Глава 1

— Не ожидал я такого от тебя…, не ждал, сестра, — скупо и тяжко выговаривал брат слова, а я потерянно обвела взглядом горницу, ничего не понимая. И увидела — в легком кресле у дальнего окна сидела мачеха. Дородная, высокая, с широко развернутыми плечами и красивым щекастым лицом, она никогда и пальцем меня не коснулась. Но и в детстве и сейчас еще я боялась ее, как огня — дети чуют ненависть, а от нее она исходила почти осязаемой удушающей волной, как только мачехины глаза находили меня.

И еще — за ее спиной мне мерещилось… от страха, наверное — будто у нее всегда есть тень. И в ясный день, когда она стояла против окна, и в сумерки тоже. Что оно было и было ли — сказать трудно, может и вправду — с перепугу виделось то, чего не было на самом деле.

Мне уже давно пояснили причину ее нелюбви ко мне, и я приняла это, но понять так и не смогла — как можно было так люто ненавидеть малое дитя? Когда брат принял княжеский венец и вернул в терем свою мать, я была совсем еще соплюшкой и потому не могла понимать — отчего так страшно наказывают за мелкие шалости да обычную детскую живость? За разбитую чашку, что нечаянно вывалилась из неловких еще ручек, по ним стегали лозиной. За громкий топот и радостный визг ставили в угол — голыми коленками на рассыпанную гречку… много было способов запугать, сделать больно и указать место.

Прошло какое-то время, пока я стала что-то понимать, а тогда просто испугалась, притихла и затаилась. Мне не с кем стало бегать и играть — младшего брата нагрузили тяжелой мужской учебой, и это было нужное дело. Детей прислуги с княжеского подворья убрали, а меня со двора не выпускали вовсе. Когда мачехины приживалки доносили об очередной «провинности», она спокойным и мягким голосом указывала, как им следует поступить. И они наказывали…, потом я уже перестала со слезами разглядывать и пробовать пальчиками синяки на теле — они с него не сходили. Привыкла прятать короткую косичку за ворот рубахи — чтобы не таскали за нее, вырывая порой волосинки на затылке. Привычно засыпала голодной — это тоже было частым наказанием. Мачеха полной мерой пользовалась той волей надо мной, которую дал ей брат. И вот сейчас она тоже здесь. Значит — оправдаться не получится, в чем бы ни обвинили. Она просто не даст этого сделать.

— В чем на сей раз обвиняет меня Старшая Хозяйка? — тихо спросила я, обратившись мимо нее к брату и не глядя в злые зеленые глаза.

Когда первое время я бегала жаловаться на нее, он требовал с матери ответа, и она отвечала… И, забывая свой страх, я искренне дивилась ее способности смешивать в одну кучу чистую правду и гнусный вымысел. Она так хитро выворачивала себе на пользу все то, что происходило, так уверенно и обосновано оправдывала свою жестокость, что ей начинала верить даже я, поникая перед братом повинной головой. И он верил во все, что она старалась донести до него. Со временем я поняла, что жаловаться не имело смысла — на одну мою жалобу у нее находилось две, а то и три своих. Она была умнее и хитрее, а мой плач и крики, просьбы о защите стали такими частыми, что скоро брату это надоело, и он перестал меня слушать — просто отсылал прочь. Молодому князю тогда было просто не до этого.

«Строгому, но честному" обращению со мной она придумала оправдание — «мое воспитание было так запущено, что уж и не ведали — даст ли оно когда-нибудь нужные плоды»? А ведь из меня требовалось вырастить достойную сестру брату, покорную, тихую и покладистую жену будущему мужу.

Сама я просто не выжила бы, но помогли люди из прислуги, которые знали меня с пеленок. Помогали тайком, чтобы не узнала Ставра, иначе наказание грозило бы им, и их семьям. Испуганно оглядываясь, пихали мне в руки то пирожок, то кусок мяса, то вареное яйцо, и я быстро научилась прятать еду в складках одежды, а потом, давясь, съедать в темном углу, не утеряв ни крошки.

В укромном месте была спрятана целебная мазь от синяков совсем без запаха, которую так же тайно сунули в руку и тихим шепотом указали, что с ней делать. Я почти каждый день смазывала больные места в темноте на ощупь — свечей мне не давали, просто закрывали за спиной дверь на щеколду, когда на дворе темнело.

Часто просто скупая ласка, с которой, таясь, проводили рукой по моей голове, возвращала к жизни, вырывая из безучастной забитости и вызывая слезы. Братьям я вскоре совсем перестала жаловаться на мачеху. И отдалилась от них, даже стала стороной обходить, как чужих людей. Боялась… за каждое доброе слово, что они порой дарили мне, за каждый мелкий подарочек неотвратимо следовало наказание. К чему придраться, мачеха находила всегда.

Особенно легко это стало делать, когда меня стали учить женским умениям. Кривой стежок лег на ткань — прутиком по рукам, поварешка громко плеснула в котле — мокрой тряпкой по плечам… Как я выжила — потом дивилась сама. Даже не тому, что выжила — до смерти довести не посмели бы, а тому, что продолжала чуять себя человеком, а не забитой бессловесной тварью.

Хотя, может и знаю, что держало меня — природное упрямство, а еще — сильная воля выжить и уйти туда, где мачехи не будет. Это могло быть только замужество. О нем я мечтала, как о спасении и ждать его осталось не так и долго — пройдет всего год и брат станет искать для меня мужа, а может и уже присматривает. И потому его доброе отношение нынче, как никогда, было важно для меня. На сей раз я была настроена не дать оболгать себя. Все же мне уже пятнадцать с половиной лет, а не пять. Да вот только к такому я оказалась не готова…

— Не ждал от тебя такого, — повторил угрюмо брат и кивнул кому-то за моей спиной. Я успела только оглянуться и увидеть одну из мачехиных приживалок — самую верную и подлую. А сделать ничего не успела, опешила от неожиданности — она резво подскочила и задрала обе моих рубашки — и нижнюю и верхнюю, и взгляду брата открылись мои ноги почти доверху… все в синяках от щипков и тычков.

— Ой, люди добрые! А я же не верила чужим словам, считала злым наветом, а оно и вправду…, — схватилась за сердце мачеха, — по рукам пошла — вся затискана да защипана! Да что ж это деется, светлый князь, да мы же с нее глаз не спускаем! Разве — ночью?! На конюшню бегает…, а куда еще?

— На щеколду запираете, как бы я вышла? — пораженно выдохнула я и все же попыталась оправдаться: — Это же ваши служки синяков мне и наставили!

— Служки? Княжне? А ну-ка пойдем да глянем — где это ты щеколду видела?

И я поняла, что опять она будет права, потому что сейчас щеколду уже снимают, а то и заранее сняли. Я снова попробовала обелить себя в глазах брата, угрожающе прищуренных на меня:

— Я девица, зачем зря позорите?

— А вот мы и проверим. Завтра я повитуху вызову и узнаем.

Я замерла… задохнулась в ужасе. Вызовут и молчать не попросят. И пойдет слух, что княжну, всю захватанную и затисканную мужиками, проверяли на утрату девичьей чести. И не отмыться будет вовек, потому что даже если повитуха будет честная, слух пустят другие… верные мачехе. А она не откажется, что вызывали, если кто спросит. И я взглянула в глаза брату — разве он этого не понимает?

— Государь…? — в отчаянии потянулась я к нему — поверь же мне, хоть разочек поверь!

— На сей раз обойдемся Старцем. Но за мужа вылетишь, как только годы подойдут, а до тех пор из терема — ни ногой, только с бабами, да под обе руки, — отрезал брат.

От души отлегло — поверил… первый раз не пошел у нее на поводу. И я позволила себе чуток понаглеть, вдруг он и с этим согласится:

— Прошу, Саур! Приставь еще и стражника, пускай сторожит меня вместе с бабами, — просила я о защите. Стражник не даст обижать меня, при нем не станут цепляться и придираться к мелочам.

— Совсем стыд потеряла, — в ужасе протянула мачеха, прижимая пышные щеки руками, — сама же и просит мужика себе.

Но как было не попытаться? Брат сегодня был добр, как никогда.

— Все! — отрезал он, тихо закипая и постепенно переходя на крик: — Через седмицу синяки проверю. Если найду — велю до смерти пороть тех дур, что приставлены к ней. Хоть спите вместе, хоть в нужнике вместе приседайте, а чтобы чиста была! Не доглядите — казню! Страшной мукой казню! Все вон! — ревел брат.

Не так уж и добр… Подхватив в ужасе рубашки, я бросилась за дверь.