Глава 17. В застенках тайной канцелярии

Глава 17. В застенках тайной канцелярии

Когда обер-полицмейстер вывел меня из аудитории, два громилы, словно тени, тут же встали за спиной, нависая надо мной. Вопреки расхожему мнению, среди этих гор мышц я ощущала себя не защищенной, а, скорее, маленькой и беззащитной птичкой. Вместо ощущения силы, исходящей от мужчин, меня окутывал липкий страх. Меня, словно преступницу, вели по гулким коридорам академии, и я ловила на себе изумленные взгляды учеников, застывших с открытыми ртами.

За главными воротами нас ждал черный автомобиль, отполированный до блеска вороньего крыла. Михеев устроился рядом с водителем, а один из сопровождающих молча распахнул передо мной заднюю дверцу.

— Присаживайтесь, — буркнул он ледяным тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

Возражать не посмела. Взобравшись на высокое кожаное сиденье, почувствовала, как пальцы утонули в мягкой обивке. Поправив юбку, краешком глаза заметила, как по обе стороны от меня устроились сыщики. Беглый взгляд, и мои брови невольно взметнулись вверх. Два менталиста, да еще и в ранге магистров. Не то чтобы оскорбление – скорее, горькое разочарование. Неужели я и вправду кажусь им настолько опасной?

Воспоминание вспыхнуло, словно искра. Хромус и Борис еще в первую неделю морской академии сообщили новость: в новом поступлении в академию магический источник пробудился у троих юношей. Увидев моё удивление, они прекрасно поняли причину, и Хромус пояснил:

«Артефакт пробуждения магии являл собой диковинное зрелище: от основного корпуса тянулись пять изящных ответвлений к золотым чашам, увитым тончайшими лианами. Как мне объяснили, сиреневый, бурлящий водоворот энергии, заполнявший большую часть артефакта, был средоточием ментальной магии. Если у испытуемого пробуждался дар, этот мистический вихрь озарялся кратким, но ослепительным золотым всполохом, после чего возвращался к своему прежнему, таинственному сиреневому мерцанию.

Пробудившиеся менталисты редко попадали в стены академий. Их судьба была предопределена: практически сразу они оказывались под крылом тайной канцелярии. Там, вдали от посторонних глаз, ковались новые кадры для государственной защиты и разведки. Когда-то и Голицын прошёл через это горнило тайных знаний. Но его талант оказался настолько феноменальным, что вскоре он перешёл под личное покровительство самого государя Романова. Что может быть ценнее, чем человек, способный читать мысли придворных? А на дипломатических приемах и в посольствах такой дар попросту бесценен».

Я невольно поёрзала на кожаном сиденье, словно пытаясь впитать его мягкость. Окинув взглядом роскошный салон, я небрежно спросила: — А как называется марка этой машины?

— «Победа», — сипло ответил сыщик, сидевший справа от меня.

— А-а-а… А у меня «Джипа», — довольно улыбнулась я, наблюдая, как вытягиваются в удивлении лица моих спутников. Водитель даже обернулся, не в силах скрыть своего изумления. — Володя говорит, что к лету купит мне кабриолет, ну, знаете, у него крыша убирается. Правда, классно!

Сидевший слева сыщик нервно сглотнул, выдавая себя лишь пляской кадыка, но салон хранил молчание. Да и мне не было нужды продолжать. Вскоре автомобиль замер у высоких железных ворот, наглухо скрывавших тайну за своей мрачной громадой. Лишь вывеска, зловеще алеющая над ними – «Отдел тайной канцелярии» – раскрывала предназначение этих унылых зданий. Пожалуй, лишь они да столичная тюрьма могли похвастаться столь безысходной невзрачностью, способной пропитать душу смятеньем и предчувствием.

Но страх был мне неведом. Я вышла из машины и с улыбкой последовала за телохранителями. Долгая дорога вилась узкими, запутанными коридорами, выкрашенными в гнетущий синий цвет – очевидная попытка вызвать у прибывших настороженность, а то и чувство обречённости.

Спустившись по ступеням, мы вступили в полумрак длинного коридора. До слуха доносились приглушенные стоны и крики, доносившиеся из-за дверей. Пытки? Возможно. Но я не стала тратить целительскую энергию. Расстояние неизвестно, да и не ведаю я, кто там страдает. Может, кровожадный преступник, а может, и вовсе маньяк.

Михеев остановился у двери, окрашенной в густой, почти чернильный бордовый цвет, и трижды постучал по ней костяшками пальцев. В ответ прозвучало сухое: «Войдите». Обер-полицмейстер взялся за ручку и потянул на себя тяжелую, явно дубовую дверь, пригласил меня войти и бесшумно закрыл ее за собой.

— Господин канцлер! — рявкнул конвойный, вытянувшись по струнке так, словно кол проглотил. — Княжна Екатерина Распутина доставлена в целости и сохранности.

— Ступай, — отрезал Голицын.

В то же мгновение меня скрутила тошнота, а сердце забилось в паническом танце. Возможно, виной тому была гнетущая атмосфера этого места. На стенах, потемневших от времени и мрачных тайн, зловеще поблескивали ремни, кнуты и щипцы. Нетрудно было догадаться, что это орудия если не пыток, то устрашения, призванные сломить волю всякого, кто попадал в эти стены.

Комната, просторная, метров двадцать, а то и больше, тонула в полумраке. Четыре чадящих светильника едва пробивались сквозь густую тьму, лишь подчеркивая мрачность обстановки. У стены с жутким арсеналом стоял массивный стол, за которым, словно восседая на троне, возвышался канцлер. Казалось, он чувствовал себя здесь полновластным владыкой, и, по сути, так оно и было. Здесь вытягивали признания, ломали судьбы и вершили своё, особое правосудие.

— Присаживайтесь, Екатерина, — указал он на стул, подозрительно похожий на его собственный, но разительно уступавший в качестве. Его кресло было облачено в мягкую черную кожу, подлокотники плавно изгибались, а спинка была искусно украшена лакированной резьбой. Мне же достался простой деревянный стул без каких-либо излишеств, да к тому же оказавшийся слишком высоким. Ноги не доставали до пола добрых десять сантиметров, и я, не замечая, начала махать ими, словно вновь погрузившись в беззаботное детство.

— Екатерина Георгиевна, — канцлер заговорил так официально, что я растерянно захлопала глазами. — Что вы помните о своих родителях? — спросил он, вперив в меня изучающий взгляд.

В этот самый момент над моей головой с ослепительной яркостью вспыхнул светильник, резанувший по глазам, и я ощутила давящую тяжесть в висках и затылке.

— Ничего, — ответила я, щурясь с деланным безразличием, но, заметив, как вспыхнуло краской лицо Голицына, мысленно вознесла благодарность фее за подарок и от переполнявшей радости непроизвольно принялась яростней болтать ногами.

— А может быть, вы припоминаете своего деда, Демьяна Мироновича? Не случалось ли вам бывать в его лаборатории, где он демонстрировал вам свои свитки и фолианты? — допытывался канцлер, не унимаясь.

Я окинула его взглядом, полным изумления, и едва сдержалась, чтобы не покрутить пальцем у виска, решив, что это было бы уже чересчур, ответила: — Дедушка?! — я растянула губы в притворной улыбке, словно внезапно пробудились в памяти рассказы матери о старом чудаке-экспериментаторе, чьи опыты, как шептались, погубили его близких. — Нет, не помню, — я энергично замотала головой, машинально вторя этому жесту ногами.

Давление в затылке то нарастало, то отступало, словно волны, и по непроницаемому выражению лица Голицына я понимала, что он так и не сумел прорваться сквозь защитный барьер и проникнуть в сокровенные уголки моих мыслей.

— Екатерина, скажите, как вы относитесь к Илье Вальтеру? — поинтересовался он, нервно покручивая ручку в пальцах, и его черные усы при этом заметно зашевелились.

— К Илюхе что ли?! — в моём голосе прозвучало нарочитое удивление, и при этих словах лицо канцлера исказилось гримасой, словно он проглотил лимонную дольку. — Да обычно… Как ко всем одногруппникам.

— Возможно, вы видите в нем в будущем… жениха? — вновь вопросил он, пронзая меня взглядом, словно намеревался впиться в самую душу.

— Скажете тоже, — я картинно хихикнула, стараясь изобразить из себя наивную и чудаковатую девчонку. — Мне о женихах думать еще рано. Да и не ровня мне Илюха по статусу, он ведь боярин. И очки мне его не нравятся, — непринужденно добавила, придавая своему лицу выражение едва уловимой оскорбленности и хмурости.

— Екатерина Георгиевна, скажите же, откуда у вас столько средств, чтобы выкупить родовой замок Распутиных в самой столице? — не унимался канцлер, словно клещ, вцепившийся в жертву. — И что скажете о призраке, который, по слухам, годами терзал его обитателей?

— Если честно, я в полном недоумении, почему вообще должна была его «покупать»? Он принадлежал мне по праву рождения, — мой голос, против воли, наполнился сталью. – А призрак… Видимо, добился покоя и упокоился с миром. Моих слуг он не беспокоит.

Я намеренно проигнорировала его второй вопрос, заставив канцлера Голицына замереть в нерешительности.

Он нервно пошевелил губами, словно перебирая в уме слова, и вновь попытался подступиться:

— Скажите, Екатерина, откуда вам было известно, как спасти княжну Анну Юсупову? И…

Он осекся, будто невидимая рука зажала ему горло. Его лицо вдруг застыло, превратившись в подобие маски, высеченной из камня. Но глаза… О, эти глаза! Сначала в них пылал гнев, но его тут же сменил ледяной ужас, первобытный страх, словно канцлера подвергали мучительной пытке.

Заметив краем глаза черную дымку, расползающуюся по плечу Голицына, я невольно улыбнулась краешком губ. Снова они рядом, мои незримые защитники. Пока они на страже, мне нечего бояться.

***

Дмитрий Михайлович Голицын взирал на княжну, восседающую на стуле, и отказывался верить в собственное бессилие. Он жаждал проникнуть в лабиринт её памяти, отыскать ускользающие нити, найти те зацепки, которые не давали жить спокойно ни ему, ни Романову. Но сколько бы ни старался канцлер проникнуть в разум Распутиной, он неизменно натыкался на глухую, непреодолимую стену.

"Как такое возможно?" – терзался он, теряя нить допроса. А княжна, словно дитя неразумное, отбросив всякий этикет, болтала ногами, всем своим видом источая невинность. Ему нужны были ответы, и он был готов вырвать их любыми средствами. Пальцы коснулись кнопки вызова палача. Один лишь вид этого человека заставлял трепетать самых отпетых злодеев, выбивал признания и порождал животный страх.

Дмитрий Михайлович хотел было заговорить о некроэнергии, змеёй свившейся вокруг тела Екатерины, но вдруг почувствовал острые, как бритва, когти, вонзившиеся в его горло. Он замер, скованный ужасом. Неясный шёпот, возникший словно из ниоткуда, сначала вызвал гнев, но затем пронзил леденящим душу страхом.

— Слушай, ты, безумный недоумок… Зачем ты притащил мою хозяйку в это мерзкое место? Захотелось потешиться над разумом невинного дитя, растоптать её нежную детскую психику?..

Голицын содрогнулся, ощущая, как ледяные, словно клинки, когти безжалостно впиваются в его плоть. Лишь слегка, едва ощутимо, но чувство было такое, словно они пронзают его насквозь, выжигая душу.

— Что ещё за исчадие ада? — прозвучал хриплый, едва слышный голос у него над ухом, ровно в тот миг, когда в помещение вошёл палач.

Канцлер мгновенно осознал: на защиту княжны встал её фамильяр, о котором он успел собрать крохи информации. И как же мизерны оказались эти сведения! От зверя веяло нечеловеческой мощью, способной в одно мгновение обратить его в бесформенную массу или и вовсе в жалкий футбольный мяч. Откуда взялись эти видения? Обрывки его собственной кончины, мучительной и неминуемой, мелькали перед внутренним взором.

— А теперь внемли, ничтожный, — вновь прошипел ядовитый шёпот прямо над ухом. — С этого дня ты вычёркиваешь из своей памяти княжну Екатерину Распутину. Не просто забываешь, ты даже не смеешь бросить на неё взгляд. И если осмелишься ослушаться, я навещу тебя в ночи… — Фамильяр сделал паузу, давая словам осесть в сознании. — И знаешь, что я сделаю в первую очередь? — вновь зашептал он, словно выплёвывая каждое слово. — Я отсеку твою мужскую гордость и пришью её тебе ко лбу, дабы все видели твою низость.

Дмитрий Михайлович невольно представил эту чудовищную картину, но мелькнувшая мысль о придворном целителе вселила слабую надежду. Цветков Артёмий Николаевич, светило врачевания, сможет исцелить его. Пусть и не взрастит утраченное, но, если вовремя обратиться, сумеет соединить и восстановить целостность столь необходимого органа.

— Хм… — насмешливо протянул фамильяр. — Вижу, ты уже грезишь о помощи придворного эскулапа, но спешу тебя огорчить. За малейший твой проступок я буду наведываться к тебе каждую ночь и проводить болезненную экзекуцию по лишению мужского достоинства. И поверь, на пятую ночь Артёмий сам тебя удушит и с чувством исполненного долга отправится спать. Нервы у дедка, знаешь ли, уже не те, что у молодых. А теперь, если ты меня понял, моргни глазами, иначе, боюсь, если пошевелишься, мои когти нанижут тебя, как шампуры – куски мяса.

Мгновенно моргнув, Голицын почувствовал, как отступают острые как иглы когти, освобождая его шею от стальной хватки, и он, наконец, смог сглотнуть. Хотел было позвать Михеева, но замер, устремив взгляд на палача.

***

Я содрогнулась, когда дверь распахнулась, и в помещение ввалился колосс – человек ли, чудовище ли, разобрать было сложно. Не только исполинский рост и богатырское сложение поражали воображение, но и изуродованное лицо, словно слепленное из осколков, так и не собранных воедино.

Послав импульс диагностики и получив ответ, я чуть не расплакалась. Мужчина был еще молодым, двадцати пяти лет, и инвалидом, страдал умственной отсталостью и врожденным уродством. Выдающаяся вперед нижняя челюсть, язык, мешающий говорить и принимать пищу… В прошлой жизни я знала подобное – мутация ДНК, уродливый отпечаток инбридинга.

Я бессильна, увы, бессильна что-либо изменить. Разве что приглушить головную боль, от которой он, судя по всему, так страдал. Но что ужасало больше всего – тонкие, но прочные красные родственные нити, тянущиеся от этого несчастного к самому Голицыну.

— За что же вы так со своим сыном? — прошептала я, голос дрогнул от подступившей боли. Не дожидаясь ответа, подошла к великану. Взяв его за огромную, грубую руку, послала волну успокаивающей энергии, нежно повела к ближайшему стулу. — Присаживайся, не бойся. Я целитель. Сейчас полечу тебя, и головная боль отступит. Как тебя зовут? — спросила я с нежностью, глядя в его мутные глаза.

— А-а-лый-к-к-санд-р-р, — прозвучал хриплый, с трудом выстроенный по слогам ответ.

— Какое красивое имя, — искренне восхитилась я, стараясь скрыть под этим восхищением горечь и жалость. — А ты знаешь, что был великий полководец, и звали его Александр Победоносец, — щебетала я, нежно поглаживая широченную спину, одновременно сканируя и восстанавливая смещенный шейный позвонок — причину его мучений.

— А о-о-н бы-бы-л с-сы-л-л-ным? — прохрипел Александр, и хмурые складки, избороздившие его лицо печатью извечной боли, словно отпустило.

— Очень сильным и смелым человеком, таким же, как и ты, — ободряюще проговорила я, попутно исцеляя его измученную пищеварительную систему и направляя целительную энергию на искалеченное лицо.

— А я пал-л-лач, — выдохнул он, словно признаваясь в смертном грехе.

Я бросила укоризненный взгляд на Голицына.

— Разве он повинен в вашем греховном родстве? Аль вы в церковь не ходите? В Писании ведь сказано: до седьмого колена браки с родственниками суть мерзость пред Господом, — с упреком обратилась я к канцлеру. — Могли бы и в пансионат сына своего пристроить. Там он бы отдыхал, а не пугал заключенных до смерти.

Голицын понуро опустил голову, и в этот миг на моем плече материализовался Хромус.

— Здравствуй, хозяюшка! Что тут у вас за беседы? — наигранно весело поинтересовался он.

— Дмитрий Михайлович всё допытывался, расспрашивал о родных, только я ничегошеньки не помню.

— Хо-р-р-ошо как, — просипел облегченно Александр. — Гол-ло-ва не бол-лит.

— Вот и славно! — обрадовалась я, поглаживая его нечесаные сальные волосы. — А теперь ступай, отдохни, и голова больше никогда болеть не будет, — подбодрила я, беря его за руку и мягко потянув, давая понять, что ему пора уходить.

Александр, послушно подчинившись, покинул комнату, а я перевела взгляд на канцлера.

— Екатерина Георгиевна, у меня больше нет к вам вопросов. Михеев Фёдор Тарасович отвезёт вас в академию. В скором времени вы получите послание с приглашением во дворец. Прошу, не пренебрегайте им. Вас ждёт награда за спасение младенца, — устало произнёс он, откидываясь на спинку стула, и я заметила на его белоснежной рубашке алые капли крови.

— Хорошо, — спокойно ответила я.

***

Когда дверь за Екатериной закрылась, Голицын, облокотившись локтями о столешницу и спрятав лицо в ладонях, издал сдавленный стон, и было неясно, то ли от отчаяния, то ли от клокочущей ярости. Никогда в жизни его еще так не унижали. Подняв голову, канцлер замер от мысли: «Екатерина лечила Александра, и ее целительская сила явно не в ранге адепта»...