Глава 30

На следующее утро, ровно в десять, я была готова. Я сварила особый чай. В него я добавила не только успокаивающую ромашку, но и несколько лепестков дикой фиалки, которая, по словам Элизы, «открывает сердце для прощения», и крошечную капельку медовой росы, собранной с клевера, — она помогала «вспомнить сладость прошлого». Я назвала его «Чай забытых обид».

Дверь открылась, и на пороге появилась Грета. Через секунду с другой стороны улицы подошла Инга. Они столкнулись в дверях.

— Ты! — прошипела Грета.

— А ты что тут делаешь? — взвизгнула Инга.

— Я пришла по делу!

— И я по делу!

Они вошли в кофейню, готовые к бою, и замерли, увидев накрытый для них столик. Один на двоих. На нем стоял чайник и две чашки.

— Что это значит? — спросила Грета, гневно глядя на меня.

— Я подумала, что вам обеим не помешает выпить чаю, — сказала я самым невинным тоном. — Присаживайтесь, пожалуйста. Это за счет заведения.

Они переглянулись. Уходить было как-то невежливо. Скрепя сердце, они сели за стол. На максимально возможном расстоянии друг от друга.

Я налила им по чашке чая.

— Я не буду пить с ней из одного чайника! — заявила Инга.

— А я не буду сидеть с ней за одним столом! — вторила ей Грета.

Но аромат, исходивший от чая — теплый, медовый, цветочный — делал свое дело. Он успокаивал, умиротворял.

— Просто попробуйте, — мягко попросила я.

Они смерили меня подозрительными взглядами, но все же взяли чашки. Сделали по глотку.

И замолчали.

Я отошла за прилавок, делая вид, что занята, но краем глаза наблюдала за ними. Они сидели в полной тишине, медленно попивая чай. Я видела, как жесткие, злые морщины на их лицах постепенно разглаживаются. Они смотрели не друг на друга, а куда-то в пустоту, словно погрузившись в свои мысли.

И тут Грета тихо всхлипнула.

Инга вздрогнула и подняла на нее удивленный взгляд.

— Ты чего?

— Вспомнила… — прошептала Грета, вытирая слезу. — Маму. Она заваривала похожий чай. Когда мы были маленькими. Помнишь, Инга?

Инга замерла. Ее лицо, до этого злое, вдруг стало растерянным и беззащитным.

— Помню, — ответила она почти шепотом. — Она давала нам его с вишневым вареньем. Когда мы сидели на крыльце под старой яблоней.

Они снова замолчали. Но тишина была уже другой. Не враждебной, а задумчивой.

— Яблоня… — сказала Грета. — Ее в прошлом году свалило грозой.

— Я знаю, — кивнула Инга. — Я видела.

— А яблочки на ней были такие сладкие… — вздохнула Грета. — Такие ароматные!

— А ты пекла из них лучший штрудель во всем городе, — неожиданно сказала Инга. И в ее голосе не было ни капли яда. Только… ностальгия.

Грета подняла на нее свои выцветшие, полные слез глаза.

— А ты… ты всегда съедала самый большой кусок.

Инга вдруг улыбнулась. Слабой, дрожащей, первой за много лет улыбкой, обращенной к сестре.

— А ты всегда на меня за это дулась.

Они смотрели друг на друга через стол. И я видела, как рушится ледяная стена, которую они строили десятилетиями.

— Прости меня, Грета, — прошептала Инга.

— И ты меня прости, — ответила Грета, протягивая через стол свою морщинистую руку.

Они сидели, держась за руки, и плакали. Тихо, беззвучно. И это были слезы не горя, а облегчения.

В тот день они ушли из моей кофейни вместе. Под одним зонтом. И я знала, что больше никогда не услышу от них ни одного злого слова друг о друге.

И таких историй были десятки. Каждая — уникальна. Каждая — маленькое чудо. Моя кофейня стала не просто местом, где можно выпить кофе. Она стала местом, где люди чинили свои сломанные жизни, склеивали разбитые отношения и находили в себе смелость, чтобы сделать первый шаг друг к другу. И я была счастлива быть тихим свидетелем этих чудес.