12. Граница

Элла

Меня выпустили утром.

Без объяснений. Без оправданий. Без «вы не виноваты». Просто открыли дверь, и голос по внутренней связи произнес:

— Можете вернуться в блок. До дальнейших распоряжений.

Словно я отсутствовала не трое суток, а всего пару минут.

Словно мое молчание, изоляция, чужие мысли в голове и необратимая дрожь в груди — ничего не значили.

Я шла по коридору, чувствуя, как все внутри меня поднимается — не как волна, а как пепел из-под земли. Горячий, липкий. То ли страх, то ли злость. То ли просто желание увидеть его и понять — это все еще наш мир, или я навсегда осталась одна.

Он ждал в блоке. Стоял, облокотившись на стену, как будто вообще не двигался с того момента, как меня увели.

Наши взгляды встретились. И все.

Я не помню, кто сделал первый шаг. Может, мы оба. Может, между нами не осталось и шага.

Он обнял меня — резко, почти грубо, как будто боялся, что я исчезну, если не прижмет крепче.

Я зарылась в его грудь, в ткань его одежды, и только тогда поняла, насколько все это время не дышала.

Он поцеловал меня в висок.

Я не выдержала.

Плечи задрожали, я вцепилась в него пальцами, как ребенок, и слезы покатились сами.

— Ты должен был сказать, — выдохнула я. — Черт возьми, ты должен был сказать.

Он замер.

Я отстранилась. Глаза еще были мокрыми, но голос уже крепче:

— Ты был не один. Все это время. У тебя была жизнь. Была… Она. Почему я узнаю об этом через чужую память, через сны, как будто я посторонняя?

Он ничего не ответил.

— Я не против прошлого, Рэм. У всех оно есть. Но я не кукла. Не система, куда можно просто закинуть новый протокол. Я чувствую. Я думаю. И я заслуживаю хотя бы каплю честности.

Его взгляд был темным. Слишком спокойным. Это пугало сильнее, чем если бы он закричал.

Я сделала шаг назад. Сердце билось быстро, и с каждой секундой становилось страшнее: вдруг я говорю с человеком, которого не знаю?

— Ну скажи хоть что-то, — выдохнула я. Голос сорвался, стал тоньше, чем я хотела. — Неужели тебе действительно нечего мне сказать?

Он поднял на меня взгляд.

В нем не было гнева. И не было сожаления. Только ледяная, хищная отстраненность, которую я никогда раньше в нем не видела.

— А что ты хочешь услышать? — спросил он. Ровно. Даже не раздраженно — просто… чуждо.

— Правду, — почти закричала я. — Я хочу услышать правду, а не чувствовать ее через остаточный импульс в нашей связи, как призрак в голове!

Он усмехнулся.

Не от веселья. От какой-то странной, усталой злости — на самого себя или на меня, я не поняла.

— Ты видела, значит, да? Ее.

— Да.

— Тогда зачем спрашиваешь? — Его голос стал тверже. — Все, что ты хотела знать, уже у тебя в голове. Чего тебе еще не хватает?

— Тебя, — прошептала я. — Тебя настоящего. Не твоих обрывков. Не догадок. Не догрызков воспоминаний, брошенных мне, как подачка. Ты думаешь, мне это легко? Быть с тобой — и все время не знать, где заканчиваюсь я и где начинаешься ты?

Он отвернулся.

Как будто моя боль его утомила.

Это было хуже, чем крик.

Хуже, чем если бы он набросился с обвинениями.

Он просто… закрылся. Мгновенно, как при нажатии кнопки.

И я поняла, что это не первый раз он так делает. Просто раньше — не со мной.

— Ты… — я сглотнула, — ты специально это делаешь, да?

Он медленно повернулся ко мне. В его взгляде мелькнуло что-то острое.

— А если да? — сказал он тихо. — Ты слишком быстро решила, что можешь меня читать как открытую книгу. А я — не твоя книга, Элла. Не очередная страница в твоем синхронном дневнике.

Молчание стало плотным, как вакуум.

Я сделала шаг назад. И еще один. Сердце сжалось. Но не от обиды. От осознания.

— Поняла, — прошептала я. — Тогда, может, нам действительно стоило остаться поодиночке.

Он не пошевелился. Не сказал ни слова.

Я вышла из комнаты, так и не вытерев слез.

Рэм

Я знал, что она придет.

Секунда, и ее шаги — мягкие, быстрые — остановились за моей спиной. Волна ее эмоций ударила в грудную клетку, даже без связи.

Слишком громко.

Слишком близко.

Я не успел сказать ни слова, а уже чувствовал, как все рушится.

Она плачет.

Из-за меня.

Из-за нее.

Не сейчас. Не так.

Я медленно обернулся.

Лицо Эллы — чужое. Залито слезами, искажается от боли, которую я, черт побери, чувствовал сам. Но в этот момент — не мог разделить. Не мог себе позволить.

Она говорила. Говорила слишком быстро. Слишком честно.

А я — медлил.

И только позже понял: я ждал, когда боль ее слов станет невыносимой, чтобы можно было обернуться в равнодушие. Чтобы спрятаться за холодом.

«Ты специально это делаешь, да?»

Да.

Нет.

Я просто не умею иначе.

Я видел, как дрожат ее плечи. Как срывается голос.

И знал — все, что нужно сделать, — это шаг вперед. Один шаг. Сказать: «прости». Сказать: «я хотел, но боялся».

Но вместо этого я выбрал другое.

— А если да?

Глупо. Подло. Но безопасно.

Я знал, как это звучит. И именно поэтому сказал это.

Чтобы спрятать страх. Свой, чертов, страх — быть отвергнутым. Слабым. Таким же, каким отец видел меня всегда.

Я увидел, как в ней что-то оборвалось. И захотел — впервые — отмотать назад.

Но было поздно.

— Тогда, может, нам действительно стоило остаться поодиночке, — сказала она.

И ушла.

А я остался.

С глухим, беззвучным криком в груди, от которого не было спасения.

Третий день — и первый, когда я снова в зале.

Не тренажерный модуль, не центр связи, не симуляция. Просто аудитория с белыми, слишком ровными стенами и взглядами, от которых хочется сбежать.

Ли Нарана нет. Вместо него — представитель Альянса в темной форме с серебряными знаками, и новый инструктор.

Без имени.

Без выражения лица.

Нас не подключают.

Синхрон не активен.

Никаких переходов в фазу. Никакой симуляции.

Только протоколы.

Снова.

И снова.

И снова.

— Сформулируйте основные принципы ограниченной синхронизации.

— Перечислите три уровня перегрузки в парной передаче.

— Укажите признаки искажения при замыкании чувств.

Механика. Теория. Молекулярная пустота.

Зазубренные фразы ложатся на язык, как железо.

Все это — вместо нее.

Я чувствую ее, даже без связи.

Слышу, как она дышит — через два ряда от меня.

Не смотрит. Не шевелится. Но присутствует.

И, черт возьми, легче от этого не становится.

Часть меня радуется, что нас не сплели. Что сейчас не придется переживать ее боль вместе.

А другая… другая хочет в этот поток.

С ней. Целиком. Без границ.

Пусть сгорит все, пусть сорвет все протоколы.

Я хочу ее.

Хочу снова услышать ее мысли, не слова. Снова почувствовать ее рядом.

Не как напарницу.

Как ту, кого больше всего боишься потерять.

Слова инструктора гремят над головой, и я отвечаю машинально.

Тело здесь, мозг там, где тонкая граница между желанием и виной.

А она — молчит.

Я не могу сосредоточиться.

Все, что меня окружает, словно размытое пятно, и только ее лицо четкое, как резкость на фотографиях, которые мне не хотелось бы держать. Она там, за столом, и ее молчание громче любого скандала.

Каждый ответ инструктору сливается в одну мутную массу. Я как будто в тумане, все рассыпается и не имеет значения. Протоколы, теории, безжизненные формулы. Они не имеют веса, пока ее взгляд не пресекает этот холодный поток. Я не могу заставить себя прекратить думать о том, что она чувствует сейчас. Не могу перестать ощущать ее, даже когда мы не связаны.

Она молчит, а мне этого не хватает. Я хочу что-то сказать. Что-то неуместное, может быть, что-то простое, что даже не объяснит, что происходит. Просто чтобы она знала, что я все понял.

Но на фоне этой молчаливой стены из отчуждения мои слова становятся пустыми.

Еще один вопрос от инструктора. Я отвечаю. Опять через губы, будто механически, не чувствуя.

Руки скрещены на столе, тело натянуто, как струна, готовая порваться. Но я не могу позволить себе порвать эту нить. Сейчас — это не время. Не для нее. Не для меня.

Я почти не замечаю, как день тянется, как его обрывки слетают мимо меня, пока не приходит вечер.

Тогда, когда сигнал о завершении занятий почти звучит, я вдруг осознаю, что все это время ощущал на себе взгляд ее невидимых глаз. Я знал, что она не двигается. Но я тоже — не двигаюсь. Что-то в этом напряжении не дает мне сделать шаг. Мы оба как бы стоим на границе, ожидая, что кто-то решит, кто первым перейдет.

Я не могу. Я не могу первый.

Когда занятия заканчиваются, я сбрасываю напряжение, выдыхая. Вспоминаю, как она смотрела на меня в тот момент. Сильно. Слова без слов, которые она не сказала, но я почувствовал.

Мы оба — два человека, так и не решившихся шагнуть за линию.

И вот, я выхожу из аудитории. Ее не рядом, и это — облегчение.

Но стоит мне сделать несколько шагов в коридоре, как я понимаю — я не смогу уйти. Я все равно найду ее.

И, черт, я все равно хочу сделать шаг.