Глава 18. Воспоминания Дмитрия Михайловича Голицына

Глава 18. Воспоминания Дмитрия Михайловича Голицына

Через пять минут терзаний канцлер издал нечеловеческий рёв, сотканный из ярости. Смахнув со всей силы ворох бумаг и ручки, лежащие на столе, он вскочил. Пинком отбросив стул, Голицын заметался взглядом, словно загнанный зверь, бросился к стене. Схватив кнут, не замечая, что содрал до крови кожу и обломал ногти о шершавые бетонные стены, он стал хлестать кнутом всё, на что натыкался его взгляд, при этом выкрикивая проклятья, полные ненависти.

Через какое-то время канцлер устал, отшвырнув кнут, шатаясь, побрёл к столу и, отшвырнув кнут, облокотился руками о столешницу. Его грудь высоко поднималась от тяжелого дыхания, сердце учащенно стучало, из легких вырывался сиплый звук, пот тёк ручьями по вискам и лбу. Вытерев рукавом соленые дорожки, Голицын ощутил, как ворот рубашки, словно удавка, впивается в кадык, мешая дышать. Схватившись за воротник, он рванул его. Послышался треск ткани, оторванные пуговицы отскочили в стороны, глухо ударившись о каменный пол.

Дмитрий Михайлович, слегка отдышавшись, шатаясь, подошёл к стулу и, поставив его на ножки, рухнул на сиденье, продолжая тяжело дышать. Нахлынувшая ярость сродни безумству отхлынула, но не принесла облегчения. Никогда прежде Голицын не испытывал подобного – такой всепоглощающей, унизительной беспомощности.

Он стоял на верхушке власти, влиял на политику, мог по щелчку пальцев устранить непригодного ему человека, но то, что с ним недавно произошло, было сродни плевком в душу. Его принизил какой-то зверёк не больше кошки, и от этого было еще муторней. Ему словно дали посмотреть на себя со стороны. Пережить каждое мгновение и осознать, какой его ждёт позор. Он словно наяву услышал смешки и шепотки знати. Грудь жгло от негодования и злобы. Можно было не верить ни единому слову фамильяра, но Голицын не только понимал, но и ощущал невероятную силу и мощь маленького создания, с такой отверженностью вставшего на защиту хозяйки.

Он нередко бывал на допросе пойманных агентов из других стран или политических заключенных, и если первых ещё щадили, то со вторыми не церемонились. То, что ему на ухо шептал фамильяр Распутиной, он видел и не раз присутствовал при исполнении сего действа. Канцлер не только наблюдал, как затухают и теряют волю к жизни заключённые. Он словно пропускал всё это через себя. Проклятый дар менталиста откладывал в застенках разума все переживания мужчин, их боль, муки и опустошение. Лишаясь мужского естества, они теряли смысл жизни, многие умудрялись покончить с собой.

Этот маленький зверёк будто проник в самые тёмные уголки его сознания, обнажив самый ужасный страх. Фамильяр Катерины ясно дал понять, что выполнит всё, что обещает. Одно было непонятно: лапки у фамильяра были маленькие, а когти, которые впивались в шею, были как у большой дикой кошки, а то и больше.

Пройдясь рукой по шее, Голицын нащупал несколько ран от острых когтей. Пальцы стали липкими от крови. Вытерев их о камзол, канцлер еще некоторое время посидел, ощущая, как на него накатывает усталость. Когда дыхание пришло в норму, Дмитрий Михайлович встал и пошёл на выход.

Бредя по тёмному коридору, он сам не заметил, как остановился у дверей, за которыми находилась комната сына. Толкнув дверь, Голицын вошёл, шаркая подошвами. Александр спал на боку, повернувшись лицом к стене. Присев на добротный табурет, канцлер, смотря на широкую спину сына, погрузился в воспоминания молодости: «Им было по восемнадцать. Молодость, великолепные планы на жизнь, учёба, балы и мечты о любви. В те года Дмитрий гордился собой. Редчайший дар с невероятной силой. Что сказать, уже тогда он упивался предстоящими возможностями и тренировал магический дар. На одном из балов он увидел брошенный на него взгляд больших небесно-голубых глаз с невероятной печалью. Софья, его троюродная сестра по материнской линии. Она была невероятно хороша. На неё засматривались мужчины всех возрастов. Увидев печаль в её глазах, он решил выяснить, кто посмел обидеть этот нежный цветок?»

Поискав глазами сестру, он не нашёл её в стайке подруг и ринулся искать. Пробежавшись по этажам замка, решил заглянуть в гостевую комнату, и когда подошёл к двери, услышал плач. Грудь обожгло гневом и мыслью: «Кто посмел обидеть Софью?». Позабыв о приличиях, он открыл дверь и, закрыв ее за собой, подошёл к кровати, на которой лежала сестра. Уткнувшись в подушки, она всхлипывала, её оголённые плечи подрагивали от рыданий.

— Софья, скажи, кто тебя обидел? — произнёс он, присаживаясь на кровать.

Девушка подскочила и застыла, смотря на него большими, распахнутыми в удивлении глазами. Именно в эти мгновения он заметил, что она смотрит на него как-то необычно. Было в её взгляде что-то такое, что заставило сердце забиться учащённо. Сколько раз он потом корил себя за то, что коснулся разума Софьи и прочитал её мысли. По его опешившему лицу она догадалась, что он знает её тайну, и тогда на него вылилось признание в любви. Он попытался ей сказать, что это неправильно, но она закрыла его губы своими губами. Мир вокруг них перестал существовать, был только её шёпот, горячее касание губ, переросшие в страсть. Он и сам не мог понять, как это между ними произошло, и, самое удивительное, ему было плевать. Он таял и растворялся в любви Софьи, желал эту хрупкую девушку и вскоре сам не заметил, что влюбился. Они встречались тайно, сгорали в страсти и совершенно не думали о последствии. Им было хорошо вместе, а большего было и не нужно.

Эх, молодость… Как она беспечна, а потом наступает расплата. Софья сообщила ему, что беременна, и он готов был на ней жениться, только родители не разделили их радости. Отец кричал, покрывшись красными пятнами от гнева, тетя рыдала, уткнувшись лицом в ладони. А они с Софьей стояли на своём… Какие они были глупцы. Жениться им никто не позволил. Софью увезли в дальнее имение, чтобы скрыть позор. По просьбе отца, его долго не выпускали из-за стен учебного заведения тайной канцелярии.

Кто знает… Кто знает, но в какой-то момент он каким-то внутренним чутьём почувствовал, что у Софьи начались роды. К этому моменту он уже знал, как покинет ненавистные стены. В одном месте заплатил, в другом задействовал дар, и вот он на свободе.

Прибыл вовремя и не узнал Софью. От былой красоты не осталось и следа. Кожа бледная, словно пергамент, под глазами синяки и невероятных размеров живот. Может, если бы при родах присутствовал архимаг-целитель, то, возможно, Софью могли спасти, но повитуха не обладала нужной силой исцеления. Новорожденный был очень крупным. Сильные разрывы привели к тому, что Софья истекла кровью. Он наблюдал за тем, как затухает её взгляд, брал холодные пальчики, подносил к губам, целовал и обещал, что, когда он выучится, заберет ее и сына и они станут жить вместе. Она улыбалась ему вымученной улыбкой, шептала, что сильно скучала и любит его. Она так и умерла с легкой улыбкой на устах. Он закрыл ей глаза и, уткнувшись в её остывающее тело, рыдал, кричал, бил кулаками о постель и проклинал всё на свете. Боль утраты была несоизмерима.

В какой-то момент его оттащили от тела Софьи и увели в комнату, где спал их сын-уродец.

Дмитрий пребывал в шоке, словно упал в вязкое болото и никак не мог из него выбраться, и это состояние у него длилось долго. Даже когда ему подобрали жену и у него родился ещё один ребёнок, он всё ещё находился как в тумане. И никто, кроме матери, не заметил его состояния. Да и как было заметить. С виду он казался всё тем же обычным парнем, гулял с друзьями, ходил на балы и встречи, ел, пил, смеялся и даже радовался, только глубоко в душе затаилась надолго горечь и боль. Софья была единственной, кто его любил, да и он больше никогда не испытывал к женщинам тех нежных чувств.

Он навестил сына, когда тому уже было десять лет. Жил он в деревне и сильно отличался внешним видом от ровесников. Дурачок — так Александра обзывали дети. И это резануло по сердцу. Какая-то чернь обзывает его сына! В тот же день он забрал мальчика, и они с матерью отвезли его в лечебный пансионат. Почему со временем забрал его оттуда? Испугался после покушения. Именно в тот момент он осознал, как хрупка жизнь, и задался вопросом: «А что будет с Александром, если меня не станет?» Его первенец не мог работать, как обычные люди, да и внешний вид имел отталкивающий. Была мысль оплатить пожизненно ему пансионат. Только кто знает, какие могут случиться катаклизмы на земле и в стране, да и монстры рядом. Долго мучился над решением проблемы и однажды нашёл выход и даже работу — в застенках тайной канцелярии. Сами пытки Александр не производил, он был лишь орудием устрашения. Приходил, держа в руках щипцы, и этого порой хватало, чтобы задержанные выкладывали всё, что знали или делали, словно были на исповеди в церкви.

Сколько времени утекло, Голицын не ведал. Воспоминания, словно осколки льда, пронзили грудь, оставив после себя лишь выжженную пустошь и изнеможение. С тяжким вздохом Дмитрий Михайлович начал подниматься, как вдруг Александр обернулся.

Дмитрий Михайлович замер в неловком полудвижении, прикованный к преображенному лицу сына. Уродливый, прежде выпирающий подбородок словно растворился, большой рот и пухлые губы обрели привычные очертания.

— Этого не может быть, — выдохнул он, и шепот его сорвался на хрип.

Ноги предательски задрожали, подкосились, и он рухнул на прежнее место. Табурет под ним жалобно скрипнул, и Александр мгновенно открыл глаза. На Голицына смотрели глаза его любимой Софьи, ему даже показалось, что он на миг заметил в них немой укор, словно призрак его любви пришел напомнить о долге.

— А ты зачем ко мне пришёл? — спросил Александр, поднимаясь и садясь на кровати.

Канцлер хотел ответить, но вдруг почувствовал, как горло сдавил спазм, а в груди образовался тугой, неподъемный комок, мешающий вымолвить хоть слово.

— А почему ты плачешь? — продолжал допытываться сын всё с той же детской наивностью.

— От радости, — давясь слезами, прошептал Дмитрий Михайлович. — Пришёл тебя забрать отсюда, — быстро вытерев на лице дорожки слёз, сказал он, вставая.

— Правда? — улыбнулся Александр. — Это хорошо… Мне здесь совсем не нравится. Здесь много кричат, а мне страшно.

— Пойдём, сын… Отвезу тебя к морю…

— А что такое море? — осторожно спросил взрослый ребёнок.

Море — это бескрайний водный простор, простирающийся на километры. В его водах плавают рыбки, а берег покрыт песком и мелкой галькой.

— Рыбу я ел. А что такое галька?

— Пойдём, сын, и ты всё увидишь своими глазами, — прошептал он, беря огромную ручищу Александра, повёл его прочь, подальше от гнетущих сводов тайной канцелярии, где даже воздух казался пропитан ложью и страхом.

В данный момент Голицын совершенно не волновался о том, что будет докладывать государю. Сейчас он шёл рядом с сыном и чувствовал, что на душе становится легко. С рождения первенца Дмитрий Михайлович гнал от себя родство с ним, прятался, боялся, что тайна будет раскрыта. Воспоминания заставили его переосмыслить жизнь, посмотреть на неё с другой стороны. Он осознал, что предал Софью. Закрылся от того счастья, что между ними было.

— Теперь всё будет по-другому, — шептал он, легонько хлопая по руке сына. — Всё будет по-другому…