Глава 16

Ровно в восемь я поднялась с кровати и первым делом тщательно умылась, после чего выбрала из своих платьев самое нейтральное, темно-синее, сдержанное, с рукавами до локтя и минимальным вырезом. Строго уложила волосы. Придирчиво изучила бледное отражение.

На миг прикрыла глаза, шумно выдыхая, и только после этого отправилась в сторону общей трапезной, куда нам подавали завтрак на всю семью ближе к девяти.

Семья была уже за столом. Так изначально повелось, что Коля частенько пропускал завтраки, вставая ближе к десяти, и я активно этому потворствовала, так что никто не удивился, когда и сегодня мы трапезничали без него. Тётя Роза лишь напряженно изучила мой непривычно бледный вид, но вопросов за столом задавать не стала, и лишь когда Юля увела Ванечку в сторону его комнат, чтобы начать собирать чемоданы, ведь мы съезжали в районе полудня, а уже в три был поезд в Москву, я обманчиво спокойно произнесла:

— Николай умер. Вчера вечером. Инфаркт.

— Ох, батюшки… — всхлипнула тётя Роза, прижимая пальцы к губам и её глаза заблестели от резко подступивших слёз. — Ева…

— Соболезную, — тихо произнёс Зубарев, пытливо изучая моё лицо. — Он прожил хорошую жизнь достойного человека.

Бельков судорожно кивнул, добела сжимая губы и глядя на меня покрасневшими глазами.

— Тело… — мой голос всё-таки сорвался против воли, — привезут позже. Спецрейсом. Простите, я…

Не договорив, качнула головой и судорожно вдохнула. После чего порывисто встала из-за стола и, глядя в пустоту, произнесла:

— В двенадцать съезжаем. С Ваней я поговорю сама. Очень прошу не обсуждать этот вопрос, особенно с ним. Коля… готовил его к этому.

Шумно выдохнув, потому что говорить становилось всё тяжелее, я снова мотнула головой и тихо произнесла:

— Простите. Отойду. Артемий Трифонович, на вас основные сборы, проконтролируйте остальных.

После чего просто вышла из комнаты и первым делом в свою ванную комнату. Там, уняв не к месту сдавшие нервы, на что потребовалось минут сорок, я ещё раз хорошенько умылась и только после этого прошла в комнату к Ванечке, где он со смехом и едва заметной легкой грустью от осознания, что пора ехать домой, помогал Юле собирать чемоданы.

Я никогда раньше не говорила детям такие страшные слова и, если честно… трусила начинать разговор. Понимала, что для него это огромный стресс и не представляла, как его минимизировать.

Не говорить? Тоже не выход…

Понаблюдав за ребенком ещё минут двадцать, но так и не найдя в себе сил на этот непростой разговор, я малодушно ушла, в два счета собрав и свои вещи, и вещи Николая, выставив их в гостиную, чтобы позже ими занялись местные лакеи, туда же выставила перетянутую скотчем коробку, дипломат и спортивную сумку, и отошла в сторону администрации, чтобы решить вопрос с перевозкой тела.

Много это времени не заняло, хотя и потребовало от меня немало моральных сил, но уже в двенадцать мы рассаживались по машинам, чтобы ехать в сторону вокзала, а на вопрос Вани:

— А где папа?

Я бессовестно солгала:

— Он немного задержится. Так надо.

Малыш, с детства отличающийся не по возрасту спокойным и рассудительным характером, просто кивнул, няня Юля бросила на меня чуть растерянный взгляд, потому что видела, как слуги грузят в багаж в том числе и его чемоданы, но проявила приятное благоразумие и не стала задавать вопросы.

До вокзала мы добрались без проблем. Путь до Москвы тоже прошел ровно и там нас встретили слуги рода, уже информированные о том, что граф скончался. Саше я тоже отписалась, причем уже из поезда и коротко: «инфаркт», пока не решив, стоит ли предавать огласке всё то, что произошло в Сочи.

Семье я точно не скажу. Смысл? Только паниковать зря будут. От таких мерзких диверсий уберечься сложно. Можно, да… Но сложно. Необходимо предусмотреть слишком многое.

Не выходить из дома. Не оставаться в толпе. Не снимать мощнейший защитный артефакт.

Не доверять никому…

Как жить вообще в таких условиях?

Прикрыв глаза и спрятав под веками боль, которая не оставляла меня ни на миг, сразу по возвращению в Карабаново я прошла в свою мастерскую и до самой поздней ночи рисовала картину, которая не отпускала меня последние три дня.

Именно тогда мы гуляли вдоль линии прибоя в последний раз и Коля с Ванечкой ушли немного вперед, любуясь закатом, а я любовалась ими. Такие похожие и такие родные… Не мои и мои одновременно. Мужчины, за которых я взяла ответственность.

И подвела.

Снова подвела.

Я нарисовала их со спины. Оба в льняных брюках и голубых рубашках. Держатся за руки и расслабленно улыбаются. Это не видно, но чувствуется. В позах, в аурах. В самой атмосфере…

Сделав последний мазок маслом, я отступила на шаг и просто села прямо на пол, а из глаз снова потекли слёзы.

А ведь он мог ещё жить! Мог! Всего несколько месяцев, но они были его! Наши!

Не выдержав я разрыдалась в голос, позволяя себе, наконец, отпустить эту боль. Уже можно. Уже можно быть не самой сильной. Быть просто женщиной, которая потеряла мужа…

Боже мой, ну почему так больно? Я не могу. Не могу!

— Тш-ш…

Не знаю, в какой момент в мастерской появился Саша, но уже через мгновение я сидела не на полу, а у него на руках и рыдала в его рубашку. Горько, самозабвенно. С соплями и подвываниями. С диким желанием сжечь всё нахрен, лишь бы не было так больно!

Но жечь нельзя…

Нельзя.

— Рассказывай, — потребовал он, когда я притихла, обмякнув в его руках и чувствуя себя как никогда глубоко несчастной и опустошенной. — Всё рассказывай.

— Его убили, — произнесла глухо, уже не видя смысла скрывать.

И рассказала всё, начиная с похищения Вани. Тихо. Никуда не торопясь. Поэтапно. С личными выводами и наблюдениями. Закончила только часа через два, чувствуя себя окончательно выжатой.

— Альфа, значит, — вычленил Саша из моего рассказа главное. — Есть такой. Предположительно британец, но не факт. Сейчас как раз активно копаем в эту сторону. Буду активнее. Похоронами займусь сам. Когда скажешь ребенку?

— Не знаю, — прошептала убито. — Не могу.

— Мне сделать это?

— Нет. Нет…

Я уткнулась лбом в его рубашку и судорожно вдохнула.

— Я сама. Я… смогу. Завтра.

Мы посидели на полу в мастерской ещё немного, а потом Саша молча поднял меня на руки и унес в мою спальню. Уложил на кровать, снял обувь, задернул шторы и молча вышел, плотно прикрывая дверь.

Я была ему благодарна. За всё. За эту молчаливую поддержку. За то, что не ревнует. За то, что понимает. Как никто…

Увы, сон не шел и я не могла перестать прокручивать в голове мысль, что могла спасти. Не оставлять одного. Контролировать каждый шаг. Каждый миг!

Глупо, знаю.

От действительно опытного убийцы не спасет ничто. И никто.

Но мне надо было это прокрутить. Пережить.

И отпустить.

Души бессмертны. И когда-нибудь он обязательно проживет новую, гораздо более лучшую и счастливую жизнь, чем эта.

Я знаю. Я верю.

И может быть однажды мы встретимся снова? Как брат и сестра. Как отец и дочь. Как наставник и ученица… Как по-настоящему близкие люди.

Расслабиться получилось лишь ближе к полудню и я забылась откровенно тревожным сном, который не принес особо облегчения. С кровати я поднялась ближе к вечеру, откровенно разбитая, но вместо того, чтобы продолжать упиваться жалостью к самой себе, сцепила зубы, активно размялась, прогнала по телу энергии, очищая разум от лишнего и принудительно запирая боль в дальний сундук памяти, поужинала и перебралась в кабинет, где до поздней ночи разбирала документы и изучала текущее состояние дел в графстве.

Попутно глянула ряд сообщений от Саши, который отчитывался о том, что успел сделать. Для начала разместил на сайте Карабаново печальную новость о кончине графа, объявляя месячный траур. Информировал наших союзников: Шеметова и Вишневского. Провел внеплановый смотр войск. Обсудил с Даниэлем нюансы наследования и опекунства, ведь единственным законным наследником Николая был Ванечка, а я, как его мачеха, могла стать лишь опекуном несовершеннолетнего.

Встретил спецрейс с телом Евтушенко.

Договорился с настоятелем Никофором об отпевании.

Завтра…

В полдень.

На этом фоне меня совершенно не тронула информация о том, что в последних числах августа планируется свадьба княжича Аристарха Трубецкого и княжны Дарьи Оболенской.

Куда торопятся? Она же ещё учится!

Ну да ладно, их дело.

К сожалению, на почту рода пристали официальное приглашение и так как обязательный месячный траур к этой дате уже закончится, игнорировать подобные приглашения ни в коем случае не стоило.

Но стоило подумать о том, что на свадьбе будет и Даниил, и его отец, как тут же меня охватило такое отвращение, что я почти всерьез отписалась Саше, что ему стоит помереть примерно за недельку до этой даты.

У меня появится официальный повод для нового траура и игнорирования любых приглашений!

«На самом деле примерно так и планировал», — удивил меня практически мгновенным ответом Саша. — «Но могу не успеть. Хотя… Не принципиально. Можно ведь и после официальной гибели продолжать свою деятельность, верно? Но ты сейчас твердо решила? Не на эмоциях?»

У меня сейчас всё на эмоциях, Саш… Но, наверное, так будет лучше. Делай, как тебе будет удобнее. Ты знаешь, я сильная. Справлюсь.

«Женщина должна быть не сильной, а любимой», — крайне странно отписался мой повелитель. — «Любимой настолько сильным мужчиной, чтобы ей самой не требовалось быть сильной.»

Да ты философ!

Грустно хмыкнув, завершила этот не самый простой разговор и снова сосредоточилась на бумагах. Их оставалось уже не особо много, так что к полуночи я закончила, а потом заставила себя лечь спать.

У меня нет права на слабость. Я сама выбрала этот путь.

На следующее утро я встала уже спокойно, без надрыва и расшатанных нервов. И пускай понимала, что это спокойствие обманчиво, но радовалась уже даже просто тому, что есть хотя бы оно. Завтракать я спустилась в общую столовую, уже зная, что Саша информировал о церемонии прощания всех, включая Юлю, которая сидела за столом с опухшими веками и красными глазами. Белькова видно не было, генерал сидел в отстраненной задумчивости, тётя Роза посматривала на меня с тревогой.

А я смотрела на Ваню и искала в себе мужество, чтобы переговорить с ним о главном.

Папы больше нет.

После завтрака, жестом дав понять Юле, что может быть пока свободна, я сама отвела мальчика в его комнату, села рядом с ним на диван, нервно вдохнула… И взяла его за руку, первым делом отправляя в маленькое тело успокаивающий импульс.

И сказала это:

— Папа умер.

Посмотрев на меня сначала растерянно, Ваня моргнул, а потом медленно кивнул. Я с тревогой смотрела в его не по детски задумчивое лицо, не представляя, как в принципе ребенок на это всё отреагирует, и вздрогнула, услышав:

— Папа говорил, что… уйдет. На небеса. Я… буду скучать. Он будет присматривать за мной сверху. Он обещал…

На глаза против воли снова набежали слезы и мне пришлось призвать все свои силы, чтобы не разрыдаться и не напугать ребенка.

— И потом мы встретимся. Обязательно встретимся. Правда?

— Конечно, — кивнула, чувствуя, как щиплет глаза и в горле стоит ком. — Наши души, как маленькие фениксы… — В моей ладони сам собой, буквально из чистой воли соткался крошечный золотистый феникс размерами с бабочку и взмахнул своими крыльями. — Пока в нас живет память о близких, они бессмертны.

Я позволила Ване рассмотреть волшебную птицу со всех сторон, а потом отпустила её и феникс, послушный моей воле, впитался в грудь мальчика. Это был не испепеляющий свет, скорее иллюзия с крупицей моей собственной души, но теперь, где бы мальчик ни оказался, я всегда его найду.

Всегда!

— Теперь папа будет с тобой всегда, — прошептала я и по щеке всё-таки скатилась непрошенная слеза, которую я порывисто смахнула.

— Всегда, — этом повторил Ваня и прижал маленькую ладошку к груди, куда впитался феникс. После чего порывисто подался ко мне и крепко обнял. — Я обещал папе позаботиться о тебе, мама Ева. Не плачь. Он будет присматривать за нами сверху, а я буду присматривать рядом.

— Спасибо, сынок… — пробормотала я и провела ладонью по волосам мальчика, радуясь, что он не видит, как по моим щекам градом катятся новые слезы.

Мы просидели так довольно долго, я даже успела приказать себе не реветь и стерла слезы до того, как Ваня их увидел, после чего ласково поцеловала мальчика в щёку и ушла, оставляя его под присмотром няни.

Мне же стоило снова привести нервы в порядок и подобрать наряд, в котором я отправлюсь в храм на церемонию отпевания.

За этот неполный год мы едва ли раз беседовали с Колей о том, как он хочет быть похороненным. Он составлял новое завещание без меня, но я знала, что там есть пункт о кремации, да и Саша это подтвердил, заявив, что уже обо всём договорился. Гроб с телом графа простоит в храме до вечера, чтобы все желающие смогли прийти и попрощаться, а потом он лично отвезет его в московский крематорий.

Свой прах Коля просил развеять на берегу реки Серая, которая протекала по восточной окраине Карабаново.

Пока же…

Умывшись ледяной водой и принудительно отключив выработку гормонов, отчего изнутри меня словно заморозило, я прошла в свою гардеробную и внимательно изучила все до единого платья, какие там были.

Я не готовилась к этой непростой дате заранее и у меня не было ни одного подходящего черного платья, так что пришлось с головой нырять в сеть и в экстренном порядке искать там хоть что-то приличное. Не вечернее, не унылое, не ужасное… А просто строгое черное платье нейтрального фасона. Черную шляпку. Черную вуаль…

Не поленилась и сходила до тёти Розы, но та позаботилась обо всём необходимом ещё вчера, так что можно было сосредоточиться исключительно на себе. И я, заказав экспресс-доставку, уже через сорок минут мерила всё, что мне привезли, взяв с запасом на весь ближайший месяц траура.

Сам визит в храм и последующая служба запомнились мне плохо. Прибыли многие соседи, в том числе семьи Шеметова и Вишневского, больше двух десятков офицеров, с которыми Коля служил прежде и в этот раз. Майор Тимченко, другие служивые… Отметились олимпийцы. Мелькнул с искренними соболезнованиями Фельдштейн и семья Мамедовых.

Всё это время со мной рядом находился Саша и тётя Роза с генералом. Бельков держался в тени и я видела, что ему тоже тяжело дается всё это, и не осуждала. Если бы не обязательный протокол, я бы тоже предпочла без всего этого обойтись. Всё-таки личная боль, она… не для общественности. Она слишком личная.

Вернувшись в имение, я снова весь вечер провела в мастерской, на этот раз рисуя портрет углем. Наброски, силуэты, в профиль, со спины… Я изрисовала десятки листов, прежде чем меня отпустило, но только сегодня.

Потянулись дни.

Я заполняла их работой и творчеством, создав все необходимые амулеты для семьи и раздав персонально, через день посещала аномалию, уничтожая тварей раньше, чем их популяция успевала восполняться, а по вечерам проводила время с Ваней, пытаясь хоть немного, но заполнить ту пустоту, которая образовалась в груди после смерти Николая.

Удивительная штука — жизнь. Когда человек жив, кажется, что в любой момент можешь позвонить, встретиться и пообщаться. И откладываешь на потом…

Но когда человека больше нет…

То сразу вспоминается та сотня случаев, когда не позвонил. Не обсудил. Не обнял…

И коришь себя за это. Постоянно коришь!

Я похудела. Осунулась. Стала меньше улыбаться и больше требовать от окружающих. Перестала общаться с теми, с кем не требовалось в моменте.

Следила за мировыми новостями буквально краем глаза и кончиком уха, отмечая, что заводы экстренно отзывают все до единой линейки гомункулов на перепрошивку и даже ходит слух, что некие третьи страны разработали убийственный вирус, предназначенный именно для уничтожения нервной системы гомункулов, от которого нет спасения.

Всё может быть… ничему не удивлюсь.