11. Контуры

Элла

Сначала был звук. Едва уловимый, металлический. Как будто не здесь, не в комнате, где я лежала, а в каком-то ином пространстве. Лязг, словно что-то тяжелое ударилось о пол, а затем — шаги. Глухие, размеренные, с отблеском напряжения, которое нельзя спутать ни с чем.

Я приподнялась — или, может быть, мне только показалось, что тело подчинилось. Пространство вокруг было зыбким, как сон. Но ощущения — слишком живыми.

— Ты думаешь, этого достаточно?

Голос. Резкий, жесткий. Как удар стеклом по камню. Он резал воздух, не нуждаясь в ответе.

Мое зрение прояснилось, как будто кто-то повернул линзу. Я стояла — или находилась — в комнате, строгой и просторной, будто вырезанной из чьей-то памяти. Высокие окна. Письменный стол из темного дерева. Холодный свет, выхватывающий фигуру за ним. Мужчина. Суровый. Прямой. И в нем — вся тяжесть власти.

А перед ним — Рэм.

Я узнала его сразу, хотя он выглядел моложе. Черты лица резче, взгляд упрямый, но опущенный. Как будто каждое слово, сказанное отцом, забивало его в землю. Он стоял, словно под прицелом — и, возможно, был под ним.

— Ты поедешь в Таргис. Она будет рядом. Ты заключишь союз. Ты подчинишься.

Мужчина говорил, как читают приговор. Холодно. Безэмоционально. Будто речь шла не о сыне, а о пешке в большой игре.

— Это не союз, — тихо сказал Рэм. Почти шепотом. — Это приговор.

Во мне что-то сжалось. От этой фразы. От того, как он ее произнес. Не вызывающе. Не с протестом. А с горьким, безнадежным знанием, что никто его не услышит.

Мужчина — отец, я чувствовала это каждой клеткой — медленно поднялся. И тишина, наступившая в комнате, была страшнее любого крика. Он даже не смотрел на Рэма. Просто подошел ближе, как будто раздумывая, стоит ли тратить на него время.

— Ты забудешь эту фразу до конца жизни.

Эти слова не были угрозой. Они были приказом. Законом. Углем, вдавленным в кожу.

Я хотела отвернуться, уйти, но не могла. Что-то держало. Не просто любопытство — сострадание. Боль. И еще — смутное, почти острое ощущение вины. Как будто я не имела права видеть это.

А потом дверь открылась.

И вошла она.

Высокая, уверенная, с легкой, точной улыбкой человека, привыкшего держать других в поле контроля. Светлые волосы, выверенная походка, строгая форма. Она была… красива. Безукоризненно. Правильно. Слишком.

— Я надеюсь, у нас не будет проблем, — сказала она, бросив короткий взгляд на Рэма. — Взаимные интересы требуют взаимного уважения.

Мое сердце дрогнуло. Совсем чуть-чуть — но этого хватило. Я почувствовала, как во мне поднимается что-то горячее, неожиданное. Не страх. Ревность.

Он ничего не ответил. Ни слова. Только стоял — неподвижный, закрытый, будто все, что у него было, уже сгорело.

Я отшатнулась. Мир разом померк, как будто сцена растворилась в дыму. Свет исчез. Комната пропала. Я лежала — снова в своей койке, в темноте. Одна. Но сердце стучало так, словно по нему только что прошелся чужой гнев. И чужая любовь.

И я не знала — что это было.

Сон? Иллюзия? Остаточный резонанс? Или… я все еще где-то в нем?

Я села на кровати, медленно, как будто каждое движение приходилось вытягивать из онемевшего тела. Комната казалась прежней, но воздух был другим — тяжелым, надломленным. Как будто я вышла не из сна, а из глубокой трещины, пролегающей между мной и им.

Пальцы дрожали. Я сжала их в кулаки — и все равно не смогла согнать ощущение… чужого. Чужой боли, чужой воли. Чужой женщины.

Она была рядом с ним. Как факт. Как история, которую я не знала, но уже чувствовала ее вес.

Я обняла себя за плечи, будто могла согреть, заземлить, удержать от разрыва. Не могла понять — то, что я видела, это его воспоминание? Или я случайно прорвалась в поток? Почему все было так ярко, так живо, так… интимно?

И почему мне было так больно?

Я не хотела чувствовать это. Не хотела признавать.

Но внутри уже шевелилось что-то уязвленное и жгучее. Я помнила ее голос. Ее уверенность. Слова, сказанные как должное. «‎У нас не будет проблем». Это ведь не про чувства. Это про союз. Про выгодную расстановку фигур.

А Рэм стоял — и молчал.

Он не оттолкнул ее.

Он не отверг ту игру.

И пусть разум повторял, что это — прошлое, что это, возможно, было вынуждено… но сердце не желало слушать. Впервые за долгое время я почувствовала себя не просто отрезанной от всего, что происходит снаружи — но и от него. От Рэма.

Он молчал.

Молчал, как в ту сцену. Молчал, как сейчас, когда я, не зная как, все еще ощущала его где-то — глубоко, за преградой. Мысли, чувства… они текли ко мне, теплым и прерывистым потоком, и я чувствовала: он знает. Он чувствует мою боль. Мое раздражение. Мою ревность.

Но он не может ответить.

Он молчит — и я будто снова одна.

Я отвыкла от одиночества. Страшно быстро. Без него тишина снова стала пугающей. Без него я снова становилась слишком собой. Без кожи. Без защиты.

Я сжалась, уткнулась лбом в колени, затаилась.

— Ты в прошлом, да? — прошептала я. — Тогда почему ты все еще со мной?

Ответа не было. Только глухая тяжесть где-то в груди — не моя. Его.

Я подошла к двери — просто чтобы проверить. Сенсор мягко мигнул красным: доступ временно ограничен. Я не удивилась. Это было ожидаемо. После всего, что случилось на тренировке… и после визита комиссии, которую я так и не увидела, но чье присутствие ощущалось в каждом взгляде персонала.

Мой блок стал клеткой. Тихой, стерильной, безмятежной — и все же клеткой.

Я обернулась. Все вокруг выглядело прежним: нейтральные оттенки, приглушенный свет, книги на полке, откинутое одеяло. Но ощущение изменилось. Все стало чужим. Даже я — самой себе.

Я попыталась связаться с Рэмом. Просто послать импульс — легкое прикосновение сознания, как мы делали это десятки раз. До. До этого разрыва. До того, как канал с его стороны стал глухим и неровным, как испорченный приемник.

«Ты слышишь меня?» — мысленно спросила я. — «Рэм, я…»

Ответа не было.

Только отголосок. Его напряжение. Его желание ответить, которое я чувствовала едва ли не физически — и то, как его сдерживало что-то извне. Или изнутри.

Я снова увидела ее. Ту девушку. Высокую, уверенную, спокойную, как оружие в кобуре. Ее взгляд, ее голос. Не осуждающий, не враждебный. Просто — уверенный, что она имеет право быть рядом с ним.

И я вдруг почувствовала себя маленькой. Глупой. Ненужной.

Почему я ревную? Я ведь даже не знаю, кто она. Только тень из чужой памяти. Только эхо чьих-то решений, сделанных за него. Это ведь не выбор Рэма. Правда?

Правда…

Я села на край койки, подогнула ноги, обняла себя за плечи. Хотела заплакать — но даже слезы не пришли. Только холод, который расползался изнутри. Я не боялась изоляции. Не боялась молчания. Я боялась, что между мной и им сейчас вырастает что-то большее, чем техническая помеха.

И если я не пойму, что это — может быть, мы уже теряем не просто контакт.

Мы теряем нас.

Рэм

Она была в моей голове.

Недолго. Фрагментарно. Как вспышка — резкая, обжигающая, а потом — тишина.

Я сидел на полу у стены, спиной к холодному металлу. В комнате было тихо. Ни одного сигнала. Ни одной команды. Ничего.

Но ее эмоции — выстрелом в грудную клетку.

Я чувствовал, как у нее сжимается горло, как дрожат пальцы, когда она держит себя за плечи, стараясь не дать боли прорваться наружу. Стыд. Ревность. Ощущение, что она лишняя — что я выбрал другую.

Черт.

Я закрыл глаза. Вдох. Выдох. Попытался сосредоточиться, протянуть импульс — но канал был односторонним. Как будто кто-то снаружи перекрыл линию, оставив только приемник. Я мог слышать. Но не отвечать.

Она видела. Ту сцену.

Отца. Эту девушку — Селин. И, по всем признакам, решила, что все еще так. Что она все еще там. Что я — с ней.

Если бы я мог объяснить.

Если бы я мог сказать: «Это было». Что свадьба — это была стратегическая фигура отца, политический союз, не моя воля. Что я отменил ее сам, еще до поступления в Эйдос. Что я даже тогда знал — не хочу с ней жить. Не хочу быть с ней.

Но Элла не знала. Она просто видела кусок прошлого — вырванный, без контекста.

И теперь ее сжирало это изнутри.

Меня — тоже.

Я сжал кулаки. Пульс бился в висках. Горло будто перехватило.

Я впервые за эти дни ощущал себя не просто отрезанным от нее — виноватым перед ней. И не знал, как это исправить.

«Пожалуйста», — мысленно шепнул я. — «Не верь в это. Не уходи в это. Я здесь».

Но она не слышала.

И это было хуже всего.

Я снова попытался выйти на канал. Не технично, не по протоколу — просто импульсно, как будто можно взять и протолкнуть мысль сквозь глушилки, через код, через стены.

Ничего.

Связь односторонняя.

Она — как радиопередатчик, который больше не получает отклик. А я — как пилот, потерявший напарника в эфире. Только вместо тревоги — эта чертова тяжесть в груди, как будто между ребер вбили стальной клин.

Я не знаю, что она видела. Как это выглядело для нее. Возможно, отец… Возможно, Селин улыбалась в той сцене. Возможно, я стоял рядом, как безвольный инструмент его воли.

Да, тогда я был таким.

Я не родился свободным.

Я стал им — когда выбрал не быть сыном генерала Мариса.

Но Элла не знает этого. Не знает, как я сорвался. Как плюнул на все, отказался от связи, от титула, от карьеры, которую он для меня чертил по линейке. Не знает, как я ушел в Эйдос не ради науки, не ради престижа — а просто чтобы быть дальше от него.

И если она сейчас думает, что я все еще его…

Если она думает, что я все еще с той женщиной —

Это не просто недоразумение. Это ловушка. Для нас обоих.

Я поднялся, тяжело, как после боя. Тело не слушалось. Слишком долго в этом блоке. Слишком мало движения. Но внутреннее напряжение держало на ногах.

Проклятая тишина.

Если бы я мог — я бы пробил ее кулаками. Я бы пошел наверх, к серверу, к этим ублюдкам из Совета, отключил бы все, все протоколы, только бы ее услышать.

Но я не мог.

И тогда я просто сел обратно.

Оперся лбом о ладони. Закрыл глаза.

И остался с ней внутри.

С ее болью.

С ее тишиной.