчишки.

— Сейчас этот волшебный камушек приласкает твою ножку и исцелит ее… Ведь ты хочешь как все бегать, правда?

Вместо ответа он лишь утвердительно покачал головой, и взгляд его был прикован к моей руке, словно зачарованный.

Бедный ребенок… Дисплазия тазобедренного сустава – словно злая колдунья, околдовала его кости. Неправильное развитие, хрупкость, словно карточный домик. Нестабильность головки бедренной кости в вертлужной впадине – мина замедленного действия. Сейчас – лишь неуверенная походка, легкая хромота, боль от игр и беготни… но что ждет его впереди? Боль, пронзающая тазобедренный сустав, словно осколок стекла, искривление позвоночника, уродливая тень, ложащаяся на осанку, безжалостный остеоартроз, подкрадывающийся с годами. Инвалидность – клеймо, выжженное на судьбе. И горький удел: насмешки жестоких селян, одиночество, холодное и всепоглощающее.

— Жарко в ножке, — прошептал мальчик, часто моргая и с опаской поглядывая на родителей, будто ища защиты от неведомой силы.

— Не бойся, малыш, — шептала я, словно заклинание. — Когда жарко, это к добру. Ноженька твоя исцеляется. Еще чуточку погостишь у меня, и побежишь быстрее ветра, не хуже братьев и сестер.

Мальчонке уже минуло четыре весны, а болезнь коварно подтачивала его юное тело. Но даже в этой борьбе исцеление заняло не более получаса. Словно кистью, провела я на прощание целительной энергией по его хрупкому тельцу, а затем бережно опустила на пол.

Казалось, он нутром чувствовал перемену, произошедшую с ним. Страх сковал его движения, и, боясь сделать шаг, он смотрел на родителей огромными, полными слез глазами. Взгляд замер на матери, дарившей ему тепло и пищу. И он рванулся к ней, по привычке пытаясь перекатываться с больной ножки на здоровую, но, осознав свою неудачу, замер на месте, разразившись безутешным плачем.

Мать взметнулась вихрем, рухнув перед сыном на колени. Нервно, лихорадочно ощупала его тело, затем ножку, и, подняв на меня взгляд, в её глазах застыло немое, потрясенное изумление.

Не меньшее изумление отразилось и в глазах отца.

— Иди ко мне, Егорушка, — прошептал он, присел на корточки и протянул руки. Так обычно зовут детишек, делающих первые шаги в огромный мир.

Мальчишка высвободился из материнских объятий, сделал один неуверенный шаг, затем другой, и вот уже ринулся к отцу. Упав в его сильные руки, он разразился громким, захлебывающимся плачем. Сквозь всхлипы пробивалось: — Ножка не боли-и-ит… Папка, я уже не хромаю-ю-ю…

Слезы счастья ручьями текли по лицам матери и отца, братьев и сестер. Словно буря пронеслась над их домом, оставив после себя лишь смутное ощущение пережитого кошмара. Объединенные общим горем, они вдруг осознали, какое нежданное счастье снизошло на их семью. Отныне никто из сельчан не посмеет бросить косой взгляд в сторону их сына и брата.

Почувствовав, что пора покинуть это скорбное царство рыданий, я поднялась и напоследок одарила их импульсом диагностики и исцеления. Семья, словно сад после засухи, ожила, но на их фоне выделялся глава семейства – словно обугленное дерево посреди цветущего луга. Подойдя к нему, я вложила в его загрубевшую ладонь сафир, и, коснувшись пальцем его груди, спросила:

— Где вы работаете?

— На кожемячной фабрике. Вымачиваю кожу монстров в едком растворе, — ответил он, потупив виноватый взгляд, пряча испуганные глаза от жены. Он уже, должно быть, почуял неладное в своем теле.

— Вы ведь понимаете, к чему приведет этот труд?

— Понимаю… Но кто ж тогда детей кормить будет?

— Слабая попытка оправдаться, — бросила я, скользнув мимолетным взглядом по его детям. — Полгода, год отработаете, а потом все тяжбы упадут на плечи вашей жены, — я не стала при детях говорить, что скоро он умрет. — Как думаете, потянет она столько ртов?

Тяжкий вздох колыхнул широкую грудь мужчины. Всё он понимал, но стыдливо отводил взгляд, смущенный тем, что наставляет его, седовласого, девчонка, годящаяся в дочери. И пошел он на этот каторжный труд по одной лишь причине — нужда. Не платит барин столько за полевые работы, сколько здесь, где смерть дышит в затылок.

Болезнь мужчины я уже излечила и, подхватив его руку, вложила в нее сафир белого цвета. Свою роль он сделал, теперь имеет ценность, как камень энергии.

— Вот эти два сафира можете продать и купить всё, что необходимо для дома, — произнесла я, не отрывая взгляда от белых самоцветов. — А эти три, на мой взгляд, бесценны. В них заключена целительная сила. Если, не дай Бог, кто-то из вашей семьи заболеет, просто вложите камень в руку, и он запустит процесс исцеления. Это наша благодарность за то, что приютили нас, накормили, обогрели.

— Агафон, а давай пуховых коз купим! — воскликнула хозяйка, подходя к мужу, и взгляд ее был прикован к мерцающим камням. — Дело прибыльное, и молоко своё будет! Ты бросишь свою каторгу, за хозяйство возьмемся. Со своим хозяйством можно и у барина подработать…

— Ну, это вы уж без нас решите, — улыбнулась я, прерывая ее грезы. — Глаша, возьми нашего малыша, и пойдем к машине.

До машины я брела словно сквозь пелену забытья. Едва коснувшись заднего сиденья, я разместила голову на подушке и тут же провалилась в бездонную тьму сна. Из этого забытья меня вырвал жалобный плач младенца и успокаивающий шепот Глафиры.

— Тише, тише, маленький… Сейчас я тебя покормлю…

Любопытство кольнуло где-то внутри: чем же она собирается его кормить? Открыв глаза, я несколько мгновений смотрела в потолок машины, прислушиваясь к убаюкивающему шелесту шин. Растянувшись в широком зевке, я поднялась и, взглянув в лобовое стекло, замерла в изумлении. Сквозь знойное марево проступали величественные силуэты высотных зданий и золотые купола собора, ослепительно сверкающие в лучах солнца.

— Москва?!

— Она самая, — отозвался добродушно «Володя», бросив на меня взгляд в зеркало заднего вида.

— Ты не сердишься, что я сафиры отдала? — иногда меня мучило осознание, что он добывает, а я раздаю камни направо и налево.

— Если бы ты не отдала их, я бы сам… Знаешь, — проговорил он после задумчивой паузы. — Я ведь не просто так больницы посещаю. Там я словно вновь и вновь переживаю расставание со своими сестрами и братьями. Эта обреченность, смешанная с последней искрой надежды во взгляде… Никто из них до конца не верил, что рожден быть всего лишь кормом для себе подобных. Пойми, у нас нет лиц, как у вас, людей, но эмоции… В тот момент я захлебнулся ими. Они будто навеки поселились во мне, отравляя нутро. И в больнице так же: люди ждут чуда, верят, что непременно выздоровеют. Или семья, потерявшая всякую надежду, вдруг начинает мечтать и жить заново, когда я помогаю. И я хочу, нет, жажду дарить им это чудо, эту веру в лучшее! И тогда меня захлестывает другая волна — волна счастья, чистая и всепоглощающая. Мне жизненно необходимы эти эмоции, они изгоняют из меня эту гнетущую обреченность, позволяют заново ощутить вкус жизни. Знаешь, Кисс, а ведь в этом мы с тобой похожи. Ты ведь тоже не пройдешь мимо чужой беды, мимо больного человека. Бросаешься в омут с головой ради его спасения, забывая о том, что тебя ждет, если раскроют твою тайну.

— Ты прав, — согласилась я после раздумий, вытянув шею, чтобы посмотреть, как малыш жадно сосет молоко из бутылочки. — Нужно найти его мать, — перевела я тему. — Отправимся вместе. Вдруг потребуется еще какая-то помощь.

— Согласен… Леди Кисс прибыла в Москву, — с ухмылкой бросил Володя.

И я поняла его без лишних слов.