Глава 40

Холодный проливной дождь барабанил по асфальту и отражался в лужах, подсвеченных тусклым жёлтым светом уличных фонарей. Всполохи молний трещинами рассекали чёрное ночное небо. Мы очутились на пустынной парковке авторынка — огромной и заброшенной в столь поздний час. Редкие машины застыли под напором непогоды, их тени казались призраками. «Лада», «Вольво», «Рено»… Никаких «Каракалов» или «Астр».

Прямо напротив высилась Белая башня — легендарный символ Уралмаша, монструозное строение эпохи конструктивизма, высеченное из бетона и дерзости авангарда. Её ни с чем не спутаешь. На нас смотрел мой город, родной до боли в груди и в то же время невозможно чужой.

Пресвятая дичь, я дома!

Зэд, небось, сейчас посмеивается из своего злодейского ада. Он говорил, что Фюрстенберг способен создавать порталы в отражённый мир не только для себя, а я не поверила.

— Сменил обстановку, не возражаешь? В Парламенте стало слишком шумно.

Фридрих обнаружился в нескольких метрах правее. Стоял под дождём и деловито приглаживал намокшие волосы, чтобы в глаза не лезли. Каков джентльмен! Дал время собрать мысли в кучу, прежде чем напомнить о себе.

— А тут слишком мокро. — Я поднялась на ноги.

Холодные капли уже успели промочить платье насквозь, ткань потемнела и неприятно облепила ноги. Спрашивать «Где это мы?» не стала, а сам Фридрих рассказывать не спешил, полагая, что шок и неведение заставят меня нервничать сильнее.

— Василиса Тобольская, кузина Александра, жертва номер восемь, — произнёс он канцелярским тоном, будто досье читает. — Я помню тебя и ту, кто должен был стать тобой. Её звали Ксюша. Милая, наивная глупышка. К сожалению, ритуал провалился. Барменша из клуба для психов влезла в процесс и всё испортила.

— Видимо, эта барменша была очень храброй девушкой.

— Храбрость, где не просили, — красивое название для глупости. Она умерла от моей руки.

Горький факт сам по себе немного порадовал. Значит, компромат в телефоне Игрека был единственным. Фридрих не догадывается о моей настоящей личности, пусть так и остаётся.

— А ведь иронично получилось, майне либе, — протянул он. — Благодаря моей ошибке в ритуале, ты единственная из жертв, кто не только выжил, но даже умудрился сохранить своё «я». И чем ты мне отплатила? Уничтожением.

— Я просто злопамятная, знаешь ли. Вы трое обнулили меня и выставили кровавой язычницей на потеху всему Княжеству. За такое не «спасибо» говорят, а бьют, как бешеного пса.

Фридрих недобро усмехнулся:

— Ух ты, какая колючая стала, малышка! Тобольский не позволил добить тебя, когда была возможность. Уверял, что ты не доставишь проблем… Зря мы пошли у него на поводу, очень зря. Ты испортила такой план!

— Грандиозный, но обречённый, — холодно отрезала я. — Правда о подменных губернаторах всплыла бы не сегодня так завтра. Вы задействовали слишком много людей, их всех не удержать под контролем длительное время.

— Не удержать, — легко согласился Фридрих. — Секретность уже трещала по швам, ведомства начали задавать всё больше неудобных вопросов. Появились мутные люди, наводящие справки. Кое-кого пришлось ликвидировать — помощников, подкупленных родственников, мелких чинуш. Мы с Шадринским оттягивали неизбежное как могли, но всё равно подходили к пропасти. Это нормальный процесс. Полностью закономерный и прогнозируемый. У плана изначально не было цели остаться тайной навечно, только продержаться месяц-другой после выборов Князя.

— А там хоть потоп?

— В определённом смысле, — подтвердил он. — Всего один Высочайший манифест об объявлении войны, подписанный государем и поддержанный Парламентом, запустил бы необратимый процесс…

Он замолчал, уставившись в сторону Белой башни невидящим взглядом.

— Грохнули столько денег и сил ради одного документа? — я нарушила его меланхолию. — Почему тогда сразу не заменили душу Князю Олегу? Как бы сильно его не охраняли, всё равно это менее рискованно и гораздо проще, чем возиться с Артемием и кучей губернаторов.

Фридрих со смехом покачал головой:

— Какой удивительно наивный вопрос для выпускницы факультета «Управления и политики»! Князь Олег последовательно выступает за мир, резкая смена риторики вызовет подозрения и даст повод признать его недееспособным ещё до того, как манифест попадёт на рассмотрение Парламентом. Или думаешь, что судьбоносные документы подписываются так же легко, как поздравительные открытки?

— Не знаю. Я была не самой прилежной курсанткой.

Торопить или провоцировать его не собиралась, просто стояла и мокла под дождём. Если хочет поговорить — пусть, всё равно отсюда некуда деться. Триумф победы в Парламенте медленно оборачивался для меня ужасом поражения. Без желания Фюрстенберга в Екатериноград мы не вернёмся, а он не желает. По крайней мере, не сейчас и совершенно точно не со мной. Так какая разница, чего он там планировал?

— Парламент может оспорить любой княжеский манифест, но только если хватит голосов. Понимаешь ли, фройляйн, Артемий лишь спусковой крючок, он не так важен, как губернаторы. После объявления войны они должны были саботировать её, направить свои войска не на Германию, а на Екатериноград. Или на своих соседей, плевать. Двойного удара стране не пережить, и… её бы уничтожили.

— Интересный план. Был.

— Был, — повторил немец с задумчивым равнодушием. — Неприятная ситуация, не находишь?

Посмотрев на дождливое небо родного мира, я кивнула:

— Более чем. Холодно и льёт как из ведра.

Ощущение опасности стабильно держалось на критически высоком уровне. Переминаясь с ноги на ногу, я будто невзначай скинула туфли. Шпильки на мокром асфальте — верный способ вывернуть лодыжку в первой же атаке. Жаль, не могу проделать того же с платьем! Знала бы прикуп, надела бы юбку.

Одновременно активировала Ауру победы и иммунитет на стихию огня, доминантную у Фридриха. Он трио-практик баснословного семнадцатого ранга, а на мне всего лишь шёлковые тряпки. Если подловит, будет больно.

Фриц медленно достал оба клинка.

— Здесь ты никто, Василиса, и не представляешь для меня угрозы. Но оставлять тебя в живых нельзя. Люди отражённого мира не знакомы с эссенцией стихий, мы для них диковинные создания, которых не так-то просто убить. Ты привлечёшь внимание, наговоришь лишнего и выдашь мою личность, похоронив возможность остаться в тени.

— Убьёшь, значит? Прямо тут?

— И сейчас, — подтвердил он. — Хотелось бы успеть заскочить домой в Екатериноград за кое-какими вещами и документами, прежде чем туда нагрянут люди Омского. У меня впереди долгая жизнь, сытая и счастливая, а твоя судьба — умереть от моей руки, как та барменша. Беги же, майне либе.

— В платье-то? Не смеши, фриц.

Периферийное зрение затянуло фиолетовой дымкой, и в тот же миг все автомобили в пределах видимости недвусмысленно развернулись мордами к Фридриху. Тяжёлые железные звери, готовые рвануть по первому моему приказу. Физическим предметом стихийника серьёзно не покалечишь, но отвлечь и дезориентировать можно. А если повезёт, то даже вырубить.

Мерзкая улыбка с лица немца слезла, сменившись сперва удивлением, затем оторопью и, наконец, пониманием с долей страха.

— Твои глаза, они…

— Сияют?

— Псионик, значит.

— Разве Шоджи не говорил, что Тобольская вытягивает его эссенцию? Или ты, как Саша, ему не поверил?

Забавно, а ведь теперь я — Зэд. Даже глаза горят таким же фиолетовым светом, когда использую большой объём силы. Эссенция клана Икэда настолько мощно текла в моих жилах, джедай позавидует. Только я не проиграю; у Фридриха нет верных волков-помощников.

Фриц рванул вперёд с такой скоростью, что предчувствие едва успело уловить его намерение. С обоих клинков разом сорвался жгучий заряд комбинированных стихий огня-воздуха максимального ранга — убийственный даже для стихийника в доспехах.

Огонь разбился о моё тело раскалённым ветром, оплавив платье и только, а воздух я рассеяла на подлёте и тут же ушла кувырком в сторону.

Ещё до того, как закончила манёвр, восемь автомобилей ринулись на врага с жалобным всхлипом покрышек по сырому асфальту, несмотря на заклиненные ручником колёса.

Раскатистый небесный гром совпал с громом на земле. Парковку осветили электрический свет молнии и огненные вспышки щитов Фридриха. Практик семнадцатого ранга — это нечто! Под напором его стихий железные махины буквально разлетелись на составные части и взмыли в воздух. Во все стороны брызнуло пахучее содержимое бензобаков.

Металлолом не успел рухнуть на землю, как по парковке пронеслась ударная волна раскалённой эссенции. Асфальт вспороло длинными, глубокими бороздами. Одна из них перерезала опору ближайшего фонарного столба, провода оборвались. На секунду парковка погрузилась во тьму, а затем вспыхнул разлитый бензин. По лужам заплясало яркое жёлто-оранжевое пламя, шипящее от капель дождя.

Охренеть! В сравнении с ударами Фридриха моя «Ревущая кара» покажется щекоткой пёрышком.

Вместо того чтобы чесать языком, нужно было бить сразу, без предупреждения. Ох, не зря Леонидыч кричал на меня на каждой тренировке: «Начинай первой, Ирэн! Всегда!» К слову, кричал он в намного более грубой форме.

Фюрстенберг бил во всю мощь, ни капли сдержанности или осторожности. В меня без пауз летели молниеносные удары, издающие громкий треск за счёт резкого нагрева воздуха по пути эссенции. Но я быстрее, манёвреннее и способна к левитации. Фриц не псионик и не обладает ускоренным анализом обстановки, чтобы сражаться со мной на равных, как тот же Зэд. Однако выносливости у него побольше. Затягивать бой с таким противником строго противопоказано. Без доспехов никакой иммунитет не спасёт меня от досрочного знакомства с апостолом Петром, поэтому сразу переходим к двенадцатому раунду.

Подловив мгновение между двумя ударами, я разом подняла в воздух каждый обломок, каждую железяку, каждый осколок разбитого стекла и кусок полыхающего асфальта — всё, до чего смогла дотянуться мыслью.

А теперь вперёд, моё послушное войско!

Фридрих моментально переключился с атаки на круговую защиту. Его клинки замелькали с запредельной скоростью, кроша мусор ещё на подлёте, чем, как скоро выяснилось, делали только хуже — бездушного противника не убить, а мелким осколкам гораздо проще пробиться к телу.

И тут в игру вступили оборванные провода! Змеями скользнув по земле, они обвили ноги Фридриха и резко дёрнулись в сторону. Несчастный мужик рухнул на спину. Левый клинок вылетел из его руки и, описав сверкающую дугу, затерялся где-то за пределами горящей площадки.

Фурией сократив дистанцию, я босой ногой с силой промышленного пресса наступила на вражье запястье, сжимавшее оставшийся клинок. Раздался крайне нехороший хруст. Жаль, что это не шея, но поддаваться эмоциям нельзя. Пусть сперва вернёт меня домой.

— Сука, — сквозь боль выплюнул Фридрих. — Добивай, чего ждёшь?

— Ты нужен мне живым.

Представление закончилось. Ставшие ненужными обломки застучали вокруг нас безвольным дождём. Парковка замерла, и в образовавшейся тишине послышался вой полицейских сирен. Какие бдительные они сегодня! С первого удара прошло не больше двух минут.

Опустившись на корточки возле поверженного врага, я перехватила его запястье рукой и сжала сломанные кости.

— Возвращай нас обратно в Парламент, или будешь умирать мучительно долго, майн либер.

Фон Фюрстенберг тихо засмеялся. Короткая битва внесла радикальные перемены в его лощённый облик аристократа, теперь даже бомжи побрезгуют подходить к нему, чтобы не испачкаться. Сама я отделалась только безнадёжно испорченным платьем и до крови располосованным левым бедром. Попала под эфирный след от удара стихией воздуха. На адреналине ещё ничего, а потом будет больно.

— Я лучше умру, чем вернусь в Княжество, — Фридрих перешёл на родной немецкий язык. — А ты навсегда останешься здесь. Одна в незнакомом мире, погрязшем в демократии. Без документов, денег и друзей, но уже с багажом необычного убийства. Знаешь, сколько вокруг уличных камер? Они всё засняли.

Две полицейские машины затормозили посреди дороги. Хлопнули дверцы.

— Возвращай нас сейчас же! — зарычала я, тоже переключившись на немецкий.

Ответом мне стала новая порция торжествующего смеха.

— Успевай убить, пока есть возможность. Или… Или я исчезну. Сразу, как только ты отпустишь мою руку. Ну же, фройляйн, порадуй себя перед долгой, очень долгой жизнью в одиночестве.

— Чёртов фриц, — я встряхнула его, вызвав очередной стон боли. — Живо возвращай нас в зал Парламента!

— Женщина, немедленно отойдите от него! — закричали полицейские. Подходить к нам не рискнули, вокруг ещё горел бензин.

Фюрстенберг самодовольно заулыбался. Понял, что я его не убью, а значит — он выиграл.

Паника начала выходить из-под контроля, меня затрясло. Я не хочу оставаться здесь, в Екатеринбурге, но совсем не по тем причинам, которые озвучил Фридрих. Ещё год назад я бы не раздумывала дольше пары секунд и с радостью вернулась в свою прошлую жизнь к родителям, друзьям, тренеру Леонидычу и белому мотоциклу с аэрографией кролика. Но теперь вся моя жизнь там, рядом с людьми, ставшими дороже жизни.

Нет, мне нельзя оставаться.

Отпустив запястье Фридриха, я схватила его лицо в ладони и впилась взглядом в глаза. Эссенция псионики вскипела, вырезая из восприятия реальности всё, кроме нас двоих. Мир виделся в ярко-фиолетовом свете уже не человеческого зрения.

— Возвращай, — вложила в приказ всю силу ментального воздействия. Точно так же я разговаривала с Рексом, когда заняла место альфы.

— Нет… — Немец дёрнулся, пытаясь отвернуться, но я ему не позволила. Крепко держала, ещё немного — и треснут кости черепа.

Ну же, псионика, сработай! Клянусь счастливым кроликом, если получится, я забуду о личной мести и позволю другим решить судьбу этого ублюдка.

— Ты будешь подчиняться мне, слышишь? Будешь!

— Не могу… — простонал он, будто его пытают.

— Можешь! — мой голос сорвался на крик. — Должен!

— Отойдите от него, женщина! Последнее предупреждение, — не унимались полицейские. Их крики, треск шипящего в дожде пламени и небесный гром доносились будто из другой вселенной.

«Можешь, должен и хочешь», — мысленно повторяла я, словно языческую молитву. — « Можешь, должен и хочешь»…

Горячая струйка крови потекла из моего носа и закапала на лицо недруга.

Раздался выстрел.

Фридрих дёрнулся от резкого звука, на долю секунды сбив себе фокусировку, и обмяк. Его взгляд потух, стал пустым и покорным.

— Могу, должен и хочу, — эхом отозвался он, поднимая руки.

Как только его ладони сомкнулись за моей спиной, грянул второй выстрел. Пуля полицейского «грача» ударила мне в плечо, и в то же мгновение мир снова раскололся хрусталём.