Глава 13

Мне приснилось, что на меня свалилась каменная плита. Однако груз вёл себя странно: топтался по рёбрам и время от времени замирал, будто выбирал точку, с которой точно не соскользнёт. Кое-как разлепив веки, я пару мгновений непонимающе моргал, пока не наткнулся взглядом на вытаращенные янтарные глаза с голубым ободком вокруг зрачков. Люмин тут же подпрыгнул на месте, отчего чёрный шлем пошатнулся, и, перебравшись на мои ключицы, принялся лизать то одну, то другую щеку, а через пару секунд отправил образ: за окном серость, а зайцелоп, сидя на моей груди, раздаёт хуки мохнатым мордам.

— Ты как здесь оказался? — просипел я, косясь на ушастого перед носом. — Тут же опасно!

Подхватив зайцелопа, я пересадил его на матрас и быстро прощупал его бока под стёганкой — проверил, не досталось ли ушастому в пути. К счастью, обошлось без ран, разве что к гетрам прилипла дорожная грязь. Люмин вдруг моргнул и фыркнул, мол, зря паникуешь, броня надёжная, после чего вывернулся из-под ладони и потрусил в изножье постели.

Я потянулся за ним, чтобы вернуть на место, но резко замер. На краю матраса, упёршись локтями в колени и сцепив пальцы в замок, сидел Ларк, а рядом с ним на полу лежал мой ранец.

— Проснулся всё-таки, — тихо произнёс дядя. — Я уж думал, до вечера продрыхнешь, — он оглядел мою помятую физиономию и хмыкнул.

— Ты что тут делаешь? — спросил я, скрестив ноги.

— А ты думаешь, я стал бы сидеть сложа руки и ждать, пока тебя кто-нибудь когтем полоснёт? — Ларк выпрямился и, дёрнув плечом, уставился в окно. — Вот и потащился за тобой. Тем более Мальвина дошила одежку для здоровяка.

Я опёрся левой рукой о матрас и, наклонившись в сторону, опустил взгляд. За ранцем, вытянув передние лапы, лежал Брумиш. Пластины бронебруса скрывала попона из мешковины, перехваченная старой упряжью. На ткани, сбоку, красовался вышитый… цветочек с большой жёлтой сердцевиной и пятью аккуратными красными лепестками.

Скосив на меня взгляд, здоровяк будто понял, куда я смотрел, и протяжно вздохнул.

— Скажешь хоть слово — треснy, — предупредил Ларк.

— Я молчу.

— Девчонка полночи над ней просидела, все пальцы исколола, — дядя покосился на питомца и добавил тише: — А ведь красиво вышло.

Прикусив щёки изнутри, чтобы не рассмеяться, я пододвинулся к краю матраса и спустил ноги на доски пола. Зайцелоп тут же перекочевал на мои бёдра и подставил ушастую макушку под ладонь. Потрепав его по голове, я спросил:

— А его-то зачем взял?

— Мелкий как смекнул, куда я намылился, так и ходил за мной хвостом, — Ларк развёл руками. — Хольц его так и сяк в сторону оттаскивал, а он всё равно возвращался. Пришлось напялить на него всё это добро и взять с собой, иначе бы мы до сих пор в лавке возились.

Я покачал головой и перевёл взгляд на Кроха, растянувшегося у стены под окном. Двухвостый, растопырив пальцы, старательно обкусывал когти, а восседающая на его макушке Адрия покачивалась в такт его движениям, не сводя с нас глаз.

— Кстати, — Ларк сунул руку за пазуху и вытащил две тряпицы. — Я в лавке мясо для птахи прихватил и шарик для двухвостого. Они только-только умяли.

— Спасибо, — искренне произнёс я, и в этот момент у меня заурчало в животе.

Дядя хмыкнул и указал подбородком в сторону двери:

— Иди уже, на кухне жратву выдают. А я тут посижу, барахло твоё покараулю.

Пересадив Люмина на одеяло, я поднялся и, приглаживая на ходу волосы, вышел в коридор. Аппетитный запах вскоре привёл меня в просторную комнату с двумя длинными столами. У стены полыхал очаг, над которым висел закопчённый котёл, а рядом коренастый мужчина с обмотанным до локтя правым предплечьем орудовал половником, раздавая еду выстроившейся очереди стражников.

— Свенн, налей погуще, — попросил мужчина, протягивая миску.

— Бери, что дают, — отрезал повар и плеснул еду.

Тот хотел возразить, но, поймав хмурый взгляд из-под кустистых бровей, молча направился к столу. Я пристроился в хвост быстро двигающейся очереди. Когда настал мой черёд, взял миску со стопки на приступке очага, прихватил ложку и подставил посудину под половник.

Свенн уже занёс руку над котлом, но, скользнув взглядом по моему лицу, вдруг замер и медленно выпрямился.

— Добрый день, целитель! — произнёс он заметно потеплевшим голосом. — Вам мяса побольше положу.

— Не стоит, кладите как всем, — попытался отказаться я, но повар уже зачерпнул еду половником.

— «Как всем» он хочет, — добродушно проворчал Свенн. — Утром два хозяина спасённых вами зверей завтракали и только и делали, что нахваливали вас, так что не спорьте.

Он плеснул в миску густого наваристого супа, пристроил сверху ломоть хлеба и, покосившись на замершую очередь, тихо произнёс:

— Вы уж не серчайте, но с вашей пичугой я оплошал. Когда разносил завтрак для зверей, углядел ваших питомцев. Мохнатому мяса нарубил — тот умял, да ещё и добавки попросил. А эта… — повар покачал головой. — Я сперва нарезал ей мелкими кусочками, так она понюхала и отвернулась. Подумал, может, не проглотит? Растёр почти в кашицу, но она всё равно нос воротила.

— Не переживайте, её уже покормили, — я невольно улыбнулся.

— Ну, хоть одна забота с плеч, — Свенн облегчённо выдохнул и глянул на заждавшихся стражников. — Идите ешьте, пока не остыло. Только посуду на столе не оставляйте, обратно отнесите.

— Хорошо, — отозвался я.

Подойдя к столу, я присел и принялся за похлёбку, чувствуя лишь, как она обжигала язык.

Неподалёку трое стражников вполголоса обсуждали новости.

— И что теперь делать? — мужчина с изувеченной кистью отломил кусок хлеба и принялся перекатывать его пальцами. — Первую линию прорвали, твари уже вовсю атакуют вторую. Если и её сомнут — третья точно не выдержит, там же одни бочки да разобранные заборы навалены.

— Так её сейчас как раз укрепляют, — отозвался широкоплечий сосед. — Мой десяток туда и перебрасывают, я потому и ем наспех.

— Давно надо было это сделать, — буркнул самый молодой.

— Лишь бы успели, — вздохнул стражник с покалеченной рукой и наконец откусил корку.

Я машинально зачерпнул ещё немного похлёбки и уставился в миску. Значит, сильнейших зверей столицы так и не выпустили на поле боя… Чем они вообще думают⁈

— Добрый день, Эйден. Здесь свободно?

Подняв голову, я увидел стоявшего Зикариуса с дымящейся миской в руках и кивнул:

— Конечно, присаживайтесь.

Кринст опустился на скамью напротив и, поставив перед собой еду, упёрся локтями в доски стола. Выглядел он скверно: под глазами проступали тени, тёмные волосы торчали во все стороны, а на рукаве выделялось засохшее бурое пятно.

— Рад, что с вами всё в порядке, — произнёс он, потерев переносицу.

— Взаимно, — отозвался я. — Вы вообще спали?

— Часа три, — Кринст слабо усмехнулся и взялся за ложку. — Эйден, до меня дошёл слух, будто Велгар… выздоровел. Вы ничего об этом не слышали?

Я невольно выпрямился и слегка нахмурился. Откуда взялись эти слухи? С того дня, как разоритель оказался в моём загоне, Хольц выбирался в город всего один раз, и то за мясом.

— Слышал, — ответил я. — Это правда. Велгара вылечил я.

Кринст на мгновение застыл, а затем медленно опустил ложку и пристально посмотрел на меня.

— Знаете, а я ведь до последнего думал, что это чья-то байка, — произнёс он наконец.

Целитель отвел взгляд, побарабанил пальцами по столешнице и вновь посмотрел на меня, но уже слегка поблёскивающими глазами.

— Тогда получается… Тварей прорыва тоже можно вылечить?

— Да, — ответил я и вздохнул. — Но это долгий процесс.

Кринст опустил плечи и потёр глаза ладонью — его внезапная оживлённость мигом пропала.

— Жаль, — тихо сказал он.

Несколько секунд мужчина молча смотрел в свою миску, а затем произнёс:

— Ладно, не будем об этом. Те пятьсот порций, что Ассоциация у вас выкупила, раздают пострадавшим зверям в тылу. Однако запасы уже на исходе, а раненых с каждым часом всё больше. Скажите, вы сможете приготовить ещё?

— Да, этим как раз сейчас занимается мой помощник, — я кивнул. — Только у него скоро закончатся ингредиенты, а достать их во время прорыва он вряд ли сумеет.

— Это решаемо, — вытащив из-за пазухи сложенный лист пергамента и сняв с пояса дорожную чернильницу с пером, Крист разместил всё на столе и, пододвинув ко мне, добавил: — Напишите, что и в каких количествах необходимо, я организую доставку в вашу лавку.

Развернув лист и придавив его локтем, я обмакнул перо и принялся быстро составлять список. Написав последнюю строку, осторожно подул на чернила и пододвинул пергамент вместе с письменным набором обратно. Кринст сложил лист вчетверо, спрятал его во внутренний карман, закрепил чернильницу на поясе и, взяв ложку, занес её над похлебкой.

— Зикариус, можно вопрос? — я замолчал, а когда мужчина поднял на меня глаза, спросил: — Почему до сих пор не отправили в бой сильнейших зверей столицы?

Кринст, так и не притронувшись к еде, тихо произнёс:

— С хозяевами зверей А-класса и выше ситуация всегда была… непростой. Ведь их питомцы принадлежат семьям, а не Империи.

Зикариус наконец зачерпнул ложку, немного подержал её, словно раздумывая, стоит ли продолжать, а затем отправил еду в рот и, проглотив, сказал:

— Я прекрасно понимаю, почему у вас возник такой вопрос, но лучше не забивайте этим голову, от нас всё равно ничего не зависит. Занимайтесь тем, что у вас получается лучше многих, Эйден. Лечите.

Не найдя, что на это ответить, я молча откусил ломоть хлеба. У очага Свенн громко объяснял очередному стражнику, что добавки не будет и жаловаться бесполезно.

— Целитель Эйден, — раздалось за моим плечом.

Обернувшись, я увидел Терона, прижимавшего к боку баул. Его широкое лицо с кривым носом казалось землисто-серым, а под глазами виднелись опухшие мешки.

— Здравствуйте, — помощник неловко склонил голову, приветствуя Кринста, и посмотрел на меня. — Нас ждут на улице.

— Скоро буду, — ответил я.

Терон кивнул и направился к двери. Я быстро подобрал остатки похлёбки корочкой хлеба и, поднимаясь, почувствовал ноющую боль в спине.

— Берегите себя, — произнёс Кринст.

— И вы.

Оставив пустую миску у котла, я попрощался со Свенном и, выйдя в коридор, направился в комнату, где меня ждали Ларк и звери.

* * *

Одна из ступеней отозвалась протяжным скрипом. Освальд замер, так и не опустив стопу на следующую, и осторожно перенёс вес на опорную ногу — дерево под сапогом скрипнуло вновь.

«Надо распорядиться, чтобы её починили», — отметил он и, поднявшись, двинулся по тёмному коридору.

Слева тянулась вереница гравюр в узких чёрных рамах. Проходя мимо третьей, мужчина поправил покосившийся багет, а, дойдя до конца коридора, взялся за холодную бронзовую ручку. За дверью открылся залитый солнцем кабинет.

Освальд вошёл внутрь, аккуратно, чтобы не хлопнула, притворил за собой створку и направился к окну. Наполовину задёрнув тяжёлую портьеру, он бережно провёл ладонью по складке и, отступив на шаг, слегка склонил голову набок, оценивая полученный результат. Комната погрузилась в приятную полутень, оставив в полосе мягкого света один лишь чайный столик.

Удовлетворившись увиденным, Освальд наконец повернулся к ящику, зажатому на столешнице между пузатым медным чайником, стоявшим на войлочной подложке, и резной коробкой, наполненной ложечками, и опустился в глубокое кресло, которое он предварительно пододвинул поближе к столу. Затем аккуратно поддел ногтем полосу пергамента, запечатывавшую ящик, и откинул крышку. Изнутри тут же потянуло ароматом горьковатого дыма и цветов. Мужчина, сам того не заметив, прикрыл глаза и медленно вдохнул.

Почувствовав, что долгожданный миг уединения наконец настал и он может вдоволь насладиться чудесным напитком, Освальд взял деревянную ложечку, зачерпнул порцию заварки и, бережно пересыпав её в широкую чашу, слегка встряхнул.

Чайные листья оказались туго скрученными и покрытыми серебристым пушком — именно такими, как и было обещано в письме. Осторожно прикрыв ящик, мужчина поднялся, подхватил за дужку наполненный водой медный чайник и направился в угол кабинета.

Там, на гладком каменном квадрате, выложенном заподлицо с полом, стояла кованая жаровня на трёх приземистых ножках, с высоким бортиком и широким медным поддоном. Рядом дожидались своего часа щипцы, кочерга, корзинка с сухой растопкой и тяжёлая крышка. Присев на корточки, Освальд разгрёб слежавшуюся золу, бросил горсть лучины, аккуратно уложил сверху колотые дрова и поджёг растопку, а когда по краям дерева побежала рыжая кайма, опустил на борта решётку и установил на неё медный чайник. Пододвинув к жаровне низкий табурет и поправив широкие рукава, уселся.

«Главное — снять воду, когда со дна начнут подниматься мелкие пузырьки, и ни секундой позже., — приподняв крышку, напомнил он себе, вглядываясь в темнеющую воду. — Перекипевшая вода портит южный сбор гораздо сильнее, чем плохое хранение».

Опустив крышку обратно, он положил ладони на колени и с нарастающим нетерпением в груди уставился на бок чайника. Внезапно раздался стук в дверь, и Освальд нахмурился.

«Я ведь ясно сказал, меня не беспокоить!» — мысленно произнёс он.

Мгновение спустя стук повторился, став более настойчивым.

— Войдите, — процедил он, не поворачивая головы.

Дверь аккуратно приоткрылась, и в кабинет вошёл сухопарый мужчина лет пятидесяти, отличавшийся безупречно прямой спиной и вечно поджатыми губами. Приблизившись к углу, он остановился в трёх шагах от жаровни и молча протянул сложенный вчетверо пергамент, скреплённый восковой печатью.

— Хенрик, — Освальд наконец обернулся, раздражённо взглянув на его невозмутимое лицо, — если ты отвлёк меня из-за пустяка, я лишу тебя месячного жалованья.

— Прошу прощения, господин, — помощник и бровью не повёл. — Только что приходил представитель Валленхофов.

— И что ему понадобилось?

— Попросил передать вам это, — мужчина едва заметно подвигал зажатым в пальцах пергаментом. — И трижды подчеркнул, что явиться нужно как можно скорее.

Освальд перевёл взгляд на его руку и обратил внимание на фамильный оттиск на тёмном воске.

— Оставь его на столике у окна, — произнёс он и, выпрямившись, добавил: — И раз уж зашёл — найди мастера для починки лестницы. Одна из ступеней невыносимо скрипит.

— Займусь сегодня же, — ответил Хенрик, после чего пересёк кабинет, бережно положил пергамент на край чайного столика и, аккуратно выровняв его вдоль кромки, направился к выходу.

Помощник уже взялся за бронзовую ручку, но на секунду задержался, покосившись на жаровню в углу.

— Господин Освальд, вода закипает, — негромко сказал он.

— Я вижу.

Как только дверь за Хенриком закрылась, Освальд намотал тряпицу на ладонь, снял с решётки чайник и, перенеся его к окну, опустил на войлочную подложку. Струйка пара над носиком качнулась, истончилась и опала. Проводив её взглядом, мужчина посмотрел на чашу с ровно уложенной заваркой, а затем перевёл взор на принесённое Хенриком письмо.

«Если остынет, придётся кипятить заново», — с тоской подумал он и всё-таки пододвинул к себе послание Валленхофов.

Поддев ногтем и сломав печать, мужчина бережно развернул лист и сразу узнал почерк Гордана.

Так, что тут у нас… Помощник губернатора вернулся с заверенным документом, и Гордан, не став пересказывать содержимое, направил точную копию.

Взгляд Освальда зацепился за выведенные официальным слогом строки: «В случае гибели зверя класса A и выше Империя обязуется в течение одного года предоставить равноценного питомца».

«Разумный срок. За это время можно подобрать достойного питомца, а не сунуть пострадавшему владельцу первого попавшегося».

Следующая строка гласила, что безопасность семей, лишившихся своего зверя, как и полная сохранность их имущества, будут обеспечиваться Империей вплоть до дня передачи нового питомца. Ознакомившись с этим пунктом, Освальд хмыкнул и медленно провёл пальцем по пергаменту.

«Это очень хорошо, ведь в те долгие месяцы, пока семья будет дожидаться обещанной замены, у её соперников непременно появится искушение воспользоваться уязвимостью соседей для сведения давних счётов».

Последнее же условие полностью освобождало каждого, кто встанет на защиту Аурума, от любых взносов в городскую казну на пять лет.

Опустив лист на колено, Освальд уставился в окно.

«Одни только ежегодные отчисления за участок, склады и торговые ряды складываются во внушительную сумму. Если её умножить на пять… Что ж, ради таких марок некоторые семьи устраивают между собой войны, так что губернатор предлагает вполне достойную плату».

Подняв пергамент, Освальд скользнул взглядом к низу листа и заметил под жирной чертой торопливую приписку: «Если вы заинтересовались предложением, как можно быстрее подходите к арке».

Мужчина аккуратно сложил письмо по прежним сгибам и, положив его на столешницу, перевёл тяжёлый взор на медный чайник, а затем на стоявшую рядом чашу. Он посидел ещё немного, разглядывая серебристый пушок на скрученных листьях, после чего негромко чертыхнулся, поднялся и прикрыл заварку перевернутым блюдцем, чтобы аромат не выветрился к вечеру.

Вернувшись к жаровне, Освальд поправил щипцами горящие поленья и накрыл кованую чашу тяжёлой крышкой, перекрыв доступ воздуху. Вернув инструмент на медный поддон, мужчина разгладил складки на одежде и, проведя пальцами по вороту, поправил серебряную булавку.

Освальд пересёк кабинет, толкнул массивную створку и, шагнув в прохладу тёмного коридора, притворил за собой дверь. Дойдя до лестницы, он взялся за перила, но едва его сапог вновь коснулся скрипучей ступени, как крикнул:

— Хенрик! Забери из кабинета чайник. Пусть поменяют воду. К вечеру она должна быть свежей.

— Понял, — донеслось откуда-то из глубины дома.

В прихожей Освальд на мгновение задержался перед большим зеркалом, чтобы пригладить и без того безупречно зачёсанные волосы, после чего отодвинул засов, потянул на себя тяжёлую створку и шагнул за порог.

Лицо сразу обдало тёплым воздухом, пропитанным запахом гари, но мужчина, будто не обратив на это внимание, спустился по ступеням и двинулся к арке.

«Ничего, южный сбор украсит мой ужин», — подумал он.