Глава 8

— Миром клянусь, ничего не обещал! — бухнулся на колени допрашиваемый и с размаху приложился лбом о сырую землю. — Что б мне больше в храм ни ногой, если вру!

— Встань немедленно, — цедил Ясень, тяня за руку дурака, окосевшего от перспективы быть ожененным на первой встречной.

— Не обещал, не разговаривал, неприличностей не показывал, на том святыню целовать готов! А если угодно, так жените. Пропаду, бедовый, с такой-то «красотой» брехливой под венцом, — блажил наш нерадивый слуга, методично стукаясь лбом о дорожку.

На этот цирк с конями квадратными глаза смотрела соседская баба, разом пятясь к своему чистому забору. Не согласная с тактическим отступлением матери невеста яростно мотала головой, не забывая слать дебильно-счастливые улыбки нашему конюху, и махала руками, мол, не отступай, не смотри, что странный.

— Разрешите только с теткой и дедом проститься. Ты, братишка, не поминай лихом, батьке моему передай… ой, батька-то наш сапоги откинул… тады святому отцу передай, что кончилась жизнь молодая Анри-холопа, и сам он разом кончился. Вот прям у этих ворот и помер от счастья женатым быть! — истерика набирала обороты. — Да не на ком-нибудь, а на девице красной, в близи не знакомой, словом не обмолвившейся, сказки про меня рассказывающей — стало быть, кругом честной особе!

Я изо всех сил прикусила щёку изнутри, сдерживая шальное хихиканье, не уместное в данной ситуации. Пора было спасать оболтуса, пока не наболтал лишнего. На крики из своих домов начали выглядывать соседи по улице из тех, кто не успел разойтись по рабочим местам или остался дома.

— Что за вопли, Марта? — вышел на дорогу сосед из дома напротив.

— Никак покрали что, — откликнулась довольно молодая, но полная женщина с другой стороны, тоже высунувшая нос из калитки на звуки разборок.

— Да чего у нее красть-то? Дырки в заборе разве что, окромя них ничего нету.

— Да мож она сама и покрала? Больно морда у неё хитрая последние дни, не иначе у новсёлов что-то увела, да попалась.

— Тю на тебя, сосед, что ж скрасть у голытьбы можно?

— А вы, баба Мика, не вмешивайтесь, у нас тут обзоры страсть какие интересные!

— Бесстыжая девка, лишь бы на чужие обзоры молодецкие смотреть. У самой ума-то нету, одни страсти под юбкой, тьфу!

— С какого рожна нету? Всяко больше, чем у профурсетки этой, что в окно лыбится! Прошлого жениха у меня увела, а он от неё огородами убег, дай ему Мир здоровьечка!

Господи, а мне дай сил не заржать в голос!

— Чой-то ты там юлишь, пентюх наш? — на крыльцо выкатился дед Яким и поковырял пальцем в ухе. — Никак женишься, пострел? Не расслышал я, какой такой особе не свезло.

— Как есть женюсь. А вы, лед… лебедушка наша молодая, белокрылая, лихом не поминайте, — повернулся ко мне впавший в унылую истерию грум. — Коли что дурное сделал, не обессудьте, а верой и правдой вам служ… оп! — ватная шапка, сдернутая с головы стрессанувшего балбеса, оказалась ловко сунута ему в рот. Вовремя!

Минута тишины оглушила меня осознанием, что слуг еще воспитывать и воспитывать. Заинтригованные соседи подались вперед, выглядывая, от чего фонтан откровений заткнулся, и разочаровано выдохнули.

— Что, уже всё? А так искренне божился, аж жаль мальчонку стало, — выдохнула древняя, как жизнь, бабка, успевшая притулиться на трухлявом пеньке у своей калитки.

— А неча девкам посторонним непотребства в окна показывать.

— Так ить не показывал, вроде?

— А сие уже никому не интересно. Я тоже доказать ничего не смог, — безнадежно махнул рукой сосед и вернулся в сени.

Люди расходились по домам, смешливо фыркая на незадачливых соседей, когда зачинщица разборок отмерла и начала со свистом втягивать в себя воздух.

— Я так понимаю, конфликт исчерпан и вы забираете назад свои претензии? — немного нервно улыбнулся Ясень, поглубже запихивая головной убор в несопротивляющегося «брата».

— Воровкой обозвали, девку опозорили, на всю улицу ославили, полоумный в женихи набивается, — начала перечислять скандалистка, неторопливо загибая пальцы. — Вот, что я тебе скажу, тать, — обратилась она к покорному парню, — не женись. Нам такого добра отродясь не надобно, а ты и других девок до кучи пожалей, не заслужили они такого представления.

Мы оторопело смотрели на сгорбленную спину бабы, отряхивающей галоши от грязи и погрозившей опечаленной дочке пальцем, и перевели взгляд на слугу.

— Кажись, пронесло? — неуверенно сказал он, вынимая кляп изо рта

— Пронесет тебя над выгребной ямой, а сейчас спасибо скажи, что язык твой болтливый наша госпожа не сожгла, — сурово отчитал его Ясень. — Где это видано, чтобы племяш хозяйки пришлой девке выкал и служил? От страха обручения последние мозги растерял?

— Сам бы попробовал на незнакомой молодице жениться, посмотрел бы на тебя счастливого, — пробурчал конюх, стыдливо пряча от меня глаза.

Не слушая дальнейших препирательств, я поспешила в дом на помощь к своим женщинам.

— Чай разобрались там? — Берта встретила меня миской со специями, которыми обмазывала мясо. Я пристроилась рядом с ножом и картошкой, со смехом пересказывая первый повод улыбнуться за прошедшие две недели.

— Руська эта вся в мать. Та тоже каждого парня бравого возлюбленным считала, каждый взгляд за уши притягивала, а замуж всё одно перестарком выскочила. Ты давай, твоя светлость, с корнеплодами не возись, лучше спицы приготовь с пряжей, а я скоренько поднимусь и за вязание примемся.

Послушно отложив последнюю картофелину, я побрела наверх. Конечно, наша комната была совершенно неуютной, но новые половички могли поправить дело. И едва скрипучая дверь в мою комнату отворилась, как на меня тут же налетел маленький черный ураган.

— Ты-ы-ы! Ты ушла! — отчаянный всхлип зазвенел в ушах, пока руки инстинктивно отмахивались от пугающего вихря.

Услышав упрек я на секунду замерла и разглядела в маленькой юле знакомые копытца.

— Я так испугался! Ты предательница-а-а, ты меня бросила! — душераздирающе зарыдал клятик, вцепившись в меня лапками.

Вернулся! Вернулся, чертяка!

— Ты где был?! — грозно сдвинула брови я.

— А ты где была?! Я всё обыскал, а тебя нет, — глухим рыданиям вторила капель из слез, отбойно стучащая по столу.

— Ну не плачь, иди сюда.

Неловко подхватив чертика под пузико, я прижала его к себе. Шерстка пахла лесом, гарью, человеческим потом и чистой водой. Запахи легко различались, не смешиваясь между собой. Где же побывал этот ребенок?

— Лучше объясни, куда ты пропал тогда в поместье?

— Я… ик… я по делам ушел. Время пришло, — проикал чертенок, наплакавшись вдоволь. — В-вернулся, а тебя нет. Никого нет! Одни камни и пепелище. Зачем ты убежала?

— Видишь ли, — откуда взялось это чувство вины? — Так сложились обстоятельства, что нам нужно было спасаться. На поместье напали, мы едва унесли ноги практически без потерь.

— Так заколдовала бы их и всё.

Пришлось признаться, что не умею.

— Как не умеешь? — поразилось дитё. — У тебя сильный дар, я же чувствую. — прыгнув на мое плечо, он зарылся в волосы и глубоко задышал, явно успокаиваясь.

— Дар есть, а знаний нет. Ты чего там так шумно дышишь?

— Запах вкусный. Я чуть не умер от страха, когда его потерял.

— Потерял? А как ты нас вообще нашел?

— С трудом. Когда вернулся на твои домашние камни, сначала не боялся — по запаху легко найти душу можно. А потом…

* * *

Дым от недавно сгоревшего дерева забивал ноздри. Известковая пыль, кровь, лошадиный пот — какофония запахов раздирала обоняние в клочья, не позволяя сосредоточиться на одном единственном запахе. Всюду, куда хватало глаз, валялись следы человеческого жилья. Никому не нужные вещи, сгоревшие сокровища, кирпичи, некогда бывшие родовым поместьем, черный остов сада — причина лить слезы человеку, но не ему. Нужен хоть кто-то живой, кто скажет, где желанная душа, но обоняние безупречно подсказывало — пусто. Когти яростно впились в почву, выдирая комья земли и травы. Как эти безрогие твари посмели?

Единственный выход находится выше, вне зоны человеческого понимания. Закрыть глаза, вздохнуть поглубже, откидывая мирские запахи и перестраиваясь на тонкие энергии…

Огонь! Много её огня. Сожгла человека. Так и надо падали, посмевшей покуситься на его душу. Вода. Много чистой воды, полной первородной энергии, такой знакомой, принадлежащей её человечку. Жив.

Сладковатый запах смерти, тянущийся повсюду, разливающийся тонким ароматом первобытного ужаса. Они приходили убивать, он прекрасно чувствует их намерения. А его душа… жива… но что это? След души тянется в лес, он это видит. И в то же время, еще один след перемешивается с водой далеко отсюда и спускается в глубину.

Этого не может быть! Быстрее к воде.

Гладь огромного озера пугает. Он не вернется до того, как увидит её, не сейчас. Дом не убежит, а вот она… След предательски рассеивается над водой, будто душа покоится на дне. Что за чушь! Тело может утонуть, но не душа. Хвост бешено задергался, хлестко ударяясь о берег, выдавая разом охватившее смятение. Капли начавшегося дождя размывают последние эманации, он теряет с ней связь. Она умерла? Нет, жива. Вернулась? Невозможно!

Так почему он больше не чувствует? Не чувствует свою драгоценную душу, будто кто-то смешал ее запах с миром, вычеркнул его из памяти.

* * *

— Так как ты нас нашел? — резонно спросила я, перебирая пальцами шерстку хвоста.

— Пришлось вспомнить, как пахнет твоя непраздная самочка. С трудом, между прочим, — ворчливо пробухтел он, едва ли не облизывая моё ухо. — И то пришлось помотаться по деревням и городам, стирая копытца.

— А что за время пришло?

— Тот пенек с кувалдой клятву нарушил.

— Кузнец? — поразилась я.

— Ага. Как раз руку жал павлину в цилиндре, радовался удачному заказу, а я тут как тут. То-то славно он орал, что огонь в кузне погас, а новый запалить не может! — довольно улыбался клятик.

— Это кто ж нему пришел за моей туркой?

— Не знаю. Хотя запах чуть-чуть знакомый.

Хм… Запатентовать свое «изобретение» я так и не успела, а потому ничто не может помешать незнакомому проходимцу использовать джезву. То, что кузнец лишился силы, отозвалось во мне горьким удовольствием — неприятно, конечно, но нечего клятвы нарушать. Увы, это больше напоминает месть клятвопреступнику, а не превентивные меры воровства идеи.

Но мне ли сейчас об этом переживать? Мой план рухнул в одночасье, собственная единственная турка осталась на развалинах графской кухни, в сундуке спрятан небольшой мешочек ягод, а приобрести новые по старым каналам — это публично назваться графиней Амори́ и нарисовать на лбу мишень.

Даже сама попытка выйти сейчас на рынок с кофе — это верный способ самоубийства. Каждой собаке в высшем свете известно, кто принес в мир новое слово и что оно значит.

Без защиты титулом, деньгами и суровым к чужакам папочкой нечего и думать о кофейной империи. Разве что пресловутая репутация слуг, о которой говорил Ясень…

Мечты. Сейчас нужно думать о насущном хлебе, а именно — о деньгах для всей нашей скромной, но разнообразной семьи.

Спускаясь вниз в большой холл с чертиком на плече, прячущимся под волосами, я приняла решение познакомить его со всеми. Моей власти хватит на то, чтобы упредить убийство малыша, а потом к нему привыкнут. Может быть, даже полюбят.

— Тьфу, собачья погода! Как знал, что до обеда не успею, — насквозь мокрый Феликс зашел в дом, стряхивая с себя мгновенно тающие снежинки. — Извольте принимать заказ, леди: краски, лак, валики. Даже артефакт для циклевки добыл. Пол-то тут крепкий, обновить его поверху и ладно будет. Лавочник-клят еще и недоволен был, мол, чего торчу у дверей, пока он есть изволит. Я согласен, обед — это святое, но уходить так далеко от лавки, а потом возвращаться вразвалочку… Всех покупателей растерять можно.

Я внимательно осмотрела большое помещение, которое служило нам чем-то вроде прихожей. Практически идеально прямоугольное, около сорока квадратных метров, которые пустовали в силу непонимания, куда такое богатство приспособить.

— Столовая раньше была, — рассказала однажды Берта. — Мы-то с муженьком бездетны, а сестра его с нами жила, вот уж у кого поросль младая не переводилась, каждый год рожала. Поэтому и приспособили эдакое пространство под трапезную и игры детские. Где столовались, там и игрались. Муж-то мой сердился, да против слез сестриных не устоял, а мне и отрадно за дитями наблюдать было. Они ж не виноваты, что мать их — королева змеиная.

Мы ели на кухне, куда заказали небольшой, но вместительный стол, благо, помещение позволяло.

Еще раз оглядев пустующие метры, я перевела взгляд на дверь, ведущую в кухню, где колдовала наша повариха. Хм…

Кажется, нашла.