Глава 25

Павел

Вечер опускается на город тяжёлым, снежным одеялом. За окнами больничной палаты кружит метель, но здесь, за белыми стенами, тихо и тепло. Лена лежит с закрытыми глазами, но вижу, что не спит.

Я сижу на соседней койке и переписываюсь по работе, время от времени поглядывая на неё. Жалко не передать, в голове уже накидал план, как вывести виновных на чистую воду. А как наказать, я решу потом, но жизнь малиной не покажется. Пару часов назад разговаривал по телефону с Резником, он ох*рел от услышанного. Пообещал заманить Ксюху якобы на свидание, а я подъеду и там она у меня заговорит, если что-то знает.

— Паш, — слабо зовёт Лена, открывая глаза. — Сделай мне чаю, пожалуйста.

— Угу, — подрываюсь с места, на тумбочке соседней кровати стоит чайник и одноразовые стаканчики. Мне его любезно одолжили мужики из соседней палаты, пока не привезу из дома свой. Чтобы нам никого не подселяли отвалил заведующему отделением жирный новогодний презент в конверте.

Завариваю пакетик, Лена вымученно улыбается. У нас дома всегда только листовой, она всегда ругалась на эти пакетики. Я перешёл на них, когда съехал, после разрыва, а теперь и она осознает, что это всё ерунда.

Бросаю один кубик рафинада. Размешиваю.

— Есть не хочешь? — подношу ей стаканчик.

— Нет, поела же, Паш.

Улыбаюсь, на ум приходит банальщина по типу — тебе теперь нужно хорошо питаться. Но не озвучиваю.

— Чего ты улыбаешься?

Сажусь рядом, немного поднимая её, вместе с подушками, чтобы удобно было пить.

— Ты не представляешь, как я рад. До сих пор не верится, и внутри как-то все переворачивается, волнительно и ново. Эти ощущения, я ж никогда не мог себе представить, что чувствуют люди, когда ждут ребёнка.

— Я даже уснуть не могу, — признаётся она. — Всё время об этом думаю.

Негромкий стук в дверь прерывает разговор. Дверь приоткрывается и в щелочке показывается лицо тёщи.

— Можно?

— Да, — отвечает Лена.

Нина Степановна заходит в палату. За её спиной возвышается Сергей Петрович. Лица у обоих встревоженные.

— Леночка! Доченька! — приседает тёща на край койки, осторожно обнимает. — Вот же беда!

— А как ты так слетела то? — тесть рассматривает её критическим взглядом, полным жалости. По лицу вижу, что не верит в случайное падение. Если человек падает сам, он летит вниз с меньшей скоростью, может успеть сгруппироваться или зацепиться за что-то. А тут явно стремительное падение.

Он зыркает на меня, но я даю Лене возможность объяснить. Мне ещё предстоит выслушать повторную пилюлю от Сергея Петровича, потому что это всё результат моего загула.

— Пап… я так сказала по телефону, чтобы не переживали сильно… Меня толкнули.

— Кто⁈ — в один голос возмущенно восклицают родители.

— Я не знаю пока… Паша выяснит, — уходит она от прямого ответа.

Тесть переводит тяжелый взгляд с неё на меня. Я забираю у Лены почти пустой стаканчик из рук.

— Вы сможете побыть с Леной пару часов? Мне нужно съездить домой, взять её вещи, кое-какие мелочи. И заехать в одно место. Я быстро.

— Конечно, — отвечает Нина Степановна.

Беру у неё в сумке ключи, моя дублёнка внизу, в гардеробе, кладу телефон в задний карман джинсов и выхожу. Пусть Лена без меня сообщает новости, не хочу под их взглядами слушать вопросы — когда мы успели сделать ребёнка, будучи в разводе.

— Паша! — окликает сзади тесть, когда иду по коридору.

Поворачиваюсь, он догоняет.

— Ты знаешь, кто это сделал? — спрашивает с такой интонацией, что понятно, всё понимает.

— Не точно, но выясню. Сегодня-завтра.

— И кто под подозрением? Не твоя ли очередная любимая?

— Моя любимая лежит в палате за вашей спиной, — парирую недовольно. — Я обязательно докопаюсь до правды, тогда всё скажу. Виновные будут наказаны.

— А что ты недовольный такой? Я вижу, что не в бровь, а в глаз попал. Может, мне тебя расцеловать, что ты выяснишь и накажешь?

— Я вас не прошу петь мне дифирамбы, своей вины не снимаю. И как отца вас прекрасно понимаю. Теперь тем более, моего ребёнка тоже чуть не угробили.

— Что? — смотрит он на меня, как на придурка.

— Лена беременна, она вам сама всё расскажет, мне нужно идти.

Оставляю его с ошарашенным видом посреди больничного коридора и ухожу.

Быстрым шагом направляюсь к машине, в кармане звонит телефон. Достаю — Резник.

— Да, — коротко отвечаю, садясь в Мерс.

— Через полчаса Ксюха будет у меня. Сказал, что соскучился, купилась. — голос Серёги звучит спокойно, но я знаю друга, он тоже на взводе. Когда узнал что и как, матом крыл трёхэтажным. — Ты уже в дороге? — видимо слышно, что я в машине.

— Выезжаю.

Отключаюсь и завожу двигатель. Машина плавно выезжает со стоянки. Снег валит в лобовое, дворники монотонно скребут по стеклу, но я почти не замечаю дороги, мозг уже переключился в режим «работа».

Заезжаю домой, быстро собираю в сумку Ленины вещи — халат, тапочки, зарядку для телефона, косметичку. На мгновение задерживаюсь в спальне, где пахнет ею, перед глазами проносится наша последняя ночь. Глубоко вздыхаю и выхожу.

Ровно через полчаса паркуюсь у дома Резника.

Серёга открывает дверь сразу, будто ждал под дверью.

— Привет.

— Здорово, — жмём руки, переглядываемся, он кивает головой на гостиную, и я иду туда.

Ксюха сидит на диване, нога на ногу, в коротком платье, с бокалом вина. Увидев меня, дёргается, но быстро берёт себя в руки, натягивает улыбку.

— О, Паша! Привет.

— Привет, Ксю, — под видом того, что перечитываю смс, включаю на телефоне диктофон и кладу его обратно в карман. Сажусь в кресло напротив, так, чтобы видеть её лицо. — Давно не виделись.

Резник плюхается рядом с ней, наливает себе виски, пододвигает бутылку мне. Отрицательно качаю головой.

— Я за рулём.

— Как хочешь, — отхлёбывает и с лёгкой улыбкой смотрит на Ксюху. — А ты чего напряглась? Расслабься, все ж свои.

— Я не напряглась, — отвечает она. — Просто собирались провести время вдвоём, — косится на Сергея.

— А что втроём слабо? — включаю стёб, мне нужно её пошвырять по разным состояниям. Она не глупа, но ведомая. Янка ею всегда помыкала, но она удивительно верная в этой дружбе.

— Ты о чём? — улыбается в непонимании, уставившись на меня.

— А ты о чём подумала? — подключается Серый.

— Да ну вас! Хватит прикалываться.

— Хватит, — перехожу на серьёзный тон, чуть повышая голос, чеканя каждое слово. — Поговорим серьезно. Ты сегодня столкнула мою жену с лестницы в университете. Расскажи мне как и зачем?

Ксюха моргает, лицо на секунду становится растерянным, но она быстро совладает с собой.

— Я никого не толкала, что за предъявы?

— То есть, тебя не удивил сам факт, что преподаватель слетела с лестницы? Ты в курсе, да?

— Все в курсе, мы вышли из актового зала, где репетировали студенческий новогодний огонёк, а об этом уже все говорили. Ну… что упала.

Вяжется. Лене звонили коллеги с кафедры и сам декан. Но я вижу, что она нервничает, хоть очень старается этого не показать.

— Тебя видели, Ксюша! Есть свидетели, твою куртку срисовали.

В глазах появляется паника и страх. Но лицо держит.

— Какую куртку? Я вообще в актовом зале была.

— Твою. Синюю, лакированную. Которая сейчас висит в прихожей.

Зрачки расширяются. Даже сквозь тональный крем видно, как кровь приливает к лицу.

— Мало ли у кого какие куртки, говорю же меня там не было. Я вообще сегодня Елену Сергеевну не видела.

— Ксюх, Паша по-хорошему ведь спрашивает, — Серёга кладёт руку ей на плечо. Она дёргается, потому что жест отнюдь не дружелюбный. Больше похож на то, что её пригвоздили к дивану. — Тут не вариант на заднице ездить.

Она отставляет свой бокал.

— Я никого не толкала! Если кто-то такое может подтвердить, пусть мне в лицо это скажет! — выпаливает сорвавшимся голосом.

Броня трещит, мозг начинает работать в режиме нон стоп, выдавая первую защитную реакцию — нападение.

— Я сейчас скажу тебе в лицо, — снижаю громкость, чтобы мои слова точно и чётко попали в цель её восприятия в стрессе. — Тот, кто это сделал, будет наказан. Очень жёстко, по закону, — делаю короткую паузу, уничтожая её взглядом. — Я вижу, что ты знаешь больше, чем говоришь. Сегодня утром на мою жену было совершено покушение. Это статья, серьёзная. Усложняется ещё тем, что Лена беременна. И человек, совершивший это преступление, чуть не убил двоих.

Снова пауза. Лицо девушки меняется на глазах. Она больше не в силах скрывать эмоции, парализующий страх сковывает её намертво. Но я добиваю.

— Есть два варианта — либо ты всё рассказываешь, и идёшь просто свидетелем, либо я подключаю свои связи, ментов, и тогда разговор будет не здесь, а в кабинете следователя. Но ты автоматически становишься соучастницей. Знаешь, почему соучастницей?

Ксюха отрицательно машет головой, не соображая, просто на автомате. Смотрит на меня, и в её глазах плещется ужас. Переводит взгляд на Резника, ищет поддержки. Тот молчит, лицо каменное.

— Потому что я знаю, что это не ты сделала. Это была Яна? Зачем ты покрываешь её?

Она не выдерживает мой взгляд, начинает плакать.

— Я не думала, что она так сделает…

Переглядываемся с Серёгой. Лёд тронулся.

— Рассказывай, — смягчаю голос на полтона.

— Мы репетировали в актовом зале… в перерыве она подошла к окну и замерла. Я пошла глянуть, что там такое. Там стоял твой Мерс. Янка сказала, что хочет выйти поговорить, попросила куртку. Её пуховик остался наверху в аудитории…

— Дальше.

— Она ушла, а через десять минут вернулась, бледная, тряслась вся. Говорит: «Я её толкнула". Когда я поняла кого, начала ругаться с ней. Что совсем с катушек слетела, что это не поможет тебя вернуть, а только усугубит. Она не планировала этого делать, честно… Просто говорит: 'Шла по коридору и увидела Одинцову. А та мол, такая важная, счастливая, цокает каблуками… и в голове что-то щёлкнуло». Это был внезапный порыв, она очень пожалела, сразу же. Потом начала умолять меня никому не говорить.

— Она не пожалела, она испугалась, — жёстко парирует Резник. — Если бы не боялась разоблачения, сидела бы и тихо упивалась результатами своего поступка. И ты рядышком. Получается, ничем не лучше.

— Я не знала, что мне делать! — плачет Ксюша. — Она же моя подруга! Я не думала, что там так всё серьёзно.

— Вытирай сопли, поехали в отделение, — встаю с кресла. Бесит, что строит тут невинную овцу, а на деле запросто бы прикрыла эту мразь.

— В отделение⁈ — замерев смотрит на меня.

— Да.

— Но я же…

— Пойдёшь, как соучастница? — я записал разговор на диктофон. Ну ладно, — сдвигаю плечами. — Как хочешь.

Выхожу в прихожую, слышу, как она выговаривает Резнику, что он её обманул. Пригласил на свидание, а устроил допрос.

— Подрывайся и чеши с Пашкой, иначе я тебе не завидую, — у Серёги разговор короткий.

Ксюша выходит за мной и нехотя натягивает сапоги, шмыгая носом.

Уже в лифте, глядя на меня, как на врага, нарушив тишину, предъявляет мне.

— Не надо было кидать её. Янка такое не прощает.

Ухмыляюсь.

— Я таких, как твоя Янка, три десятка загоню без вести.

— Вот потому всё так. Поигрался и выкинул, она ж не подстилка.

— Она подстилка, и цена ей три копейки. И ты такая же. Скажи мне, кто твой друг…

— Зачем ты так? — смотрит обиженно.

— Как чувствую.

— Ну как я буду давать показания против подруги? — кажется, гнева Бакумовой Ксюха боится не меньше, чем закона.

— Ручкой. На бумаге. Все, не трахай мне мозги, без тебя тошно.

До самого участка не разговариваем. Там у меня знакомый сегодня на смене. Недавно познакомились, обращался к нему по одному объекту несколько раз, и как-то заприятельствовали. Объясняю ему, что к чему, он подключается оперативно. Заявление, протокол допроса, укладываемся в полчаса. Выходим из отделения. Не прощаясь, там и оставляю Ксюху, прямо у двери в метели. Сажусь и еду к Лене.

На следующий день

Наконец, снегопад прекратился. Серое низкое небо висит над городом, навевая легкую грусть. Так хочу сейчас оказаться дома, в нашей квартире. И Лена ноет уже, просит врача выписать её. Новый год на носу, а мы тут застряли. Но пока лучше под наблюдением, я теперь за двоих переживаю.

Солнечный спит. После вчерашнего разговора с родителями она мне твердо заявила, что больше не станет оглядываться в своих решениях и поступках на кого-либо. Потому что сначала была бурная радость, а после вопросы — ах как же так, вы же не жили вместе, что же люди скажут. Я только улыбался, представив свою тёщу — полицию нравов, и её возмущённое лицо.

Телефон вибрирует в который раз за день. Поставлен на беззвучный, чтобы поговорить, выхожу в коридор. Сегодня, как сговорились все, то по работе трезвонят, то Резник, то менты. Прикрыв бесшумно дверь, достаю телефон. Опа — Яна. Уже побывала у следователя, он мне отзвонился час назад.

— Алло, — подхожу к окну и вижу её, стоящую на крыльце больницы. Здорово испугалась, что аж сюда прибежала.

— Паша, привет… Я возле больницы, мне очень нужно поговорить, пожалуйста, — куда и подевался гонор.

— О чем мне с тобой разговаривать?

— Паш, очень тебя прошу, умоляю. Спустись, я всё объясню.

Охр*невшая напрочь, ещё объяснять собирается.

— Пять минут, — иду к лифту, всё же хочется посмотреть в эти конченные глаза.

Пока спускаюсь, внутри поднимается глухая, тяжёлая волна. Не злость даже — омерзение. Решила, что сможет разжалобить? С*ка, удавить хочется.

Выхожу на крыльцо. Останавливаюсь, засунув руки в карманы и смотрю, как она поднимается по ступенькам.

Жалкое зрелище.

На голове шапка, она её сроду не носила, всё красовалась шикарной гривой, лицо бледное, под глазами пролегли круги.

Равняется со мной, взгляд затравленный, глаза красные, ревела.

— Слушаю, у тебя пять минут, — смотрю с ненавистью. Я её действительно, после всего, ненавижу.

Она мнётся, оглядывается. Во дворе никого, только машины, занесённые снегом, да редкие прохожие, идущие по своим делам, им тоже не до нас.

— Паша, я не хотела, это… было что-то сиюминутное, помутнение. Я не думала, не понимала.

— Ты не понимала, когда толкала беременную женщину с лестницы? — мой голос звучит ровно, почти спокойно. Но она вздрагивает, будто я ударил.

— Я не знала, что она беременна…

— Это что-то меняет? В следующий раз, когда бахнет по голове помутнение, иди сама с лестницы спрыгни. А лучше из окна, таким, как ты не место в обществе.

Она закусывает губу, в глазах слёзы.

— Прости… Я просто в последние дни в таком состоянии…

— Угу, аффекта, да? Мне уже следователь сказал по телефону, на что ты бьёшь. Не выйдет, Яна. Я тебя хоть с аффектом, хоть без накажу.

— Паша! Я правда сожалею. Я готова извиниться перед Леной… перед Еленой Сергеевной. Хочешь, на колени встану, только заберите заявление, — заглядывает с мольбой в глаза.

— Нет! — говорю так резко, что она вздрагивает, будто пуля вошла в грудь. — Заявление никто забирать не будет, потому что писали его не мы, а свидетельница, которую ты же и впутала. Так что это теперь не моё дело органы разберутся.

— А если она меня оболгала? Может, это она столкнула? — по Янкиному лицу вдруг пробегает неприязнь. — Вот возьму и изменю показания, пусть эта предательница и отвечает!

— То, что ты мразь, Яна, я и без этого выпада знал.Делай, как знаешь, можешь себе затягивать следствие сколько угодно, итог все равно будет один.

— И ты позволишь, чтобы меня наказали⁈ — выкидывает с обидой. — ты, из-за которого всё и произошло⁈

— Не просто позволю, а очень сильно похлопочу, — кайфую от того, как она сходит с ума от безысходности.

— Но можешь хотя бы вывести на условный срок? Ты же можешь, у тебя связи, — начинает плакать.

— Могу, — подтверждаю спокойно. — И подключу. Все, какие есть. Знаешь, что тебе светит? Статья 111 УК РФ — умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. Если докажут, что толкнула со злым умыслом — от двух до восьми лет. А умысел твой, Яна, следователь уже квалифицировал как личную неприязнь и месть. Показания Ксюши это подтверждают. Плюс отягчающее — беременная потерпевшая. Это вообще отдельная песня. Там сроки побольше будут.

Она делает два шага назад и оседает прямо на ступеньках. Садится, не чувствуя холода, обхватив голову руками.

— Я не хочу в тюрьму… — раскачивается, бормочет, как заведённая.

Смотрю на неё сверху вниз и пытаюсь понять, что чувствую.

Ничего.

Только ледяное, спокойное удовлетворение человека, который держит ситуацию под контролем и у которого, наконец, жизнь встала на свои рельсы.

Разворачиваюсь и ухожу, оставляя эту неприятную часть своей жизни навсегда. Выходя из лифта на этаже, с головой ухожу в другие мысли. Нужно будет ещё раз попросить Нину Степановну побыть с Леной, а я отлучусь на день. Клининг в квартиру вызову, ёлку поставлю. Нас выпишут тридцатого, там будет всего день, чтобы купить продукты на новогодний стол. Закажу в ресторане возле дома, но и тёща, знаю, навезёт кучу всего, тем более, что Лена лежачая сейчас.

Захожу в палату, она уже не спит. Улыбается, увидев меня. Тоже расплываюсь в улыбке. Синяки на лице сойдут не скоро, но изумрудные глаза светятся счастьем, и это самое лучшее лекарство.

— Проснулся, Зайчик Солнечный?

— Угу. Хочу кофе.

— Тебе же нельзя кофе.

— Я помню, но хотеть ведь можно?

— Можно, — сажусь рядом, поправляю полу распахнувшегося на груди халата. — Можем заменить зелёным чаем.

— Так себе замена… Но я готова отказаться от кофе даже на всю жизнь. Потому что моя причина стоит любых неудобств.

— Не твоя, а наша.

Наклоняюсь, целую в губы. Нежно, невесомо. Там едва покрылись коркой раны.

— Наша, конечно, — поправляется Лена.

Смотрю в её глаза — лучистые, смотрящие на меня так, как не смотрели уже много месяцев. Без боли. Без обиды. Просто с любовью. И внутри вдруг становится так спокойно и тепло, как не было никогда. Даже в самые лучшие наши дни до всего этого дерьма. Сейчас всё иначе, глубже, осознаннее.

Сижу рядом, держу за руку, чувствую под ладонью тепло её пальцев. Где-то там, под рёбрами, больше не болит. Вообще. Только тихое, огромное, на всю грудину счастье. Потому что она здесь. Потому что мы снова вместе. Потому что внутри неё наша маленькая жизнь. И больше ничего не важно. Ни прошлое, ни обиды, ни проблемы на службе. Всё это пыль. А здесь настоящее. Родное, выстраданное и такое любимое.