Эпилог

Прошло два с половиной года

Лена

Август в этом году выдался на славу — жаркий, щедрый, прямо сейчас пахнущий яблоками и скошенной травой, потому что мы подъезжаем к родительской даче.

Ночью мы вернулись из Сочи, и мама уже с утра оборвала телефон, что они ждут нас на ужин.

Ванька до сих пор пребывает в состоянии тихого восторга, который то и дело прорывается воспоминаниями о море. В прошлом году он был маленький, а сейчас уже куча эмоций.

Паша паркует машину у знакомого до боли штакетника. Ещё не заглушив двигатель, с заднего сиденья слышится нетерпеливое копошение.

— Деда! — Ваня уже ёрзает в своём кресле, пристёгнутый ремнями, и тычет пальцем в окно, увидев распахнутый во дворе гараж.

Оборачиваюсь и улыбаюсь. Сквозь лобовое стекло видно, как папа колдует у старого верстака, я его ещё школьницей помню. В руках у него то ли секатор, то ли какой-то садовый инструмент.

— Отстёгивай уже, — разрешаю я, и Паша, заглушив машину, выходит, чтобы вызволить наследника из плена автокресла.

Он, как маленький ураган несётся в раскинутые руки деда, тот уже вышел на звук подъехавшего Мерса.

— Дедааа! — ноги в сандаликах смешно мелькают, подошвы шлёпают по гравию.

Папа смеясь подхватывает своё мелкое счастье в кепке.

— Это к нам приехал? — голос у отца становится мягким и задорным. Он подхватывает внука, подбрасывает вверх. — Поправился что ли? Закормили тебя морскими сладостями?

Ваня хохочет.

— Нет, дед. В мое всё соёное. И вода и камески.

Мы с Пашей подходим улыбаясь. У него в руках два пакета — гостинцы с моря — гранатовое домашнее вино, персики, миндаль. Подарки, сувениры и всякая всячина типа ракушек и камешков, которые Ваня приволок всем родственникам. Своего часа ждёт ещё пакет для Кати с Русланом и Даньки.

Здороваемся, папа целует меня, жмёт руку зятю и приглашает во двор. Там стол под старой яблоней уже накрыт скатертью, мама и приборы успела разложить.

Она выходит на крыльцо с кувшином компота, видит нас и расплывается в улыбке.

— Ну наконец-то, я уже картошку разогревала. Ванечка! Родной мой! — она подхватывает эстафету, принимая внука из рук деда, сунув кувшин мне. — Загорел-то как! Подрос.

Ванька, не сопротивляясь, чмокает бабушку в щёку и тут же выворачивается, чтобы она опустила его на землю. Дед, пока шли к крыльцу, пообещал ему показать соседских кроликов.

Достаётся и нам поцелуев и объятий от мамы.

— Это вам гостинцы, Нина Степановна, — показывает на пакеты Паша.

— Ой, спасибо, дети. Неси в дом. Леночка, помоги мне. Вот куда они пошли⁈ — возмущается глядя вслед папе с Ваней.

— Смотреть кроликов, — сообщает Паша, обходя её, и идет в дом.

— Ну знает, же, что уже готово, ну! — возмущается она.

— Мам, еду пока вынесем, руки с дороги помоем, успеем, — улыбаюсь на её хлопоты, ей бы быстрее собрать всех в кучу.

— Ладно, ладно. Я пойду духовку выключу, штрудель поди готов.

— Точно готов, — вклинивается в разговор Паша, когда заходим за ним. — Я по запаху слышу.

— Я два сделала, один домой вам завтра заверну. Вы же с ночёвкой? — смотрит на него вопросительно.

— Если не выгоните, — смеётся Одинцов.

— Да хоть на неделю оставайтесь.

— Угу, — киваю, улыбаясь.

Через неделю и щепки полетят. Паша долго мамино гостеприимство не выдерживает. Уже завтра начнёт поучать, как мы живём неправильно, деньги расходуем неправильно. Ваню Пашка слишком муштрует, я рано на работу вышла, могла бы ещё полгодика в декрете посидеть, потому что Ваня, как пошёл в сад по весне, несколько раз уже переболел.

В общем, всё, как всегда, только я теперь другая. Иначе воспринимаю, иначе живу. Родительское мнение слышу, но поступаю, как сама считаю нужным. Мой Одинцов выпивает уже вторую рюмку папиной вишнёвой настойки и веселеет на глазах. Мы всего пару раз себе позволили вина на террасе номера в Сочи, с ребёнком не расслабишься, а сейчас он понимает, что есть бабушка, на которую его можно спихнуть и похоже, решил расслабиться по полной. Подливает и мне вино, когда поглядываю, мол, хватит, шепчет:

— Ты мне сегодня раскованная нужна.

Подкатываю глаза.

— Ничего, что родительская спальня через стену?

— Я тебя ночью к озеру прокачу.

Прокашливаюсь, делаю вид, что будничном шептались. За столом, слава Богу, всё внимание на Ваню.

Павел

Стол под старой яблоней ломится от тёщиных разносолов. Картошка с укропом, малосольные огурцы, которые Нина Степановна солит так, что не оторваться, утка с яблоками и грибы, тушёные в сметане.

Ванька сидит между нами, на детском высоком стуле, у него и тут и в квартире у Лениных родителей полный арсенал, начиная со стула и заканчивая персональной детской посудой. Он активно работает ложкой, умудряясь при этом без умолку тараторить, отвечая на вопросы.

— А рыбок же видел, внучек? — спрашивает Нина Степановна.

— Угу, маеньких и дефинов, бойсых. Они пыгали и мяцьом игаись. Вот так, высоко, — пытается изобразить сын момент из представления в дельфинарии, задирает голову к небу, едва не опрокидывая чашку с компотом.

— Осторожно, Ваня, — Лена подхватывает чашку и ставит подальше. Но сын уже переключился на деда, который уточняет сколько было дельфинов.

Мы уже плотно подкрепились. Я допиваю компот и отставляю стакан. Ваня тем временем добивает свою порцию штруделя, и я замечаю, как его веки тяжелеют. Ночная дорога даёт о себе знать, мало поспал, утром вскочил ни свет, ни заря, и после бабушкиных угощений на свежем воздухе заметно сдаёт позиции

— Что-то наш путешественник носом клюёт, — улыбается Лена, взъерошивая сыну волосы.

— Не клюёт, — возникает он, но трёт глаза.

— А пойдём, покажешь мне ракушки, которые ты нам привёз, — поднимаясь из-за стола, говорит Нина Степановна и тянет к нему руки. — Наберём ванную, насыпем их туда, покажешь мне, как они в море лежат.

— Да, подём! — оживляется Ваня и с удовольствием идёт к ней на руки.

Тёща подмигивает Лене, что мол, я его уложу. Она кивает. И поднимается убрать лишнюю посуду.

Когда уходит в дом, Сергей Петрович предлагает по сигарете. Прикуриваем, он наливает ещё по одной, подставляет рюмку, чокаемся. А выпив, затягивается и медленно выпускает дым.

— Новости знаешь, Паш?

— Если вы про контору, то да.

Резник звонил почти сразу, как мы уехали, сказал, что у них проверки и Березанова отстранили от должности на период служебного расследования.

— Позавчера назначили Чалова. Пока временно исполняющим, но этот останется. Помнишь его?

Помню ли я Чалова? Пересекались. Толковый мужик, старой закалки. С ним мой тесть работал ещё во времена Афгана, когда-то разговорились, рассказывал. Они тогда ещё не были большими начальниками.

— Хороший выбор, — киваю.

Пауза. Тишина нарушается только стрекотом кузнечиков где-то в траве и далёким лаем собаки с соседского участка.

— Я наведался к нему перед выходными, попросил, пока чистки идут, поднять твоё дело. Рассказал, как было.

Я даже дышать перестаю. Сигарета застывает меж пальцев.

— И?

— Звонил сегодня утром. Просит, чтобы ты в понедельник пришёл. Лично. Хочет поговорить.

В груди разливается что-то горячее. Перед глазами картинки моего ухода, деловая, но ничего не смыслящая рожа Березанова, и замаячившая надежда разрастается в желание восстановить справедливость. Это не просто шанс, это реальная возможность.

— Пойду, конечно. Во сколько?

— Он в понедельник, после планёрки скажет время.

— Спасибо, Сергей Петрович.

— Спасибо скажешь, когда эти бумажки липовые признают клеветой и виновные понесут ответственность.

— Ну, если Чалов не изменился, с тех пор, как я с ним пересекался по работе, то уверен, он докопается до истины.

— Докопается. Я как за себя попросил.

— Спасибо, — смотрю с благодарностью.

Он кивает в своей манере. Без пафоса, по-мужски. Как всегда, верный своим принципам и военной выдержке. Не стал звонить по телефону, не стал говорить при женщинах. Как говорится, разведчик должен три раза подумать, прежде чем один раз сказать.

Мы с ним, после нескольких месяцев натянутых отношений, всё-таки нашли общий язык. А окончательно он оттаял, когда родился Ванька. Да и я поводов для сомнений не даю, в корне переоценил многое. С новыми смыслами жизнь бьёт ключом, что ещё нужно?

Делаю последнюю затяжку, затаптываю бычок. Смотрю на крыльцо, как Лена спускается к нам.

— Вы наелись? Можно убирать? — смотрит на остатки настойки в графине, понимая, что мы пили ещё. — Паш! — возмущенно смотрит на меня.

— Лена, — говорит Сергей Петрович, — иди вон Ванькой командуй, ты чего мужику в рот заглядываешь, у нас тут мужской разговор.

Поднимаю брови вверх, мол поняла? Улыбаясь, тяну ее на руки, усаживаю на одно колено.

— Уснул непоседа?

— Еле из ванны вытащили, мама присыпает.

— И я пойду прилягу, — поднимается тесть. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — отвечаем почти в один голос.

Лена

Стемнело незаметно, по-августовски мягко. Воздух пропитался вечерней прохладой и запахом ночных фиалок с маминой клумбы. В траве неумолимо стрекочут кузнечики, где-то вдалеке залаяла собака, ей откликнулась другая, и снова тишина, наша особенная, дачная тишина, в которой каждый звук слышен за версту. Я помню её ещё со времён, когда мы переехали в Москву. Родители купили захудалый участок, а со временем папа построил небольшой кирпичный домик.

Встаю с Пашиного колена.

— Поможешь мне убрать со стола?

— Конечно, чем быстрее уберём, тем быстрее ты освободишься.

Ухмыляюсь, вспомнив, что когда-то был такой же случай, когда мы ещё встречались. Папин День рождения отмечали на даче, и мы приехали поздравить. Мама, разумеется, постелила нам в разных комнатах, Паше в гостиной на диване. Когда гости разошлись, мама мыла посуду, а я сносила всё в дом. Одинцов помогал, чтобы побыстрее украсть меня и свалить куда-нибудь подальше, в тёмные места для поцелуев. А потом мы, прихватив плед, пошли на озеро и…

— Ты так улыбаешься, что я понял о чём ты вспомнила, — складывая тарелки в стопочку, говорит он.

— О чём? — поднимаю на него глаза, давя улыбку.

— Как я трахал тебя на озере, а потом по утру ты втирала маме, что мы сидели на лавочке, в центре, возле магазинов.

Смеюсь, словно вчера было.

— Забавно, — говорю, глядя на тусклый свет из окна спальни, где спит моё маленькое чудо. — Тогда я думала, что это самый крутой побег в моей жизни. Украдкой, под покровом ночи, с парнем, от которого бабочки в животе.

— А сейчас? — Паша приостанавливается с грудой посуды, мы уже у крыльца.

— А сейчас мой самый крутой побег — это когда Ванька засыпает, и у нас есть несколько часов тишины и время на себя.

Прохожу в дом, он за мной.

— Тебе не кажется, что у нас кризис?

— Какой кризис? — уточняю с улыбкой. Ставлю посуду в мойку, забираю тарелки из его рук и отправляю туда же.

— Несколько часов тишины, пока Ваня не проснётся — офигеть, романтика.

— Вот такая романтика, — говорю назидательно, мол мы теперь родители, что имеем.

Но Паша, обхватывает мою талию и притягивает в себе.

— Поехали на озеро, Солнечный. В машине есть плед и бутылка вина, — понижает голос, упираясь лбом в мой лоб.

— Вино точно не буду, у меня от гранатового еще в голове шумит.

— Значит, всё остальное будешь? — лыбится Пашка, пьяно облизывая нижнюю губу.

Усмехаюсь, попалась.

— Поехали, сейчас посуду в посудомойку загружу. Возьми из сумки мою ветровку.

* * *

На озере тишина и приятный влажным воздух, Пахнет ряской и хвоей вековых сосен. Над головой ни облачка. Звёзды так низко, что кажется, протяни руку и достанешь.

Я сижу на пледе, расстеленном на берегу, почти у самой воды, Паша улёгся рядом, положив голову мне на ноги. Травинка, зажатая в зубах, лениво перекатывается с одного уголка рта в другой. Глаза уже привыкли к темноте и мне видно каждое его движение в свете луны.

Только что у нас был невероятный секс на свежем воздухе, и я ловлю мега дозу полного релакса.

— Как тут спокойно, — говорю, глядя вдаль.

— Угу, — согласно мычит он, жмурясь от удовольствия, потому что я запуталась пальцами в его волосах и перебираю, чуть массируя кожу.

— Ты не уснул?

— Нет, думаю.

— О чём?

— В конторке проверки, меня вызывают на разговор. Там поставили человека, с которым приятельствует Сергей Петрович, он похлопотал, чтобы подняли моё дело. Предполагаю, что скоро реабилитируюсь.

— Ничего себе! Снова позовут на службу.

— Сто процентов, — как-то очень спокойно говорит он.

— Пойдешь?

— Нет. Дважды в одну реку не входят.

— Это мне говорит человек, который дважды женат на одной женщине? — улыбаюсь.

— Ты — это другое. А на работе… я уже привык, что не надо ни перед кем стоять по стойке смирно, сам себе начальник. Есть время на семью. Захотел себе отпуск в августе — пожалуйста, закапризничала моя жена — повез в Париж.

Смеюсь, было такое. Беременные заскоки. Паша всю беременность танцевал с бубном.

— А я тоже рада, что ты ушёл оттуда… А если Чалов этот будет сильно напрягать? Типа услуга за услугу? Он же понимает, что ты ценный кадр.

— Не переживай, найду, что ответить. Я не собираюсь менять свою жизнь, меня в ней все слишком устраивает, чтобы ломать.

Он вдруг поднимается, укладывается на спину, потянув и меня. Оказываюсь сверху. Он обнимает одной рукой, второй заправляет прядь волос мне за ухо.

— Я люблю тебя, Солнечный мой.

— И я тебя, — отвечаю, чувствуя, как счастье распирает грудную клетку.

Тянусь к нему губами, он нежно захватывает мою нижнюю, а следом зафиксировав мою голову, проникает с языком. Поцелуй медленный, тягучий, страсть и голод мы растратили полчаса назад. А сейчас просто наслаждаемся послевкусием.

Отлепляемся, ложусь ему на плечо, од прижимает к себе. Просто лежим, переплетённые, глядя в бесконечное звёздное небо. Закрываю глаза и прокручиваю в голове совместную жизнь. От первой встречи, когда он, молодой, дерзкий, с глазами, полными азарта, впервые пришёл к нам в дом до сегодняшнего вечера, когда мы, два абсолютно счастливых человека, прошедшие все — и счастье, и сложности и даже развод, лежим на берегу озера и никуда не спешим.

Было больно. Было страшно. Было такое отчаяние, когда казалось, что мир рухнул и никогда уже не склеится. Слёзы,обиды, ночи, когда я ненавидела и его, и себя, и, наверное, всю вселенную.

Но сейчас, притихнув на его плече, вдыхая запах, самый родной и самый любимый, понимаю — я не жалею ни об одном дне. Ни об одном испытании. Ни об одной слезинке.

Потому что именно через всё это мы пришли сюда. К этому озеру, к этому абсолютному, всепоглощающему счастью — быть с ним. Быть его женой. Быть матерью его сына, самого яркого и любимого Солнечного зайчонка на земле. Быть той женщиной, ради которой он готов на всё.

Спасибо тебе, Господи, за каждый пройденный шаг. Даже за боль, что сделала нас сильнее. За каждую разлуку, что научила ценить встречи. За то, что мы выдержали, что не сломались. За то, что нашли друг друга снова, уже другими — взрослыми, мудрыми, но всё так же безумно любящими.

Открываю глаза и смотрю на звёзды. Одна из них особенно ярко мигает надо мной, словно подмигивает. Улыбаюсь.

— Паш, поехали домой.

— Поехали, Солнечный. Я Ване обещал пойти завтра на рыбалку. А он точно ведь проснётся раньше нас.

— Точно. И прибежит тебя будить.

— И придётся ведь вставать, я же не могу не выполнить обещание.

— А он эти и пользуется, мне кажется, уже понимает и манипулирует.

— Пусть понимает. Пусть знает и берет пример, что слово мужика — это не пустой звук, и он всегда может на меня рассчитывать, что бы ни случилось.

— Как тебя не любить, Одинцов? — утыкаюсь носом в его шею.

— Люби меня, Лен. Если разлюбишь, это будет конец. А у меня на эту жизнь ещё очень большие планы…

КОНЕЦ