Глава 18

Лена

После трудного рабочего дня, уставшая, еду домой. Вольво плавно катится по залитому вечерними огнями проспекту, растворяясь в потоке таких же безликих машин. В окна бьёт призрачный свет фонарей и рекламных вывесок, дробясь на стёклах слезинками дождя, сменившего новосибирский снег.

Сегодня устала не столько от насыщенного дня, сколько от мыслей, заполонивших голову. Много их слишком, помимо офисных дел, мозг бесконечно прокручивает картинки Новосибирска и обратного полёта.

Оставшийся час, после того, как слетели с катушек в туалете, прошёл в полном молчании. Мы не обменялись ни словом. Я закрыла глаза, делая вид, что сплю, а он, кажется, так и просидел, уставившись перед собой, сжав челюсти и впав в глубокие раздумья.

А теперь я без конца вспоминаю эти ощущения. От всего — от вызванного отклика организма до уничтожающего иллюзии осознания.

Самое страшное, что даже сейчас моё предательское тело тихо и сладко ноет, вспоминая грубую силу его объятий, животный рык в ухе и всепоглощающую страсть, с которой он снёс все барьеры.

Ненавижу себя за эту физиологическую отзывчивость. И его — за то, что он это знал, пользовался, довёл до точки кипения. И за то, что после, в этом молчании, в нём не было и тени сожаления.

Трахать бывшую в туалете — а почему бы и нет, она же согласна. Ещё и выставил это, как счёт за проведённую ночь. Пусть играючи, пусть… чёрт, я же злюсь сама на себя. За что? За то, что не могу его забыть?

В «Шереметьево» Паша молча снял с полки мою дорожную сумку, пока я доставала пальто. Всё на автомате, как делал это сотни раз за годы наших поездок. Жест был до боли привычный, от этого в горле вставал ком. Я пробормотала «спасибо», не глядя. Он кивнул.

Мы шли через терминал, разделённые сантиметрами и целой вселенной невысказанного. Я с сумкой, он с двумя чемоданами.

У выхода, где толпились люди, ожидающие такси, он остановился.

— Вызвать тебе такси?

— Я уже вызвала.

Он, по видимому тоже, потому что вглядывался в номера подъезжающих машин с чашечками. Оба молчали, стоя под ледяной моросью, пробирающейся даже под одежду. Гул машин, голоса, смех, чужие разговоры — всё это было за стеклянной стеной чужой, нормальной жизни. Наша представляет собой клубок из проводов под высоким напряжением, где любое движение — удар током.

Машина подъехала, замигав аварийкой. Павел поднял чемодан и понёс его к открывшемуся багажнику. Шофёр вышел помочь, но Одинцов лишь мотнул головой, мол, справлюсь. Аккуратно загрузил мой багаж и захлопнул крышку.

Казалось, сейчас развернётся и уйдёт, не оглядываясь. Но нет, подошёл ко мне.

— Лен… — в голосе усталая, выстраданная серьёзность. — Давай встретимся. На нейтральной территории. Просто поговорим, без всех этих игр. Я хочу тебя вернуть.

Засмотревшись на его намокшие волосы, на знакомую, такую родную линию скул, на губы, которые совсем недавно выбивали из меня стоны, вдруг стала понятной страшная вещь. Мне захотелось сказать «да». Но я тут же вспомнила маленькую деталь.

— У тебя есть Яна.

— У нас всё кончено. Без возврата. Мне нужна ты.

Водитель нетерпеливо поглядывал на нас из машины. Паша, положив руку на моё плечо, хотел сказать ещё что-то.

— Не надо, Паш… — мягко отстраняюсь. — Я хочу побыть одна.

Мой голос прозвучал ровно, почти безразлично. Искусство, которому я научилась за эти месяцы, сработало. Сама не поняла, что имела ввиду, вообще одна или в тот момент…

Он отступил на шаг, давая мне дорогу к машине. Я открыла заднюю дверцу и села.

— Едем? — нетерпеливо спросил водитель.

— Да.

Вынырнув из раздумий, подъезжаю к своему подъезду, парковочных мест не так много, но мне везёт, как раз выезжает,освобождая шикарное место с краю, наш сосед. Выехав, он мигает мне фарами приветствуя, делаю то же в ответ, разминаемся и я становлюсь прямо перед окнами Натальи Фёдоровны. Вяло ухмыляюсь, вспомнив, что она наговорила маме. То ещё местное радио.

А когда выхожу и закрываю машину, меня, подъехав впритык, подпирает чёрный Рендж. Поднимаю глаза — Дмитрий.

Выходит из машины, улыбаясь, направляется ко мне. Замираю с ключом в руке, чувствуя, как нарастает дискомфорт. Он звонил сегодня несколько раз, но я не брала трубку.

— Привет, — достаёт из внутреннего кармана плитку шоколада и протягивает.

— Спасибо, — разглядываю, ни одной русской буквы, не видела у нас таких.

— Клиенты угостили, — говорит он. — Я звонил, ты не брала трубку.

— Да… Прости, — выкручиваюсь самым банальным образом. — Сегодня был адский день. Клиенты, совещания, звук на телефоне отключала и… забыла включить обратно. Совсем вылетело из головы.

Ложь выходит вроде гладкой, но я вижу, как его взгляд, внимательный, чуть прищуренный, скользит по моему лицу. Он не то, чтобы не верит, просто видит больше, чем я готова показать. Усталость, которая глубже, чем просто от рабочего дня, неловкость и желание от него избавится.

— Я собственно только поздороваться заехал. И ещё пригласить тебя, в пятницу.

— Куда?

— В Кремлёвском дворце «Новогодняя песня года», концерт. Взял два билета, в партере, хорошие места.

Чёрт! Сейчас необходимо сделать выбор, решить, я двигаюсь дальше или что вообще делать. А я так вымотана и…

— Дим, я не знаю, получится ли… У нас семейный праздник, если родители перенесут на субботу…

Боже, как я научилась врать! Слова слетают с губ, словно чистая правда.

— Хорошо, набери, когда будешь знать точно, — Дима по-рыцарски снова вытаскивает меня из болота собственной лжи.

— Договорились. Но, если честно, хотелось бы на концерт, — улыбаюсь. Отпускает, потому что есть возможность подумать и время для манёвра.

— И мне хотелось бы, — улыбается он. — Ладно, беги, дождь усиливается, на ночь мороз, перейдёт в снег, завтра будь аккуратна на дороге.

Усмехаюсь, киваю.

— Обязательно. Пока.

— Пока.

Скрываюсь в подъезде, и со вздохом облегчения вызываю лифт. Нужно ещё чемодан разобрать, так и не сподобилась вчера, стоит бельмом в коридоре.

Павел

Сердце бьётся где-то в висках, тяжёлое, глухое, синхронно со щёлканьем дворников по лобовому. Сжимаю руль так, что костяшки чуть не треснут. Я припарковался метрах в двадцати от нашего подъезда, и перед глазами встала картина маслом. Рендж Ровер, который подрезал меня перед поворотом пару минут назад, останавливается, приперев Вольво, и мужик в пальто выйдя, направляется прямиком к Лене.

Меня они не видят, вечер тёмный, и я стою как раз там, где заканчивается свет фонаря.

Он что-то ей даёт, небольшое, вроде шоколадки, она принимает… Сначала просто разговаривают, а потом она улыбается. Лицо Лены я вижу чётче, кровь закипает до красных отметок, неприятием кроет люто, поджигая всё внутри. Кто он, мать твою, такой⁈

Разговор длится минут пять, но каждая секунда, как капля кислоты на открытый нерв. Вот так приехал поговорить.

Потом она кивает, прощается и уходит. Её силуэт растворяется в стеклянных дверях подъезда.

Когда дверь за ней закрывается, он садится в машину и заводит. Пока разворачивается, в моей голове с хрустом щёлкает тумблер. Чистый, животный импульс. Посягнули на моё.

Рывок зажигания, двигатель заводится с тихим рыком. Давлю на газ, Мерс срывается с места, и я выруливаю из тени, подрезая его. Останавливаюсь в полуметре от его бампера, блокируя выезд.

Его машина дёргается, вместе с ним. Слишком резко нажал на тормоз. Ну, что, ж реакция хорошая, сейчас посмотрим, как с остальным.

Адреналин разливается по венам, вытесняя на мгновение тупую боль. Он ещё не понимает, что происходит, уставившись на меня через стекло, но я уже открываю дверь и выхожу под дождь. Холодные капли тут же цепляются за волосы, стекают за воротник дублёнки. Не чувствую. Всё существо устремляется в одну точку, к водителю Ренджа, которого мне хочется прибить. Голова гудит, как высоковольтная линия. Злость, ревность, обида и дикое, неконтролируемое бессилие — всё смешалось в ядовитый коктейль, который требует выхода.

Мужик открывает дверь и выходит, но даже шагу сделать не успевает, я уже рядом.

— Ты кто такой? — гремлю без предисловий.

Не так меня учили добывать информацию, выдержка и наблюдательность наш конёк. «Ты теряешь контроль. Эмоции — это мусор, выбрось» — жёстко чеканит собственный внутренний голос. Но он где-то далеко, за толстой, треснувшей стеклянной стеной. А здесь, в груди пылающая, рвущаяся наружу лава. Челюсти сводит в тисках, заставляя кулаки сжиматься сами по себе.

— А я с кем имею честь? Ты не обознался, дружище?

Я заблудился. По жизни. Бывший муж, бывший разведчик. Стою под дождём и не могу контролировать даже собственную ярость. Не могу контролировать то, как болит всё внутри при виде другого мужика рядом с ней. И глядя в упор в тёмные, спокойные глаза незнакомца, понимаю, что эмоционально проигрываю.

— Павел Одинцов.

— Мм, — он сразу понимает, что к чему.

Оцениваю бегло, но чётко. Лет сорока, среднего роста, спортивного сложения под пальто. Лицо не глупое, с осмысленным взглядом. Не испугался, насторожился.

— По-видимому, бывший муж.

— По-видимому. Что у тебя с моей женой⁈

— Бывшей, забыл сказать, — смотрит на меня снизу вверх, я почти на голову выше.

Выпад принят. Задело, но не показываю.

— Представься, потом будешь блистать своей осведомлённостью.

— Дмитрий Ольховский, — говорит так, словно делает одолжение, склоняя голову набок.

Так и хочется пустить в ход сжатый кулак, но торможу себя изо всех сил.

— И что тебе было нужно от Лены, Дмитрий Ольховский?

— Ты с какой целью интересуешься?

— Мне не нравится, когда возле неё трутся чужие мужики, есть большое желание прекратить твои поползновения, — говорю, как есть, что тут выдумывать, не в песочнице.

Я по жестам и позе понял, для чего он приезжал, речь шла о личном. И мимика Лены, я каждый поворот головы знаю, каждое движение губ. Они говорили о том, что только между ними.

— Лена взрослая женщина, у неё своя голова на плечах. Если скажет мне, что нужно прекратить, так тому и быть. А твои желания лишь желания.

Ухмыляюсь.

— Твои думаешь, срастутся?

— Посмотрим, — упорно не желает сдавать позиции. Очень хочется треснуть самодовольного у*бка по его выхоленной физиономии, и он это видит. — Подвинь свою тачку, мне ехать нужно.

— Ты, кажется, не понимаешь. Я не потрепаться к тебе под дождь вышел. Забудь к ней дорогу! — меняю тон на свой командирский.

— Ты мне угрожаешь? — уже не так смело. Начинает понимать, что поговорить и разойтись не с чем не получится.

— Экономлю твоё время и даю шанс свалить мирно.

— Может, пусть это решит Лена, а не ты за неё? Она чётко и ясно сказала — разведена. Разведена, значит свободна.

— И как давно она тебе это сказала? — дождь становится менее крупным и покрывает наши мокрые лица мелкой моросью. Но никто из нас не придаёт этому никакого значения.

— Не сегодня. И хватит меня допрашивать, не на допросе, товарищ подполковник.

— О, как! Глубоко интересовался. Прекрасно знаю, что не сегодня, сегодня тебя послали подальше.

— Тебя послали вперёд, и не надо тут изображать ревнивого мужа. Лена переживёт свой кризис, и разберётся, кто ей нужен… Если ты не будешь мешать, — добавляет через паузу.

— Тебе правда, кажется, что если не я, то ей нужен ты? — смотрю на него, полная моя противоположность. Но довольно уверен в своих шансах.

— А тебе, видимо, кажется, что тот, кто её сломал, имеет право решать, кто её достоин починить? Сильная логика, Одинцов. Очень мужская.

Позволяю себе улыбнуться. Не злорадно, а с лёгкой, почти сочувственной усталостью, как человек, который знает её слишком хорошо.

— Лена тебе рассказывала, что очень устала и оставила вопрос, с которым ты приехал, открытым, — рассказываю ему, какие выводы сделал из их короткого разговора посредством наблюдения.

Он опешив, не сразу находиться, что сказать.

— Она тебе врёт, Дима, — добиваю остатки его уверенности. — Она просто оттягивает время. Потому что не хочет с тобой ничего.

— Ты что, мысли читаешь на расстоянии, или она тебе это сказала? — его бравада даёт крен.

— Я прожил с ней пять лет, а до этого мы полтора года встречались. Я по выражению её лица при вашем разговоре увидел начало твоего фиаско, — иду ва-банк. Если у Лены с ним закрутится, какой я к чёрту разведчик.

— Послушай, Одинцов, Павел Викторович, — произносит он каждое слово с нажимом. — Лена мне нравится. И я веду себя с ней, как взрослый человек, уважаю её выбор, её пространство и её время. Не требую и не давлю. И отказываться от неё, потому что так хочешь ты, точно не стану. Пусть решает она.

Ольховский садится в машину. Не быстро, не медленно. Сохраняя достоинство. Дверь хлопает с глухим звуком. Заводит. Я отступаю к своему Мерседесу, давая ему место для манёвра, но не убираю его полностью. Пусть объезжает. Пусть помнит это маленькое неудобство.

Он, протиснувшись между Мерседесом и стоящими вряд под подъездом машинами, уезжает. А я остаюсь. Глядя, как его стопы растворяются в мокрой, чёрной ленте ночной улицы, оцениваю постфактум наш разговор.

«По-видимому, бывший муж»…

Да, он знал, куда бъёт. Бывший муж, бывший офицер, бывший смысл её жизни. А теперь — тень под дождём, ревнивый дурак, который… Господи, кто бы сказал, что буду разгонять от неё мужиков у собственного подъезда.

Он прав в одном. Я её сломал. Сначала думал, что защищаю, ограждая от своего внутреннего ада. А на деле просто оставил одну в непонимании и вакууме, где эхо моих невысказанных мыслей било по стенам, как приступы мигрени. А потом ещё и предал. Сейчас отчётливо понимаю, что она чувствовала.

И вот итог. Все мои надежды, ехавшего сюда с абсолютной решимостью поговорить и попытаться наладить мосты, рассыпались в прах при виде её улыбки, обращённой к другому.

Сажусь в машину, запускаю двигатель. Мерин отвечает агрессивным рыком, а после спада оборотов, успокаивается и мерно урчит, словно усмирённый зверь. Тепло из дефлекторов растекается по застывшим пальцам.

Вспоминаю её отрешённое, выстраданное спокойствие в аэропорту. И мою слабую попытку сделать первый, осознанный шаг.

«Я хочу тебя вернуть».

Пустые слова для человека, который сам потерял дорогу. Чтобы вести её, нужно знать куда. А я… я знаю только, что не могу без неё дышать. Что каждый её взгляд на другого — это нож между рёбер. Что воспоминание о её стоне у меня на губах сводит с ума. Но этого мало. Мало, чтобы построить заново. А что я могу ей предложить ещё?

Может, Ольховский и прав. Может, ей нужен кто-то другой. Спокойный, уверенный, цельный. Тот, кто не несёт в себе этот вулкан выжженной боли и дикой страсти. Тот, кто будет «уважать её пространство», а не врываться в него, как снаряд.

Но… При одной мысли об этом что-то чёрное и безумное шевелится внутри.

Нет! Не отдам! Она моя. В голове, в душе, в ритме сердца и под кожей. Разливается в крови, впиталась на подкорку и в ДНК.

И пока у меня есть код доступа к её сломанной и зависшей системе, нужно её вернуть. Любыми путями, вывернувшись наизнанку, но это мой долг отстроить всё, что разрушил.

Тянусь к телефону, набираю её номер. Без иллюзий, что возьмёт трубку. Но неожиданно на том конце слышу.

— Алло.

— Привет.

— Привет.

— Просто захотелось услышать твой голос. Как ты?

— Пришла с работы, поужинала, разбираю чемодан… У тебя всё нормально, Паш?

— Не всё. Но я справлюсь…

Тишина, даже дыхания её не слышно.

— Лен… ты здесь?

— Угу…

— Спокойной ночи.

— Спокойной.