История пятнадцатая: Терпкий кофе, сладкий жасмин

Есть один несложный рецепт, который зимой согреет вас, напомнив о лете, а летом – одарит свежестью. Однако начинать приготовления нужно заранее.

В банку с кофе добавьте горсть лепестков жасмина, перемешайте и оставьте на несколько дней, чтобы зёрна пропитались цветочным благоуханием. Умерьте своё любопытство и не открывайте крышку слишком часто, дабы запах не выходил. Когда настанет время, нужно смолоть кофе, а затем сварить в турке из расчёта две неполных чайных ложки на полстакана воды, смешав с двумя щепотками сухого жасмина и несколькими горошинами розового перца для пущей ароматности. Потом напиток разлейте по чашкам, добавьте по желанию молоко, украсьте свежими цветами – и готово!

Терпкость кофейного зерна; сладостное благоухание жасмина; пикантные нотки перца…

Если бы у воспоминаний о прошлом был вкус, возможно, он бы оказался именно таким.

Говорят, что нельзя убежать от себя и от своего прошлого. Полная чушь: я лично знаю множество людей, которые этим занимаются, вкладывая всю душу, и вполне преуспевают. Некоторые из них даже могут давать уроки – для менее удачливых.

Например, сэр Клэр Черри, крупный специалист в такого рода делах, утверждает, что главное – не оглядываться и смотреть только перед собой. Стоит только задуматься, отвести от светлого будущего взгляд – и непременно споткнёшься!

Эллис же полагает, что всё ровно наоборот: с прошлого нужно не спускать глаз, только зазеваешься – и оно тяпнет тебя за ногу, как оголодавший волк.

– Да, Виржиния, – повторил он, мрачно вздохнув. – Как оголодавший волк, чтоб ему пусто было.

Перед ним стояла чашка, в которую сочувствующий Рене Мирей явно плеснул рому пополам с кофе, а не одну ложку, как полагалось по рецепту. Я, впрочем, не собиралась осуждать никого из них, ибо день и впрямь выдался ужасный: не далее как утром на Мэдди – нашу милую Мэдди! – было совершено покушение. Неизвестный с ножом затаился у чёрного хода и дождался, пока она по обыкновению на рассвете выйдет на порог, а затем напал… К счастью, вышла Мадлен не просто так, а с метлой в руках, потому сумела оказать достойное сопротивление.

Несостоявшийся убийца бежал, трусливо отбросив в кусты оружие, и теперь этого негодяя искала, кажется, половина всех «гусей» Бромли.

– Готов спорить, что он мстил мне, – горько произнёс Эллис в пятый, наверное, раз за вечер. – А во всём виновата та статья. И вздумалось же дураку ла Рону и впрямь написать про нашу помолвку!

Вслух я, разумеется, согласилась с детективом, но подумала, что он слишком уж пристрастен к бедняге журналисту. Возможно, статья и впрямь подтолкнула тайных врагов, заставив их действовать, но написана она была отнюдь не с дурными намерениями: Луи ла Рон всего лишь хотел сделать Мэдди, к которой относился тепло, как к собственной младшей сестре, воистину королевский подарок в честь счастливого события. По своим меркам, разумеется. Эллис сперва принял его обещания за дружеское подтрунивание, а потом было слишком поздно: статья появилась через считанные дни.

Журналист же, паря на крыльях благих устремлений, не учёл главного: собственного исключительного таланта.

Как итог – милое, шутливое поздравление, предназначенное для узкого круга посвящённых, привлекло слишком много нежелательного внимания. Написанная лаконичным, но в то же время поэтическим слогом, статья стала предметом всеобщих разговоров на званых вечерах и в салонах, особенно среди впечатлительных дам, которые с удовольствием обсуждали историю «невероятной, трогательной любви» и даже зачитывали друг другу вслух особенно сентиментальные пассажи. Даже я, признаюсь, не выдержала и улыбнулась в том месте, где ла Рон уверял: в «Старом гнезде» якобы видели святого Кира Эйвонского, который явился в образе заблудившегося почтальона и лично поздравил своего воспитанника с помолвкой.

Чистая выдумка, впрочем, сколь прелестная, столь и бессмысленная: никакие поддельные почтальоны в кофейню в тот день не заглядывали.

А святой Кир навестил нас, насколько я помню, только на третий день, ближе к полуночи, в своём собственном обличье: отсалютовал трубкой из темноты за окном и ободряюще подмигнул, а Эллис и Мэдди затем обнаружили в своих вещах каждый по зелёному шарфу – совершенно новому, но пропахшему табаком и церковными благовониями.

– Этот тщеславный дурень мог бы просто принести свою писанину сюда и зачитать вслух, а не публиковать в газете, – скрежетал зубами детектив, сверля взглядом вышивку на скатерти. – Тогда у меня был бы хоть более узкий круг подозреваемых. А теперь что прикажете делать? Допросить половину Бромли – ту самую, которая испытывает ко мне неприязнь?

– Не раздувайте собственную значимость, – улыбнулась я. – Смею уверить, что ваша слава – и дурная, и добрая – не так уж велика.

– Положим, не половина, а десятая часть. Или двадцатая. Да будь это даже та клятая сотня прохиндеев, которым я оттоптал хвосты в нынешнем году, нам-то не легче, – буркнул он, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. – Какой-то замкнутый круг, право слово…

Тут я нахмурилась. Нет, бесспорно, Эллис порой заходил в «Старое гнездо» в прескверном расположении духа, но, как правило, быстро вдохновлялся – обыкновенно пирогами с острой начинкой – и возвращал себе оптимистический взгляд на жизнь. И никогда не бывало, чтоб он жаловался по целому часу кряду, прерываясь лишь на то, чтоб запить свои горести большим глотком кофе и трагически заломить брови.

– Прошло уже три недели, нет, даже больше, – попыталась я его приободрить. – Может, нападение на Мэдди вовсе и не связано с той статьёй? Сегодня я всего лишь дважды слышала, чтоб её упоминали.

– Дважды! – детектив закатил глаза. – И это здесь, где вы запретили смущать Мадлен разговорами о свадьбе. И что прикажете делать с записками, которые в вашу теорию никак не укладываются?

Под «записками» он, вероятно, подразумевал угрозы, составленные из газетных строк и наклеенные на лист дешёвой бумаги. Первый раз, когда мы с Георгом обнаружили такое послание воткнутым между дверью и косяком, это изрядно обеспокоило нас. Ещё бы! Ведь неизвестный сулил «невесте порочного человека» страшные кары небесные, грозил виселицей и чумой. Но время шло, зловещие предсказания, естественно, не спешили исполняться. Я перестала обращать на них внимание, и Мадлен тоже: мы передавали записки Эллису и тотчас же забывали о них.

– Однако за последнюю неделю ни одной угрозы не появилось, – ответила я вслух. – Полагаю, что это грубое развлечение наскучило нашему неприятелю, кем бы он ни был.

– Не стал бы на это рассчитывать, – возразил детектив угрюмо. – Сумасшедшие мстители обычно очень настойчивы.

– Но, право, кто бы мог вам мстить? Преступники, пойманные вами, все до сих пор за решёткой или вовсе уже на виселице, – попыталась воззвать я к его разуму. Исключением была, разумеется, Финола Дилейни, однако с нею у меня установилось хрупкое перемирие, основанное на взаимном сочувствии. – Разве что их родственники…

– Родственников я проверил в первую очередь, особенно справедливо обиженных наследничков, – буркнул Эллис, скрестив руки на груди. – А также всех тех, кто потерял из-за меня состояние или репутацию… – И добавил нехотя: – Не так уж много их и оказалось, честно сказать.

– Так может, это просто совпадение? Может, тот человек всего лишь бродяжка, который возжелал лёгких денег, а Мэдди ему попалась случайно?

– «Случайно»! – саркастически откликнулся он. – Виржиния, вы умная женщина, отчего же вы так любите ссылаться на случайности? Слишком много совпадений для простого «случая».

Честно признаться, меня это задело. Даже если он и считает мои слова глупыми, но всё равно мог бы и не повторять слово «случайно» в разных видах целых три раза!

– Зачем же вы спрашиваете, если и так всё знаете? – сердито ответила я. – Найдите тогда более разумного советчика, который не станет изрекать банальности.

Сказала – и тут же пожалела. Я думала, что Эллис вспыхнет и скажет что-нибудь язвительное, как в самом начале нашего знакомства, однако всё вышло ровно наоборот: он поник и спрятал лицо в ладонях.

– Утешения не должны быть разумными, – послышался глухой ответ. – Они должны быть убедительными, а сам я себя, увы, не убеждаю.

В кофейне стало очень тихо; и не удивительно – Георг и Рене Мирей давно отправились по домам, Мадлен ушла спать, а Лайзо ждал меня снаружи, у автомобиля.

– Эллис, – произнесла я неуверенно, не представляя, что делать. В конце концов, он был куда старше меня, сильнее духом и намного опытнее. Мне ли его утешать? – Не знаю, смогу ли помочь вам… Но скажите, что происходит с вами на самом деле?

Он раздвинул пальцы, глядя на меня, как из-за решётки или сквозь карнавальную маску.

– А вы не боитесь пьяных?

Я улыбнулась, разгадав его замысел:

– Нисколько. В крайнем случае – кликну Лайзо, если вы станете грубо себя вести, и наконец попробую разок вышвырнуть вас разок из кофейни.

Эллис сделал вид, что не заметил шутку и серьёзно кивнул. А потом – взял и допил оставшийся кофе с ромом залпом, все полчашки; сущие пустяки, на самом-то деле – особенно для мужчины его возраста и образа жизни. Некоторое время он сидел, точно прислушиваясь к себе, а затем сказал негромко и слишком ясно для пьяного:

– Я боюсь, что мне не хватит жалования на то, чтоб содержать семью.

Признаюсь, в первое мгновение я даже опешила – детективам Управления спокойствия платили достаточно, а затем вспомнила, что большая денег часть до сих пор уходила в приют. Конечно, теперь пожертвований из моих личных средств и от тех, кто последовал моему примеру, хватало для детей… Да и отец Александр понял бы, приди Эллис и заяви ему, что отныне станет отправлять на благотворительность меньше.

Но дело было в другом – в привычке, пожалуй.

Образ жизни менять нелегко.

– О, по первому времени вам с Мэдди ни о чём не следует беспокоиться, – с деланой легкомысленностью ответила я. – Леди Милдред подарила на свадьбу мистеру и миссис Хат небольшой дом – полагаю, мой долг поступить точно так же, и я с удовольствием последую ему.

Эллис посмотрел на меня тоскливо.

– Не могу же я жить за ваш счёт.

– Раньше вас это не смущало, – не удержалась я от безобидной шпильки.

– Раньше у меня не было жены, – возразил он, и его отчётливо пробрало ознобом. – Я хочу, чтобы Мадлен полагалась на меня, а не… И Небеса с ними, с деньгами, Виржиния. Но когда-то Мадлен узнает обо мне многие вещи, которые я хотел бы скрыть…. И о ней в том числе. О той самой.

Прозвучало это до крайности двусмысленно, но я сразу поняла, что, вернее, кого он имел в виду: свою первую невесту, которую ему пришлось отправить на виселицу. Та история даже до меня дошла лишь в самых общих чертах.

– Если вас это беспокоит, так идите и расскажите сейчас, – сказала я, опустив взгляд. Нелегко давать советы, в которых ты сама не уверена… Нет, Мадлен бы ни за что не отказалась от Эллиса из-за его прошлого – только не она, однако это не значит, что правда бы никак не повлияла на их отношения. – Не вы ли мне говорили, что не стоит уступать шантажистам?

– Боюсь, в этом случае меня шантажирует лишь собственная совесть, – пошутил он невесело.

– Так тем более! Ни шагу назад! – подбодрила я его и протянула руку, накрывая ладонью его пальцы. – Знаете что, Эллис? Ступайте-ка спать. Ночь располагает к печальным размышлениям, а завтра многое покажется вам гораздо проще. Да и того человека, который напал на Мэдди, наверняка поймают в скором времени, и по крайней мере одна причина для беспокойства исчезнет.

– Разумно, – пробормотал Эллис, поднимаясь. На ногах он, к слову, стоял не очень твёрдо. – И очень, очень убедительно.

К несчастью, именно на сей раз я оказалась неправа.

Хотя нападавшего и нашли, но облегчения это не принесло. Под описание в точности подошёл мужчина лет сорока, обитавший в Смоки Халлоу – бездомный по имени Джонатан, которого собутыльники звали «Джо-Коряга». Встопорщенные седые усы, шрам на щеке от осколка разбитого кувшина, приметная коричневая шляпа – отыскали его быстро, но живым, увы, не застали. Бедняга Джо той же ночью утонул в Эйвоне, но сам или с чьей-то помощью – выяснить не удалось, как не вышло узнать, кто подкупил его и велел напасть на Мэдди. А через неделю в кофейню подбросили новую записку с угрозами. «Ты пожалеешь, что стала его невестой», – гласило послание.

Мадлен временно переехала ко мне в особняк, у «Старого гнезда» теперь день-деньской слонялся констебль, но тревоги это не умалило; летняя духота была отныне наполнена смутной тревогой, словно небо перед грозой.

И ещё кое-что не давало мне покоя.

До встречи с Абени оставалось уже совсем немного времени – самая короткая летняя ночь приближалась неотвратимо. Удивительное дело, сны мне в последний месяц почти что не снились, точно я бессознательно отгородилась от них. Дневники леди Милдред лежали в самом дальнем ящике стола, в шкатулке, запертой на ключ, и там же – письмо от Абени, о котором я до сих пор никому не сказала. Ни маркизу, ни Эллису…

Ни даже Лайзо.

А ведь разговор с ним был неизбежен – как бы я иначе добралась до могилы леди Милдред ночью? Кладбище Грин-Ив располагалось слишком далеко от особняка, чтобы дойти туда самостоятельно. Взять кэб и довериться случайному человеку… Неразумный выбор, учитывая, сколько раз покушались на меня – и на мою репутацию. К тому же Грин-Ив, этот город мёртвых, укрытый под сенью старых деревьев за собором святой Люсии, и днём-то внушал ужас, не говоря уже о ночи. Даже если отбросить суеверия, щедро распространяемые журналом «Парапсихическое», старые номера которого время от времени приносила в кофейню мисс Дженнет Блэк, оставались ещё алчные расхитители гробниц, бездомные, сектанты и прочие сомнительные персонажи – и встреча с ними не сулила порядочной леди ничего хорошего.

Итак, я должна была непременно показать записку Лайзо и заручиться его помощью, но подходящий момент всё никак не наступал. А в довершение ко всему, когда до назначенной даты оставалось чуть больше недели, на Мадлен покусились во второй раз – теперь на городском рынке.

– Мы с храброй малюткой Мэдди всего лишь отправились за корзинкой ягод! О, если б я знал! – заламывал руки Рене Мирей, оказавшийся свидетелем нападения и напуганный, надо сказать, больше жертвы. – Жизнь в Бромли так опасна! Так опасна!

– Не то чтоб меня убить хотели… – тихонько сказала Мэдди в сторону, донельзя смущённая всеобщим вниманием. – Скорей, напакостить.

– Вот уж не уверен, – ответил Эллис задумчиво, приобнимая её за плечи.

Он примчался в кофейню, как только узнал о произошедшем – и, как ни пыталась Мадлен приуменьшить опасность, я была, скорее, склонна согласиться с ним. Нападение произошло на рынке, в той самой приглаженной, пасторальной части, которая была предназначена больше для зажиточных горожан, ищущих развлечений воскресным утром, чем для тех, кто собирался купить овощи и рыбу подешевле. Прилавки, заполненные цветами и ароматными травами, самые ранние яблоки, ещё наполовину зелёные, и первые лесные ягоды… Когда Мадлен в сопровождении Рене Мирея задержалась у торговки, настойчиво предлагавшей купить землянику, какая-то женщина с силой толкнула её на прилавки и убежала.

Можно было бы предположить, что это лишь досадная случайность – мало ли в Бромли сумасшедших, которые с виду выглядят прилично? – однако после записок и первого покушения так не стала бы говорить даже я.

– Мы её отыщем, мон ами, непременно отыщем, – бормотал Мирей, успокаивая, скорее, самого себя.

Но, увы, дальше разговоров и обещаний дело не зашло – попробуй-ка выследи в столице особу, о которой известно лишь то, что она была одета в тёмное – не то коричневое, не то чёрное – муаровое платье. Кто-то из свидетелей утверждал, что она побежала в проулок сразу за прилавками, другие говорили, что её видели на подножке омнибуса… Но никто не мог сказать даже, какого цвета были у неё волосы, выглядела она старой или молодой, худощавой или полной. Незнакомка появилась из ниоткуда и исчезла, словно призрак.

Помню, что Эллис, зайдя в тупик, спросил есть ли у меня какие-то мысли на сей счёт – вероятно, понадеялся на мистический дар, если уж сыщицкие приёмы оказались бессильны. Но, увы, я ничем не могла его обрадовать: мои ночи по-прежнему пролетали в мгновение ока, без сновидений.

– Разве что одно кажется мне странным, – всё же добавила я, поразмыслив. – Тёмное муаровое платье – необычный выбор для прогулки летним утром. Другое дело, если бы это была уже вторая половина дня…

Другой мужчина бы сейчас посмеялся надо мною и наверняка не упустил бы случая сказать, что все женщины только и думают, что о нарядах. Но Эллис кивнул:

– Да, я тоже подумал, что на воскресном рынке она должна была бросаться в глаза. Ведь служанки, которые одеваются в чёрное и коричневое, используют ткани попроще. А те, кто могут позволить себе надеть муаровый шёлк на променад, наверняка выберут что-то поярче и посветлее. Вот вы, Виржиния, куда бы надели такое платье?

Все мои мысли, признаться, до сих пор были заняты размышлениями о скорой встрече с Абени, потому я тут же ответила:

– На кладбище.

– Вот как, – откликнулся Эллис и надолго затих, точно вспомнив что-то. А затем пробормотал: – Да нет, быть не может…

Он не уточнил, что имел в виду, а я не стала спрашивать. А на следующий день в «Старое гнездо» заявилось живое опровержение моих слов о том, что никто не носит чёрный муар по утрам и без особого случая.

Впрочем, мисс Дженнет Блэк была исключением из многих правил.

Болтливостью своей она могла посрамить миссис Скаровски, нахальностью – Эллиса, а уж её умению появляться точно по волшебству и уходить никем не замеченной мог позавидовать даже дядя Рэйвен! Но, что удивительно, при всех своих странностях мисс Блэк в считанные дни покорила сердца завсегдатаев «Старого гнезда». Для неё всегда находили местечко за центральным столом, Рене Мирей норовил угостить её каким-нибудь десертом – якобы испытать рецепт, а Луи ла Рон великодушно делал вид, что и впрямь читает очередной номер «Парапсихического».

И никого из её новых друзей не смущали наряды, больше подходящие для посещения семейного склепа, чем для неторопливых прогулок ясным днём… Как, например, сегодняшнее платье с двухъярусной юбкой, подпоясанное широким атласным кушаком – разумеется, всё цвета пыли из угольной шахты.

– Лето – плохое время для похоронного дела, особенно в столице, так считает мастер Горацио, – говорила она тихим трагическим голосом, точно обращаясь к безутешным родственникам усопшего. – Если кто-то и умирает, то за городом. А если и в городе, то всё одно – для похорон предпочитают сейчас только свежие цветы, хотя они увядают и теряют своё очарование спустя несколько дней. В прошлом году мой отец целую статью в «Парапсихическом» посвятил очарованию, вы читали? Очарованное сердце слепо, а разочарованное – стремится забыть. Иногда я забываю начало, когда добираюсь до конца, но так бывает только с плохими статьями, а эта отменно хороша. Знаете, какое время самое хорошее для похоронного дела? – спросила она вдруг.

– Зима? – измученно предположила миссис Скаровски, обмахиваясь огромным веером; жара последних дней изрядно её утомила.

– Мрачная осень? – спросила оживлённо леди Клэймор. – На мой взгляд, особенно выразительны те образы безутешных вдов и уединённых погостов, которые обрамлены увядающей природой. О, это словно оправа из потускневшего золота!

Я собиралась было из чистого озорства предложить весну, придумав на ходу какой-нибудь забавный аргумент, но тут полковник Арч, который вроде бы дремал над своей чашкой, вдруг произнёс громко и чётко:

– Война.

И меня пробрало холодком.

– Война хороша для похоронного дела, – согласилась мисс Блэк совершенно серьёзно, точно и не заметив всеобщего замешательства. – Но только поначалу. Затем она приносит только вред. Очень скверно, когда человеку некогда скорбеть о мёртвых, потому что слишком много горя вокруг, а его душа окаменевает. На камнях не растут цветы, даже восковые и тряпичные, а именно цветами мы и занимаемся с мастером Горацио. Так что осень лучше, вы правы, леди Клэймор. Вы такая умная, просто страх.

Глэдис, чувствительная к оговоркам, никому бы не простила столь сомнительного комплимента, но ради эксцентричной мисс Блэк сделала исключение и благодарно улыбнулась. Дальше разговор, по счастью, ушёл в сторону и более к печальным темам не возвращался – к величайшему моему облегчению.

Тем не менее, сумрачная тень довлела над нами до самого конца дня.

Закрывая кофейню, мы с Мадлен обменялись всего парой слов – каждая из нас думала о своём. Нужно было выбрать момент, рассказать Лайзо о записке и попросить сопровождать меня, но мысли неслись вскачь… Вспоминались некстати все те многозначительные статьи в «Бромлинских сплетнях» об отъезде алманского посла и о волнениях на материке, а ещё оговорки маркиза Рокпорта, который просил меня не покидать пределов Аксонской Империи хотя бы до осени. И как-то слишком уж гладко легло в общую канву странное письмо от Элейн Перро. Она сообщала, что им с супругом пришлось отложить путешествие на самолёте из Марсовии в Алманию, приуроченное к юбилею первого перелёта между странами. А дальше следовала пара строк, совершенно непонятных на первый взгляд:

«Возможно, соберусь вместе с Клодом погостить немного в Бромли, ибо на материке к лётчикам проявляют излишне пристальный интерес…»

Разумеется, я ответила, что рада её видеть в любое время и что она может рассчитывать на моё радушие. Но сейчас подумала: столь резкая перемена планов скорее напоминает бегство… вот только отчего спасаться Элейн?

– Грустно? – спросила меня Мэдди.

– Нет, нет, – ответила я, точно очнувшись от тяжёлого сна. – Просто вспомнила слова полковника Арча.

Она опустила взгляд на собственные руки, сцепленные в замок.

– И что вы думаете? Про войну?

Мне хотелось поскорее забыть об этой теме, потому я отделалась банальностью:

– Ничего хорошего в ней нет. Война весь мир переворачивает кверху ногами.

Мэдди кивнула и отвернулась к окну, замолчав. И в наступившей тишине можно было ясно различить бормотание Лайзо:

– Да, переворачивает… Пожалуй, что так.

Стёкла вдруг запотели – автомобиль въехал в туман. А в интонациях проскользнуло что-то незнакомое, жутковатое, похожее на злую надежду – и я испугалась.

Понятно, что поговорить в тот вечер о записке Абени нам так и не удалось.

***

Если же не считать тревожных разговоров и нападений на Мадлен – кстати, прекратившихся, как только она перебралась в особняк на Спэрроу-плейс – лето началось спокойно. Мальчики вели себя смирно, памятуя о том, как едва не лишились Паолы. Клэр частенько отправлялся на прогулки за город, задерживаясь до темноты, но, думается мне, поездки эти затевались не ради него, а ради Джула, который после происшествия с Тисдейлом впал в чёрную меланхолию. Со временем хандра отступила, а привычка проводить время на природе осталась. Иногда Клэр делал великодушный жест и брал с собой внуков, освобождая для Паолы часть дня… Лиам же всё чаще отказывался от поездок и проводил время в библиотеке, а Юджиния составляла ему компанию. Несколько раз я видела через приоткрытую дверь их головы, склонённые над одной и той же книгой, и слышала, как шелестели страницы.

Переезд Мэдди, правда, разбавил благостное затишье.

Завтрак теперь подавали чуть раньше привычного, чтобы мы с ней успевали в кофейню к обычному часу. Признаться, я наслаждалась редкими мгновениями, когда можно было увидеть за одним столом всех обитателей особняка. Меня равно умиляло, приводя в доброе расположение духа, и утреннее ворчание Клэра, и шалости братьев Андервуд-Черри, и невинные, но в то же время остроумные замечания Лиама – о, он перенял у моего дяди куда больше, чем сам сознавал! В первый день я немного волновалась, не утомит ли Мэдди весь этот беспорядок, но, кажется, ей он пришёлся по вкусу. Мальчики видели в ней старшую сестру, Клэр – подопечную, Паола – подругу…

«Некоторые люди просто созданы для семьи», – вспоминались мне иногда слова леди Абигейл. И приходилось каждый раз осаживать себя, чтобы не повторять окончание той фразы: «Но некоторые люди счастье находят в одиночестве».

Наблюдая за тем, как Мадлен с лёгкостью увлекает в игру братьев Андервуд-Черри, я не могла не думать о том, что совсем скоро она станет женой. Её фамилия будет Норманн; у них с Эллисом почти наверняка появятся свои дети… Святые Небеса, а ведь Мэдди – моя милая, маленькая Мэдди – станет более респектабельной особой, чем я сама.

Изменится ли она?

Станет менее смешливой, более серьёзной… или нет?

В своё время Глэдис сказала: «С детьми главное – найти хорошую няньку, потом – выбрать достойную школу, и как можно меньше надоедать друг другу!». Для неё важней был супруг, Сеймур, и собственная неугасающая страсть к искусству, а к сыновьям она относилась как драгоценным картинам – создавала для них наилучшие условия и любовалась с расстояния в несколько шагов. И брак, и материнство мало изменили её… Но Мадлен обладала совершенно иным характером. Сейчас мы ещё оставались с нею близки, но сохранится ли наша дружба после столь серьёзных перемен в жизни – я не знала.

И, по правде сказать, боялась узнать.

Этим мы с Эллисом были похожи.

***

За четыре дня до назначенной с Абени встречи я начала ощущать сильное беспокойство, потому что так и не смогла поговорить с Лайзо. Всякий раз нас что-то останавливало, разлучало: то обстоятельства, то неудобные свидетели, то злой рок в лице Клэра, изнемогающего от жары, а потому особенно язвительного и придирчивого. Мне стало ясно, что дальше так продолжаться не может. Воспользовавшись тем, что из-за гроз кофейня почти что опустела, я оставила её на Георга, а сама вернулась вместе с Мэдди в особняк. Согласно моим немудрёным расчётам, теперь судьбоносный разговор непременно состоялся бы – и не позднее вечера. В крайнем случае можно было бы вызвать Лайзо ко мне в кабинет и там пооткровенничать без помех: днём это выглядело бы вполне пристойно, и даже Клэр не сумел бы придраться.

Однако в своих планах я не учла одного: собственной впечатлительности.

Когда мы прибыли в особняк, мистер Чемберс деликатно доложил мне, что около часа назад прибыл маркиз Рокпорт, и теперь они с миссис Мариани беседуют в библиотеке об успехах в учёбе юного баронета Сайера. Не сомневаюсь, что в первые пятнадцать минут они действительно обсуждали Лиама, но потом обратились к более интересным темам: ведь не секрет, что Паола продолжала докладывать маркизу о моих делах. Что ж, пока это устраивало все стороны, включая меня саму. Я не собиралась мешать, но посчитала, что времени уже прошло предостаточно, и направилась в библиотеку, чтобы поприветствовать дядю Рэйвена – и, может, уговорить его остаться на ужин.

И – остолбенела, заглянув в приоткрытые двери.

…нет, безусловно, там не происходило ничего предосудительного. Дядя Рэйвен что-то негромко говорил, возможно, излагал рекомендации для Лиама или давал указания, куда меня не стоит пускать, а Паола смотрела на него – но как она это делала!

Мне стало неловко.

Выдав себя торопливым цоканьем каблуков, я сбежала и спряталась в кабинете, пытаясь осмыслить увиденное. Как давно зародились её чувство? Знал ли сам маркиз? Наверняка он догадался, не слепой ведь… Что он думал об этом сам? И что делать мне? В моём присутствии Паола безупречно владела собой, и немудрено: всё же я считалась его невестой. И к тому же она была мне многим обязана… Но человек не хозяин своим чувствам: он в лучшем случае тюремщик, который пытается закрыть в темнице то, что ему неугодно видеть и ощущать.

Убедив себя таким образом, я твёрдо решила хранить увиденное в тайне – и тут же совершила ошибку.

Паола сама отыскала меня, коротко пересказала содержание своей беседы с дядей Рэйвеном – его не беспокоили нападения на Мадлен, однако он пообещал уделить время поискам виновных – и в самом конце добавила немного скованно:

– К слову, маркиз оставил это в библиотеке. Наверное, стоит вернуть ему?.. – и протянула платок с монограммой «РРР».

Я должна была поблагодарить и забрать его, но вспомнила сцену в библиотеке, смутилась… и у меня вырвалось совершенно неуместное:

– Ах, оставьте себе.

Паола коротко выдохнула от удивления, а затем на скулах её проступил румянец, почти неразличимый из-за смуглого оттенка кожи. Нам обеим было крайне неловко; мы смотрели друг на друга и молчали. Не представляю, о чём думала она, а я же лихорадочно пыталась сообразить, как обратить сказанное в шутку, учитывая тёмное прошлое Паолы и мои непростые отношения с маркизом… Но в голову так ничего и не приходило.

– Леди Виржиния, мне…

Подспудно ощутив, что вот-вот могут прозвучать слова, после которых не будет возврата к прежним отношением, я поспешила перебить её:

– Нет-нет, ничего не говорите. Возможно, моя фраза прозвучала двусмысленно… Ах, и впрямь, наверное. Но я рада тому, что у маркиза Рокпорта появился человек, которому он доверяет – и тому, что этот человек именно вы. Знаете, наша с ним помолвка – формальность чистой воды, своего рода дань уважения моему отцу… На самом деле маркиз очень одинок.

Пока я говорила это, Паола совладала с собой и ответила почти спокойно:

– Не думаю, что человека его склада ума и образа жизни тяготит одиночество.

– Многих не тяготит одиночество, но лишь до тех пор, пока они не обретают нечто ему противоположное, – улыбнулась я. – Как если бы с вами всё время была несильная боль – с самого начала жизни, а затем вдруг исчезла.

К счастью, почти сразу же в кабинет постучалась Юджиния и принесла несколько писем, а также отчёт от мистера Спенсера – ремонт замка шёл полным ходом, и можно было надеяться, что к середине лета мы его завершим. Срочные дела избавили меня от необходимости продолжать обмен репликами с Паолой, только множащий неловкость. За отчётами, расчётами и ответами незаметно пролетел остаток дня, и лишь ближе к ночи я вспомнила, что собиралась переговорить с Лайзо. Кажется, сама судьба противилась нашей с Абени встрече…

Однако в тот вечер мне ничего не оставалось, кроме как лечь спать.

Платок дяди Рэйвена так и пропал куда-то; возможно, Паола действительно забрала его – не моя забота, право.

…в ту ночь впервые за долгое время мне приснился сон – и какой! Торжественная свадьба; церковь, залитая солнечным светом – из-за витражей разноцветным, как мармелад; невеста в скромном, но словно бы сияющем платье… Женихом совершенно точно был маркиз, а вот лицо его суженой я не разглядела, потому что до самого утра пыталась обернуться и посмотреть, кто же стоит рядом и держит руку на моей талии. После пробуждения осталось чувство неловкости и досады: не стоило потакать низменным чувствам и думать о Паоле и её влюблённости весь вечер. Но хотя сон вряд ли был пророческим, и, скорее, причиной его послужила излишняя впечатлительность, я обрадовалась, что больше не проваливаюсь в забытьё, как в чёрный омут, едва касаясь подушки.

«И вот бы по-настоящему заглянуть в будущее и убедиться, что дядя Рэйвен обретёт своё счастье», – промелькнула будоражащая мысль, но я отогнала её, изрядно смутившись.

Всё-таки мы с ним были помолвлены, и, пока что-то не изменится кардинально, его счастье во многом зависит именно от меня.

За завтраком, полагаю, я выглядела неважно, и потому дети вели себя тише обычного. Паола тоже практически ничего не говорила, погружённая в раздумья; Клэр отпустил несколько шуток и, так и не дождавшись даже кивка в ответ, состроил кислую физиономию и до самого десерта изображал обиженную принцессу на диете из уксуса и Эйвонского тумана. И только Мэдди по-прежнему улыбалась и словно бы источала невидимый свет – иначе говоря, была счастлива.

А счастье, как известно, заразительно.

По дороге в кофейню нас прихватил дождь. Крупные капли забарабанили по крыше автомобиля, ветер всколыхнул верхушки деревьев и пересчитал черепицу на крышах домов, где-то вдали полыхнуло, затем громыхнуло… Однако ненастье не продлилось долго. Грозу отнесло в сторону, и солнечные лучи – не такие жаркие, как в полдень, но всё же по-летнему настырные – ощупали город, стирая влагу; воздух вдали дрожал и колебался, точно над кипящей кастрюлей, а в небе проступила торжественно-яркая арка радуги.

Мы проехали аккурат под ней, и Лайзо сказал, что это к удаче.

На весь оставшийся день погода установилась великолепная. Гостей в «Старом гнезде» было немного больше обычного – многие из постоянных посетителей, собиравшихся прийти накануне, но испугавшихся бури, надумали заглянуть сегодня. В середине дня я едва нашла несколько минут, чтобы коротко перекусить и перемолвиться парой слов с Миреем и с Георгом, а затем долгое время даже присесть не могла, пока в кофейню не заявился Эллис и не похитил меня у остальных гостей. Ему это, разумеется, дозволялось – все знали о его особом положении, а сегодня он к тому же принёс очаровательно крошечный букетик маргариток для Мадлен, чем окончательно всех покорил. Сперва она хотела приколоть цветы к корсажу платья, но затем пожалела их и, поставив в бокал с водой, отнесла наверх, в свои комнаты. Мы же с детективом заняли обычное место – за ширмой в общем зале.

– Есть новости? – спросила я, подождав, пока он утолит первый голод тёплым паштетом – проявлять любопытство сразу было бы жестоко. – Судя по вашему лицу, либо ничего существенного, либо нечто неутешительное.

– В точку, – вздохнул Эллис. И досадливо добавил: – Какое-то наваждение, право слово.

Во время нашей прошлой встречи он обмолвился, что хочет «сосредоточить усилия на достижении возможного» – то есть перестать гоняться за всяким загадочным незнакомцем, который косо посмотрел в сторону Мэдди, и выбрать тех, кого можно опознать и поймать. То есть случаи, когда кто-то пытался разбить окно камнем, подкидывал записки или выкрикнул нечто оскорбительное и убежал, следовало позабыть – и уделить внимание тем ниточкам, размотать которые проще.

Хвала Небесам, что мы ещё не обо всех подозрительных происшествиях ему докладывали, иначе бы ему бы пришлось разорваться, чтобы везде успеть.

– Новая тактика принесла плоды, – подытожил детектив. – Вместо того чтоб прочёсывать весь Бромли частым гребнем, я выбрал несколько головоломок – и постарался их решить.

– Удачно? – я пригубила кофе. На вкус он отдавал цветами и мёдом, но сам по себе не был ни сладким, ни чересчур ароматным… надо спросить у Георга позже, что это за новый рецепт.

– Как сказать, – Эллис задумчиво постучал пальцами по столешнице. – Начнём с простого. Я нашёл дурня, который рискнул облить помоями порог «Старого гнезда» и про которого вы мне забыли в своё время рассказать, разумеется, совершенно случайно. Негодяя приметил мистер Салливан – знаете такого?

– Как же не знать! – искренне обрадовалась я. Рой Салливан, человек простого происхождения, но самых честных нравов, уже много лет поставлял нам свежие фрукты для десертов. – Он живёт тут недалеко.

– По соседству, да. И встаёт с солнцем, что вышло нам на руку, – уточнил Эллис. – Стоило мне услышать описание «негодяя с ведром», как я сразу вспомнил: ну конечно же, дело о повешенном! Помните, я рассказывал, как одна почтенная торговка удушила брата, чтобы передать непутёвому сыну прибыльное семейное дело? Так вот, наш непутёвый оказался ещё и недалёким. Прочитав в «Сплетнях» ту злополучную статью – видите, ла Рон всё же виноват – этот дурень не придумал ничего умнее, кроме как заявиться к кофейне и облить порог вонючей жижей. И он даже не сообразил, что соседи наверняка запомнят хорошо одетого мужчину, который тащит грязное жестяное ведро.

Я, признаться, удивилась.

– Он даже не скрывался? Не замотал нижнюю часть лица шарфом, к примеру?

– О, он сперва так и сделал, – елейным голосом откликнулся Эллис. – Но, как заявил нам на допросе, было слишком жарко. Ему стало трудно дышать, он снял платок и убрал его в карман прямо перед носом у свидетеля. Долгих лет жизни мистеру Салливану, а нам всем – терпения, ибо, чувствую, одним сердитым остолопом дело не ограничится. Но это, Виржиния, как раз тот случай, за который я спокоен, – и у него снова вырвался вздох. – А вот остальные четыре…

Когда он начал рассказывать, мне, признаться откровенно, подурнело: выяснилось, что Мэдди утаивала больше половины из того, что происходило в последние недели. Кое-что доходило в виде слухов, обмолвок Георга или неудачных шуток Рене Мирея – например, история о бедолаге, который полчаса швырял камни в окно и ни разу не попал. О подоплёке других происшествий я догадывалась, пусть и не знала наверняка – взять хотя бы помои на крыльце, которые там явно появились не случайно. Но Мадлен ни разу не упоминала о том, как старуха-гипси схватила её за подол и воткнула иголку в рукав, крикнув: «Проклинаю!». Или о том, как на прогулке откуда ни возьмись появились мальчишки-попрошайки, окружили и начали дёргать за одежду – хорошо, что Мэдди гуляла с Эллисом, и он, конечно, не дал в обиду любимую невесту. И я совсем ничего не слышала ни о воришке, который попытался вскрыть замок, но был застигнут на месте преступления и сбежал. Или об аферисте, который пытался продать шкатулку с камнями под видом семейных драгоценностей, однако ею же и получил по голове…

– Мадлен не хотела беспокоить вас, Виржиния, как не хотела беспокоить и меня, – невесело заключил детектив. – Вы, вероятно, считали себя милосердной и благоразумной из-за того, что утаивали разные мелкие неприятности, дабы я попусту не волновался. И каково вам побывать в моей шкуре?

– Воспитание не позволяет мне подобрать точные слова.

– Вот и у меня слов нет, – мрачно поддакнул Эллис. – Я с трудом уговорил Мадлен быть со мной откровеннее и доверять чуть больше. А ведь она собиралась так дальше и скрывать происходящее, чтобы не доставлять никому неприятностей… Впрочем, оставим эту тему. Что же касается нападавших, то я нашёл их всех. И знаете, что удивительно? Ни с одним из них мы раньше не сталкивались. Им не за что ненавидеть меня, Виржиния.

Я пригубила кофе – он остыл и приобрёл неприятный кисловатый привкус – и только затем ответила, выбрав единственно возможное объяснение:

– Тогда выходит, что нападали они не по своему желанию? Их наняли?

– Скорее всего, – подтвердил Эллис и досадливо поморщился. – Только вот выдавать нанимателя они не собираются. Я, конечно, отправил их для острастки за решётку на пару дней, но вряд ли этого хватит, чтоб они раскаялись. Ну, всех, кроме мальчишек – этих-то и брать не за что… Старуха-гипси, воришка, аферист – все они не новички на той стороне Бромли, где закон не слишком-то уважают. Их так просто не запугать, поэтому сотрудничать они не станут. Завтра мне придётся их отпустить.

Он выглядел таким обессиленным в тот момент, что я не выдержала и сказала:

– Возможно, у меня получится что-нибудь увидеть… – Но тут же вспомнила чёрное забытьё по ночам, которое было моим уделом в последние недели, и добавила: – Хотя не уверена, стоит ли доверять снам.

Эллис только рукой махнул:

– Вот и Лайзо сказал, что он не всесилен. Зельда вот обещала поспрашивать среди своих – может, наткнётся на любопытный слушок. А пока я хватаюсь за соломинку… И уже пришёл к некоторым выводам, но они меня не радуют. Заказчик должен быть неплохо знаком с теневым миром, это раз. У него есть деньги, это два. И он не остановится – это три. Ну как вам итоги, Виржиния? Безупречное воспитание леди позволяет вам найти точные слова?

Разумеется, я ответила выразительным молчанием – но иного детективу и не требовалось.

В остальном день прошёл спокойно. Эллис убежал в Управление, чтобы ещё разок побеседовать с задержанными перед тем, как их отпустят, а я в свою очередь вернулась к обязанностям хозяйки «Старого гнезда». Вечер подкрался незаметно, словно кошка Эмбер – бархатно-чёрный, томный, и вытаращился из темноты круглыми жёлтыми фонарями. А вместе с ним – и дела, откладывать которые не было уже никакой возможности.

К счастью, разговор с Лайзо начался сам собой, совершенно естественно.

– Слышала, что Эллис просил о помощи с расследованием, – заметила я словно между прочим, пока автомобиль катил по булыжным мостовым, ещё сыроватым после дождя.

У Лайзо вырвался звук, подозрительно напоминающий фырканье, а машину как-то слишком резко дёрнуло вправо.

– Да уж, просил. А я ему напомнил, что в Смоки Халлоу год, считай, почти не бываю. А что касается того афериста, который деньги пытался выманить, так я о нём в первый раз слышу. Не то чтоб у всех, кто преступает закон, был джентльменский клуб, где курят сигары, заводят знакомства и обмениваются слухами.

Стало неловко: я не сразу поняла, что мой вопрос можно воспринять как укор. А ведь Лайзо к тому же обещал, что никогда не вернётся к жизни мошенника… И тут его в буквальном смысле попросили обратиться к прошлому, похороненному с таким трудом.

– Нет-нет, я имела в виду не это, – поспешила я исправиться, пока пауза не стала совсем уж тягостной. – Вполне очевидно, что ты никак не можешь знать того жадного дурака, которому взбрело в голову выманить деньги у честной девушки. Речь шла о твоих способностях… особых талантах.

От переживаний у меня совершенно вылетело из головы, что на «ты» мы с Лайзо говорили только наедине – но, кажется, он моей ошибке только порадовался.

– Если б каждого преступника можно было заколдовать, тогда Управление спокойствия бы давно разогнали, а на службу наняли б с десяток гипси. И во главе поставили мою матушку, – усмехнулся Лайзо. – Отыскать потерянную вещь легко, а пойди найди человека, который решил скрыться. У него своя воля есть, а воля – что щит.

Невольно я вспомнила тех людей, которых Валх сумел заставить работать на него. Кто-то из них действительно не обладал сильным духом или был сломлен обстоятельствами, как мистер Халински, другие погрязли в пороке, как Фаулер, третьи сами охотно переступали опасную черту и прибегали к колдовству, как Финола Дилейни… Наверное, и впрямь нужно сначала сделать шаг навстречу злу, чтобы потом оказаться в его власти.

Вот только иногда человек этот шаг совершает не по своему выбору.

– Да, понимаю, – тихо, растерянно ответила я. – Мне тоже не всегда снятся правильные сны… Святая Генриетта Милостивая, не верю, что мы обсуждаем мистику и колдовство так просто, словно это цены на уголь или светская хроника!

– Всё моё дурное влияние, – сказал Лайзо, но глаза у него озорно сверкнули – и, может, фонари отразились в зрачках.

– О, ну не такое уж оно дурное, – возразила я и смущённо осеклась.

По ответу ведь выходило, что дурно или нет, но всё же Лайзо на меня влиял.

Когда мы очутились в особняке, я деликатно спросила у мистера Чемберса, где Клэр – и, к радости своей, услышала, что он пока не вернулся. Точнее, вернулся с прогулки ещё днём, а затем уехал снова – к давнему приятелю, с которым давно обещал сыграть партию-другую в карты, и, разумеется, Джула забрал с собой. Паола пока не выходила из детской: вероятно, близнецы попросили её почитать немного на ночь.

Неужели путь свободен?

Стараясь не выдать неуместную радость, я кивнула:

– Так вот почему здесь так тихо… Мистер Маноле, мы не договорили, поднимитесь ненадолго в мой кабинет. И, мистер Чемберс, пусть Юджиния подойдёт ко мне через четверть часа.

Меня охватило странное волнение. И ведь с чего бы? Диалоги, подобные этому, повторялись из раза в раз, сделавшись уже совершенно обыденными, и на них обращал внимание разве что Клэр. Разумеется – ему ведь не нравилось, когда мы с Лайзо оставались наедине. Но сейчас я чувствовала себя так, словно скрывала постыдную тайну. Может, из-за того, что долго не решалась рассказать о записке и попросить помощи, или потому что в прошлый раз мои планы сорвались в последний момент, или из-за глупого сна о свадьбе…

– Что-то случилось? – спросил Лайзо, едва закрыв дверь кабинета. – Ты в последнее время сама не своя. Из-за нападений на Мадлен?

Вместо ответа я достала из шкатулки записку от Абени и протянула ему. Он глядел на клочок бумаги, пожалуй, не меньше минуты, и лишь затем коротко произнёс:

– И давно?

– Мне доставили её в начале мая, – призналась я. – Ты ведь помнишь наши поездки к Горацио Монку? Они принесли плоды, правда, не совсем те, на которые мы рассчитывали…

Лайзо знал большую часть истории, поэтому остальное я пересказала ему быстро. Он нисколько не удивился, но крепко задумался.

– И ты не боишься с ней встречаться? Это ведь может быть ловушка.

– Может, – согласилась я спокойно. – Однако в записке не сказано, что мне нужно явиться одной. Ты ведь пойдёшь со мной?

На какое-то мгновение лицо у него стало уязвимым, потерянным. Он вздохнул – а в следующую секунду я оказалась в крепких объятиях.

– Ох, Виржиния… И куда делась осмотрительная леди, которая берегла свою репутацию?

«Осталась в том подвале, где умерла Эвани Тайлер», – подумала я, но, конечно, не сказала этого. Ведь дело было не только в смерти Эвани… Изменилась не одна я, но и мир вокруг тоже.

– Мне нужно понять, чего добивается Валх, – тихо ответила я, ощущая, как румянец заливает лицо. Лайзо был слишком, слишком близко. – И какое отношение он имеет к смерти моих родителей. И…

Тут в дверь робко постучали. Лайзо тут же отстранился и отступил, шепнув:

– Я помогу. Значит, через два дня.

– Спасибо, – улыбнулась я. И добавила громче: – Юджиния? Войди. А вы, мистер Маноле, ступайте.

Когда она открыла дверь, то не увидела ничего предосудительного: я сидела за столом, правда, чересчур низко склонившись над письмами, а Лайзо стоял у порога. Но его объятия до сих пор обжигали меня, и мысли изрядно путались. Отвлечься на работу не получилось: и час был слишком поздний, и бедняжку Юджи мучить не хотелось, поэтому вскоре я легла спать, впервые за несколько недель искренне надеясь погрузиться в ту самую ледяную темноту без сновидений.

Но надежды, увы, не имеют свойства оправдываться.

Мне приснился сон.

…я очутилась далеко от Бромли, настолько, что в воздухе не осталось ни намёка на затхлый дым от Смоки Халлоу. Здесь пахло прогретой солнцем листвой, дубовой горечью, медовой сладостью полевых цветов, а ещё мхом, липовой пыльцой и речной сыростью. По правую руку воздвиглась громада старого леса, и там, в тенистой прохладе, слышались иногда птичьи трели; по левую руку раскинулось огромное поле, где трава доходила до пояса. Солнце уже клонилось к горизонту, и иссушающая летняя жара немного отступила, но пока даже камень под раскидистой ивой, на котором я сидела, на ощупь казался тёплым, словно живым. Мне хотелось распустить шнуровку платья или поднять юбки хотя бы до колен, чтобы ноги обдувал ветер, но каждое движение отнимало столько сил, что проще было ждать, пока прохлада придёт сама.

«Скорей бы ночь», – пронеслась мысль.

Внезапно со стороны леса послышался слабый, едва слышный шорох; не будь мои чувства настолько обострены, я бы ни за что его не заметила. Затем под сенью вековых дубов словно бы сгустилась тень, приблизилась, обрела человеческие очертания…

Лайзо вышел на кромку поля и остановился, щурясь от ржавых солнечных лучей. Теперь его нельзя было принять за призрак или за лесного духа: грудная клетка тяжело вздымалась, на лбу выступила испарина; воротник рубашки замялся и сполз в сторону под тяжестью холщовой сумки. На плече виднелся красноватый след от ремешка, а пальцы были в пятнах травяного сока и в мелких порезах.

Я затаилась, словно испуганная птица, пытаясь исчезнуть, стать невидимой, но Лайзо и так меня не заметил. Он спустился к реке и выругался, едва не оступившись; затем сбросил сумку на сухой камень и принялся ополаскивать лицо и руки. Капли воды стекали по шее, оставляя влажный след, и впитывались в воротник, уже совершенно мокрый.

«Надо проснуться, – набатом звучало у меня в голове. – Надо проснуться, скорее проснуться и прекратить это…»

Лайзо выпрямился и застыл, глубоко дыша, словно пытаясь впитать прохладу, которую нёс ветер, затем внезапно произнёс:

– А, ну его, всё равно опоздал, – и принялся раздеваться.

Меня словно молнией прошило.

В первое мгновение я буквально остолбенела, впервые в жизни осознавая, что значит это слово – застыть, закостенеть, не иметь возможности даже моргнуть. Лайзо стянул рубаху и сложил, сноровисто и аккуратно, как делают служанки.

Меня бросило в жар.

«Нужно проснуться. Или хотя бы отвернуться…»

Лайзо сладко потянулся, наслаждаясь ветром, и быстро скинул сапоги, потрёпанные, но чистые.

«Он ведь колдун, и если это не простой сон, он может заметить…»

 Когда Лайзо притронулся к завязкам охотничьих штанов, я решила, что сейчас или очнусь наконец, или лишусь чувств, как подобает благовоспитанной леди. Но чего-то во мне, кажется, не хватало – или благости, или воспитанности… Я не отвернулась и даже не закрыла глаза, пока он не разделся полностью, сложив одежду на берегу, и не вошёл в воду, к счастью, всё время оставаясь ко мне спиной.

Сердце колотилось так часто, что сложно было дышать; лицо горело, а губы покалывало, как будто… как будто…

– Эй, – крикнул вдруг Лайзо. – Нельзя.

Я едва не провалилась сквозь камень – и только потом разглядела клокастую рыжую лису, которая принюхивалась к оставленной на берегу сумке. Воришка, застигнутый врасплох, прижал уши, но не сдвинулся с места.

– Изголодалась, что ли, – пробормотал Лайзо. – С чего бы, лето же… А! У меня же там сыра кусок, вот же… Ну, ладно. Так и быть, угощу.

И – повернулся, собираясь выйти.

…повернулся ко мне.

Я пискнула, зажимая рот руками – и проснулась.

В спальне ещё царила ночная прохлада, однако мне было жарко – жарче даже, чем там, во сне, на берегу безымянной крошечной реки. Солнце едва поднялось над крышами; пора было вставать, чтобы успеть прочитать вчерашние письма, затем позавтракать – и спуститься по крыльцу к дорожке, где ждал автомобиль.

И Лайзо.

А после этого сна я совершенно точно не смогу посмотреть ему в глаза.

Ни за что.

***

Пока мы завтракали, казалось, что все смотрят на меня и о чём-то догадываются – мысль абсурдная, но мучительная и навязчивая. Правду говорят, что нет хуже тюремщика и палача для человека, чем его собственная совесть. Впервые в жизни я употребила свой дар – пускай и невольно, не осознавая того – в корыстных целях… нет, даже хуже того, в порочных.

Но самым скверным было то, что Лайзо мог меня заметить.

Разумеется, в царстве грёз колдун, пускай и могущественный, сновидцу не ровня. Только те, кто обитает между миром живых и мёртвых, в силу своей мистической природы способны легко ощутить моё присутствие – и даже больше: Сэран, к примеру, передвигался среди снов, не испытывая ни малейших трудностей, а перед святым Киром я и сама робела… Но Лайзо всё-таки человек из плоти и крови, а значит, оставалась возможность, что он не почувствовал, как я заглянула в его прошлое.

А если почувствовал, то что подумал обо мне?

А если он видел точно такой же сон – и меня на том камне?

А если он нарочно меня дразнил?

А если…

Тревожные и постыдные мысли множились и множились в моей голове, не давая ни мгновения покоя.

– Вы только посмотрите, какая наглость! – воскликнул вдруг Клэр и отбросил газету. – Видели, дорогая племянница? В Алмании компанию «Гилмор и сыновья» обвинили в шпионаже, объявили вне закона, их имущество конфисковали, а самого Энтони Гилмора вместе с семьёй, прислугой и работниками выслали из страны в грузовом вагоне!

– Какой ужас! – отозвалась я, подумав между тем, что этому Гилмору весьма повезло, что его не казнили на месте, учитывая, какие скверные в последнее время вести приходят с материка. Впрочем, это говорило лишь о том, что бедолага на самом деле ни в чём не виноват: потому-то его всего лишь разорили и унизили. – Вы знали его?

Клэр поморщился.

– Его знала половина Аксонии – та, что хоть изредка читает газеты. Я давно не ожидаю от вас, дорогая, чтобы вы следили за политикой, но упустить из виду тех, кого называли «некоронованными королями Мраморного пролива»… У них большой торговый флот, более чем заметное состояние и сильное влияние на деловые круги континента, – пояснил он, сжалившись надо мною. – Энтони – младший внук основателя, несколько лет назад перебрался в Алманию, дабы лично заниматься там делами компании, что-то связанное с железными дорогами. Я не был с ним знаком, зато знавал его отца – смелый игрок в покер, хорошо блефует и всегда платит по счетам.

Честно признать, я прослушала половину из его объяснений, продолжая возвращаться мысленно к непристойному сну и всему, что было с ним связано. Однако добросовестно поддержала беседу, отвечая вполне уместными, хотя и размытыми фразами… Наконец Клэр заметил, что к теме разговора я остаюсь холодна, и умолк.

Право, жаль, что завтрак – пусть и в такой неуютной атмосфере, спасти которую не могла даже Мэдди – не вышло растянуть подольше. Настал момент, когда мне нужно было подняться из-за стола, вернуться в свои комнаты, с помощью Юджинии переодеться – давно выбор наряда на день не казался мне столь сложным – и спуститься в холл. К автомобилю, который уже ждал у крыльца, я отправилась, живо обсуждая с Мадлен подготовку к свадьбе, словно прикрываясь ею… Но всё равно не удержалась и взглянула на Лайзо искоса, пытаясь понять, знает ли он о том сне.

И – залилась жгучим румянцем, когда услышала простое приветствие.

– Вы в порядке, миледи? – обеспокоенно спросил Лайзо, разглядывая моё – без сомнения, пунцовое – лицо.

– Да-да, – скованно ответила я, глядя в сторону. – Но, похоже, день предстоит жаркий: уже сейчас весьма душно.

– Не без того, – согласился он. И мечтательно добавил: – Сейчас бы к реке…

Тут я не выдержала и трусливо юркнула в машину, не дожидаясь, пока передо мною распахнут дверцу.

В кофейне было гораздо легче делать вид, что ничего особенного не произошло, ибо времени на досужие размышления попросту не оставалось. Постоянно что-то происходило, даже когда посетителей в зале почти не оставалось: то Рене Мирей приглашал попробовать кекс по новому рецепту, то заглядывал мистер Салливан с партией фруктов, то посыльный принёс от Дженнет Блэк небольшой букетик нарциссов с лепестками из шёлка… Ближе к середине дня на пороге появился Луи ла Рон с увесистой пачкой писем, перевязанных красной лентой.

– Вот! – потряс он ими торжествующе. – Мистер Норманн намедни изволил упрекнуть меня в том, что якобы я принёс один вред своей статьёй. Но полюбуйтесь на это! Сколько сердец тронуто, сколько добрых слов написано в ответ!

Очень скоро выяснилось, что все те письма, что он притащил – около четырёх дюжин – пришли в редакцию газеты после той достопамятной публикации. Некоторые оказались вскрытыми – те, что были адресованы самому Луи ла Рону, но содержали комплименты и пожелания счастья для молодой пары. Другие конверты, некоторые из которых выглядели довольно пухлыми, предназначались напрямую для Мэдди или для Эллиса. Разумеется, я выслушала журналиста и для виду согласилась с ним. Однако вскрывать корреспонденцию не решилась и Мадлен запретила; в конце концов мы решили передать все письма детективу на случай, если там окажется что-то опасное, а до тех пор – хранить их в коробке с плотно закрывающейся крышкой. Нет, разумеется, никто из нас всерьёз не предполагал, что бумага может быть пропитана ядом или испарениями из чумного барака, но всё-таки…

– Лучше поберечься, – рассудительно сказала Мэдди, относя коробку в чулан.

А я подумала, что наш преследователь слишком хитёр, чтобы посылать что-то опасное через третьих лиц в конверте, который вовсе может и не дойти до адресата… Впрочем, иногда остаётся надеяться только на человеческую глупость.

Всё рано или поздно подходит к концу – и этот день закончился тоже. Уже в девять посетителей в зале не осталось, а ещё через полчаса Георг вместе с Миреем заперли главные двери и закрыли тяжёлые ставни. Мы с Мэдди быстро собрались, пользуясь возможностью уехать пораньше, и вышли с чёрного хода. Лайзо ждал у машины, спиной и локтями опираясь на капот и наблюдая за тем, как последние лучи солнца окрашивают сияющим золотом шпили и флюгеры.

«А ведь он и впрямь очень хорош собою, – подумалось мне. – Куда лучше многих».

С одной стороны, мысль была не нова. Красота Лайзо с первой встречи запала мне в душу, однако прежде я замечала, скорее, черты его лица или цвет глаз, яркий и чистый. А теперь видела ясно и разворот плеч, и талию, подпоясанную сейчас на манер нарядов гипси, и стройные ноги…

Словом, всё то, что леди замечать не полагается.

– Леди Виржиния? – прикоснулась Мэдди к моему локтю, и я точно очнулась.

Лайзо распахнул дверцу машины, ожидая, пока мы сядем, и по его лицу, разморённому и немного сонному, нельзя было даже предположить, знает ли он хоть что-то о моём сне – или нет.

Следующий день также не привнёс ясности, к добру или к худу. Со временем я почти перестала смущаться и краснеть, научившись отстраняться от волнующих мыслей, но полностью избавиться от них не сумела. Возможно, потому что знала – скоро нам предстоит провести ночь вдвоём, пускай и в совершенно невинном смысле, лишённом даже намёка на романтику и непристойности.

Накануне встречи с Абени я поднялась в свою спальню рано, сославшись на головную боль из-за духоты. Клэр, второй вечер подряд страдающий мигренью, проводил меня сочувственным взглядом и сам вскоре ушёл из гостиной, как сообщила мне Юджиния. Несколько часов я проспала прямо в кресле, чтобы ночью не лишиться чувств от усталости в самый неподходящий момент, а открыв глаза, обнаружила верный признак того, что Лайзо входил в комнату.

На постели лежал аккуратно расправленный мужской костюм, подогнанный точно по моим меркам.

Не впервые мне приходилось наряжаться джентльменом, но с каждым разом я всё больше убеждалась, что к леди мода куда как менее снисходительна. Во-первых, брюки намного удобнее юбок, особенно если нужно быстро бежать или пробираться по развалинам – или хотя бы просто забраться в кэб; во-вторых, мужчине не нужна помощь, чтобы одеться – в рубашках нет ни хитрых застёжек на спине, ни тугих шнуровок. А насколько меньше весит костюм джентльмена! Даже парадный мундир полковника Арча со всем орденами намного легче любого моего вечернего платья, пусть и самого простого, не говоря уже о тех, что расшиты бисером или жемчугом.

Неудивительно, право, что Паола иногда скучала по временам, когда она представлялась при знакомстве «мистером Бьянки».

Когда же минул час после полуночи, в дверь моей спальни легонько постучали. К тому времени я уже была во всеоружии для нашей экстравагантной вылазки; не хватало только подходящей шляпы, чтобы скрыть женственные черты лица. Право, не надевать же творение миссис Эттвуд! Пусть она и лучшая модистка Бромли, но её шедевры – немного не то, что нужно, чтобы сохранять инкогнито, притворяясь мужчиной. Все эти цветы, перья и гроздья восковых ягод, нашитые на цветной фетр…

– Я ведь не опоздал? – улыбнулся Лайзо, когда я отворила ему дверь, и протянул мне кепи, почти как у Эллиса, но только с более длинным, наклонённым козырьком. – Сдаётся мне, это ты искала.

– Пожалуй, нечто подобное, – согласилась я, позволяя сперва надеть на себя кепи, а затем накинуть мне на плечи широкий, прямой плащ с крупными пуговицами, полностью скрывающий очертания фигуры почти до колен. – О, теперь я похожа на детектива!

– Самого прекрасного детектива во всём Бромли, – тоном завзятого сердцееда произнёс он и склонился над моей рукой для поцелуя.

Прикосновение было столь лёгким, что могло сойти за игру воображения, но я вдруг отчётливо вспомнила свой последний сон и вспыхнула. Лайзо никак не мог этого не заметить и замер; повисла неловкая пауза.

– Нам… нам стоит поторопиться. – Голос у меня прозвучал хрипловато, неузнаваемо. – Кладбище всё же довольно далеко.

– Тогда выходим, – кивнул он.

Особняк мы покинули беспрепятственно. После череды покушений на спокойствие и здоровье Мэдди – а значит, и моё тоже – дядя Рэйвен отрядил человека присматривать за нами, однако даже самый зоркий страж не способен окинуть взглядом ограду со всех четырёх сторон. Если знать, кто он и какими путями ходит – несложно ускользнуть от нежелательного внимания. Чуть дальше нас ожидал кэб. С возницей разговаривал Лайзо, ибо мой простой маскарад мог обмануть глаза, но не уши; ехать условились до местечка под названием «Печальный кров» – альбийского паба, расположенного неподалёку от собора святой Люсии и кладбища, и таким образом мы сохраняли в тайне цель путешествия.

– Забавное местечко – этот паб, – заметил вполголоса Лайзо, когда кэб тронулся. – Открыл его с полвека назад один альбиец, малый без предрассудков. Говорят, что многие предупреждали его: мол, не хорошо честной народ спаивать и кормить в двух шагах от кладбища. А он возьми да и возрази: «А что с того? Если даже мертвец ко мне заглянет, я ему кружки эля не пожалею – главное, пусть платит. А будет он хороший парень – и бесплатно налью». Люди-то посмеялись, но с тех пор пошёл слушок, что иногда в «Печальный кров» заходят люди, чьих лиц под капюшонами не видать, как ни свети туда фонарём. Расплачиваются они старинным серебром, почерневшим от времени, но хозяин их деньгами не брезгует.

– И правильно делает, – шёпотом откликнулась я. – Довольно смело, конечно, было зазывать к себе таких гостей, но ещё глупее потом отказывать им.

– Он тоже так считал, видать, – усмехнулся Лайзо. – И сыну, которому передал дело, велел подавать выпивку любому человеку, который платит. Многие пользуются этим, чтобы обсудить в том пабе вопросы, не предназначенные для чужих ушей, и никого там не удивишь ни шляпой, надвинутой до самых глаз, ни капюшоном, ни даже маской.

После его рассказа мне даже захотелось взглянуть на пресловутый «Печальный кров», но, разумеется, мы туда не пошли – только посмотрели издали на потемневшую за полвека деревянную вывеску. Наш путь лежал дальше – в извилистый проулок между домами, через который можно было попасть на безымянную улицу, а уже оттуда до собора святой Люсии пройти оставалось всего ничего.

Надо сказать, что даже ночью он производил подавляющее впечатление.

Его возвели из светлого известняка и тёмного, отполированного до зеркального блеска; основная часть скорее напоминала средневековый замок, если бы не высокая колокольня со шпилем, словно бы подпирающим небосвод. Колокол подсвечивали в ночи двумя фонарями с цветными стёклами – медно-красным с одной стороны и золотисто-жёлтым с другой, их называли «око заката» и «око рассвета»: святая Люсия по легенде прожила с пронзённым сердцем от захода солнца и до самого восхода, уповая на милость Небес и прославляя их. Первую церковь заложили на этом месте около полутора тысяч лет тому назад, потому она по праву считалась старейшей в Бромли, если не во всей Аксонии. Разрушил её один из великих пожаров во времена чумы – это было известно достоверно. Однако описаний того, изначального строения, увы, не сохранилось. От него вообще не осталось ничего, кроме фундамента, на котором позднее возвели новый собор, со шпилем – и надгробной плиты над могилой Вильгельма Лэндера… по крайней мере, считалось, что та могила принадлежит именно ему.

В те далёкие времена эта церковь располагалась не в самом Бромли, тогда занимавшем значительно меньшую площадь, а в одной из деревенек в густых лесах вокруг него. Отчего основателя рода Валтер похоронили именно там, вдалеке от родного замка – никто не знал, но самые прославленные представители семьи с тех пор находили последний приют именно там, в том же склепе. Позже столица разрослась и поглотила безымянную деревеньку. Собор перестроили. Чуть меньше века назад «осуществлять погребение и иные церемонии того же качества» внутри него запретили, и потому родителей леди Милдред хоронили уже на кладбище за ним.

Там же упокоился и её супруг, Фредерик, и мои родители… и наконец она сама.

И там назначила встречу Абени.

Кладбище за собором не зря называли «городом мёртвых». Некоторые склепы выглядели помпезнее и роскошнее, чем иные особняки, только размером поменьше; дорожки, вымощенные превосходным светлым камнем, поддерживались в безупречном порядке, а по обеим сторонам рос бледный шиповник, дикие лилии и жасмин, источающий приторно-сладкий аромат. Но то было лишь в самом начале, где располагались захоронения, принадлежавшие богатым семьям. Чем дальше, тем реже попадались склепы, похожие за замки в миниатюре, а надгробия становились всё проще и беднее. В самом же дальнем конце могилы обозначались лишь холмиками земли да крашеными деревянными табличками, редкая из которых переживала зиму с дождями и снегом.

Словом, это и впрямь был настоящий город, с престижными районами и нищими окраинами, только предназначался он не для живых.

– Тебе не страшно? – спросил меня вдруг Лайзо, когда мы уже обошли собор и углубились в переплетение «улиц» между роскошными склепами, расположенными на первой линии.

Признаться, я сразу же забеспокоилась, что он заметил недоброжелателя, преследующего нас, но тут же отбросила эту мысль: ночь на кладбище – не лучшее время и место, чтобы изъясняться намёками.

Если б что-то и впрямь пошло не так, то Лайзо бы сказал прямо.

– Не думаю, что нам стоит чего-то бояться, – качнула я головой. От густого запаха жасмина иногда накатывала дурнота, но чем дальше от собора – тем реже встречались цветы. – У меня есть револьвер отца, да и ты, полагаю, не безоружен. Кроме того, в таком наряде я не похожа на беспомощную леди; скорее уж, это нас издали можно принять за весьма неблагонадёжных джентльменов. Ибо что благонадёжным тут делать?

Он беззвучно рассмеялся:

– Ну, глупо было ждать от тебя иного ответа. Но я-то имел в виду не страх перед обычными людьми.

Я вспомнила Валха, и на мгновение сердце у меня сжалось.

– Мертвецы меня не пугают тем более. И с ними, полагаю, легче договориться – в отличие от пьяниц и грабителей. К тому же ты со мной.

…Пока я говорила, налетел порыв ветра, и шелест листвы заглушил мой шёпот. Если Лайзо и услышал последние слова, то виду он не подал, и следующие несколько минут мы шли в молчании. Признаться, я уже засомневалась, явится ли хоть кто-то на условленное место встречи, ибо по пути нам не встретилось ни одного человека – даже кладбищенский сторож куда-то запропастился. На мгновение вдруг захотелось, чтоб так и вышло; грудь похолодела от дурных предчувствий, словно сейчас я готовилась ступить на дорогу, с которой нет возврата.

«Ничего, довольно прийти к могиле и побыть нам некоторое время, а затем можно возвращаться, – пронеслась в голове трусливая мысль. – В конце концов, мы же не договаривались ждать друг друга всю ночь до рассвета…»

Но стоило лишь так подумать, как вдали показался тёплый огонёк потайного фонаря – именно там, где располагался семейный склеп Валтеров. Невольно я пошла быстрее, потом ещё и ещё, пока не перешла на бег.

И – замерла.

…у открытого склепа стояла высокая женщина с букетом увядших белых цветов. В левой руке у неё был фонарь; волосы её укрывал глубокий капюшон. Обернувшись на звук моих шагов, она откинула капюшон, и мелкие чёрные кудри, изрядно посеребрённые временем, рассыпались у неё по плечам.

То была Абени; я узнавала её лицо – печальные живые глаза, излом бровей, губы, один уголок у которых был чуть приподнят, а другой немного опущен, точно в кривоватой улыбке… Но, Святые Небеса, как же она постарела!

– Ты пришла, – сухим, шелестящим голосом произнесла Абени, и взгляд её зажегся тёмной, мрачной радостью. – Ты всё-таки пришла… Значит, у нас есть шанс.

Сердце у меня кольнуло невидимой иглой, и по спине пробежал холодок.

– Вы имеете в виду…

– Тс-с, – приложила она палец к моим губам, нахмурившись. – Не называй его имени; даже наяву оно имеет надо мной власть.

Я сглотнула, чувствуя сильный озноб, словно подошла зимней ночью в одной сорочке к распахнутому окну; одушевлённое проклятие, довлевшее над моей семьёй долгие годы, наконец стало обретать ясные очертания.

– Кто он такой? – прямо спросила я, поймав взгляд Абени. – Или… что такое?

Она сгорбилась, становясь ещё старше на вид – и затем тяжело вздохнула:

– Я расскажу, что знаю. Но сперва позволь сделать то, зачем я решилась вновь прийти сюда, – и, отвернувшись, она шагнула в склеп, растворяясь во тьме.

«Цветы, – пронеслось в голове. – Абени принесла цветы для неё».

Сама я даже не подумала об этом; возможно, потому что для меня леди Милдред с некоторых пор словно бы всегда оставалась рядом – во сне, в запахе вишнёвого табака наяву, во взгляде каждого из гостей, кто приходил в «Старое гнездо»… Казалось, что протяни руку – и коснёшься тяжёлых бархатных юбок цвета густого вина, услышишь знакомый оклик.

…будто она и впрямь всё ещё здесь.

Лайзо, точно угадав, что за чувства меня тревожат, легонько сжал моё плечо.

– Не уходи, – попросила я тихо, вглядываясь в темноту склепа до рези в глазах, но не различая ни единого образа или хотя бы движения.

– И не собирался, – ответил он – так же едва слышно.

Когда Абени вышла, то окинула нас долгим взглядом, но не спросила, кто со мной, и не попросила Лайзо уйти, вопреки моим опасениям – лишь кивнула, словно решив для себя что-то.

– Всё началось давным-давно, – произнесла она глухо, опускаясь на камень у тропинки. – Так давно, как мы не можем себе представить, и так далеко, что отсюда не видать. Был один колдун, обладавший великой силой и великой мудростью, и жил он в почёте и довольстве, пока во сне не увидел собственную смерть. 

Абени рассказывала – а я видела, словно наяву.

…Валх действительно родился очень давно – за долгие-долгие века до моего появления на свет. Он мог быть современником Алвен, носить зелёные одежды и срезать ветви священного дерева золотым серпом. Но, в отличие от других колдунов, в его сердце скопилось слишком много жадности и страха, а это самое дурное сочетание, какое можно себе представить.

Никто не хочет умирать, но мало кто готов заплатить чудовищную цену лишь за попытку протянуть чуть дольше.

Он перепробовал множество способов, но ни один путь не привёл к желаемому результату. И тогда, уже отчаявшись и почти утонув в чужой крови, Валх услышал историю о жрице с волосами цвета серебра, которая уснула колдовским сном в ритуальной пещере, но не оставила своё племя, а продолжила его опекать ещё полтысячи лет. И могла бы прожить ещё полтысячи, но повстречала на границе между явью и сном храброго воина из чужой земли, которого полюбила всем сердцем – и предпочла стать его женой, подарить ему дитя, состариться и умереть.

Валх возликовал – вот бессмертие, которого он искал! Было лишь одно препятствие: нельзя стать сновидцем, им можно лишь родиться. Он искал выход много лет – и всё-таки нашёл, стоя уже одной ногой в могиле…

…Если нельзя стать сновидцем – можно найти юный, беззащитный талант, поработить его и заставить бесконечно долго видеть сон о том, что он, Валх, бессмертен.

– Вот только сновидцев-рабов надолго не хватало, – глухо произнесла Абени, опустив седую голову. – Рано или поздно за каждым из них приходила смерть, а он… он подыскивал себе новую лошадку и продолжал длить и длить своё существование. Я служу ему двести лет, но скоро настанет и мой срок уходить. Даже его колдовство не может бесконечно растягивать мои мучения.

– И что потом? – спросила я, замирая.

Лампа, стоявшая на земле, мигнула от ветра, и наши тени чудовищно изогнулись, смешиваясь.

– А потом он найдёт себе другого раба, если ещё не нашёл, – ответила Абени, не глядя на меня. – Но его страх и жадность никуда не делись. Они гложут его. Он жаждет отыскать средство, которое даст ему не сто лишних лет, а тысячу… или, быть может, вечность. Он ищет потомков той женщины с серебряными волосами, чтобы сломить, поработить – и заставить служить себе.

В первое мгновение я не поняла, о ком она говорит, а затем похолодела.

Алвен. Алвен – та жрица с волосами цвета серебра, а Вильгельм – тот воин, точнее, рыцарь, которого она полюбила! А значит и леди Милдред, и отец, и я – все мы её потомки… и все мы – желанная добыча для Валха.

Пока сила управлять сновидениями дремлет в нас, мы ему не нужны – вот парадокс. Но стоит этой силе проснуться…

Вероятно, Валх надолго упустил потомков Алвен из виду – до тех пор, пока удивительный талант леди Милдред не привлёк его внимание. А значит, сейчас в опасности я сама. И если у меня будут дети…

Не в силах справиться с наплывом чувств, я охватила себя руками; меня било крупной дрожью, как в лихорадке.

– А есть ли способ победить его? – спросила я хрипло.

И Абени подняла на меня взгляд, полный надежды и тихой, застарелой ярости:

– Да. Такой способ есть.

Само течение времени, кажется, замедлилось настолько, что застыли стрелки на больших часах в соборе святой Люсии, и замерло биение сердца, и листья во мраке больше не перешёптывались… А, может, просто ветер, усугубляя тягостное впечатление.

– И какой же? – вырвался у меня вопрос.

Абени помедлила мгновение прежде чем ответить.

– Способ есть, но я его не знаю, – сказала она. И, пока я не успела толком осознать её ответ и рассердиться, добавила твёрдо: – Но его знала твоя мать. Шесть лет назад Ноэми сумела сделать то, что оказалось не под силу самой Милдред. И он… он испугался.

– Моей матери? – не поверила я.

В смутных, выцветших с годами воспоминаниях она была хрупкой, нежной, болезненной; её могло глубоко ранить неосторожное слово, даже сказанное без намерения обидеть, а стоило только постоять на сквозняке утром – и к вечеру приходилось звать доктора.

Мама часто плакала после разговоров с отцом, а со мной проводила куда меньше времени, чем я того хотела. И если раньше это всё выглядело как ясные признаки разлада в семье, то сейчас становилось понятно: дело было в Валхе. Много лет мои родители вместе с леди Милдред, противостояли врагу, которого не могли победить – каждый по-своему… Страшно подумать, как измучило их это тайное сражение, о котором отец не мог поведать даже самому близкому другу, маркизу Рокпорту. Леди Милдред, такую сильную и смелую, противоборство с Валхом измотало настолько, что её поразила неизлечимая болезнь.

И всё же именно моя слабая мать стояла в шаге от победы… В голове это не укладывалось.

– Да, это была она, – кивнула Абени. – Ноэми так близко подобралась к… к нему, что он поддался страху и нанёс смертельный удар. Хотя до тех пор он медленно подтачивал волю твоего отца, чтобы со временем завладеть им и сделать своим следующим рабом… Впрочем, он ничего не терял. Силы Милдред были уже на исходе. Ещё немного, и ты осталась бы одна, беззащитная и открытая для удара.

Меня снова пробрало дрожью, и я, отыскав ладонь Лайзо, стиснула её в поисках поддержки.

– И что же остановило его?

– Ты, – спокойно ответила Абени, глядя мне в глаза. – Твоя несгибаемая воля, которую Милдред огранила, подобно драгоценному камню… и твой талант, наследие жрицы с волосами цвета серебра. Если кто-то и сумеет остановить того человека, то это ты.

На секунду я ощутила себя совершенно потерянной.

– Но… как?

– Ищи ответ в прошлом, – откликнулась Абени тихо. – Ноэми что-то знала. И он этого боялся… А теперь иди. Если захочешь снова увидеться со мною, сообщи через малютку Дженнет.

Честно признаться, я сперва обрадовалась, что смогу хоть изредка спрашивать совета у Абени, но затем невольно подумала о том, что у мисс Блэк слишком опасная роль. А если Валх обратит на неё внимание?

– Спасибо, – поблагодарила я Абени тем не менее. И, поколебавшись, добавила: – А мисс Блэк ничего не угрожает?

Неожиданно мой вопрос вызвал у неё искреннее веселье.

– О, нет. Он слишком боится смерти и всех, кто с нею связан, а значит, и крошку Дженнет будет обходить десятой дорогой.

На этом мы распрощались.

Большую часть пути до выхода с кладбища я преодолела молча, погружённая в сумбурные мысли. История Валха, его связь с Алвен – и, главное, тайна моей матери, сумевшей что-то проведать о его слабостях… Как можно осмыслить столько новых знаний сразу? И на какое решение намекала Абени? «Искать ответ в прошлом»… Конечно же, она имела в виду сны, но увидеть точный момент нелегко. Святые Небеса, да я ведь сама не представляю, что именно мне нужно узнать! И, кроме того, что за «смертельный удар» нанёс Валх? Мёртвый колдун, который всегда действовал чужими руками…

Мои родители погибли в пожаре – так все говорили; поджигателя так и не нашли.

Неужели мне придётся увидеть это воочию? Снова пережить их смерть, только во сне?

Опустошённая и потерянная, я остановилась.

– Виржиния? – удивлённо обернулся Лайзо.

– Слишком много всего, – прошептала я. – Как с этим справиться и что делать… Словно земля уходит из-под ног. Но отступать некуда… Просто постой так немного.

И я обняла его.

Наверное, со стороны мы выглядели странно, однако посреди ночи, на старом кладбище за помпезным собором святой Люсии некому было смотреть. И к тому же сейчас важным казалось совсем другое. 

«Я не одна».

От Лайзо исходил жар – тот самый, особенный, летний, которым пропитался мой злополучный сон. А ещё – слабый аромат вербены, успокаивающий и будоражащий одновременно. Я ощущала чужое дыхание, размеренное и глубокое; и сердцебиение – но едва-едва, так, что его можно было перепутать с моим собственным. Он обнимал меня в ответ и тихонько поглаживал по спине, унимая дрожь.

– Ты… высокий, – произнесла я еле слышно и прикрыла глаза. – Я и раньше знала это, но сейчас чувствую совершенно иначе, словно впервые. И я так… мне так…

– Не надо, – приложил он палец к моим губам, призывая к молчанию. Совсем как Абени раньше, но вот только меня от короткого прикосновения точно окатило обжигающей, знойной волной. – Боюсь, ты скажешь что-то такое, о чём наутро станешь жалеть.

– Да, – склонила я голову, пряча улыбку. – Это слишком похоже на сон, а наяву всё иначе. Но так или иначе… спасибо.

Последнее слово было совсем тихим.

В особняк мы вернулись без приключений, хотя и до смерти напугали возницу, который поджидал нас неподалёку от «Печального крова». Кажется, бедолага принял нас поначалу за призраки или за мертвецов, но деньги – честные рейны, никакого подозрительного древнего серебра – быстро его успокоили. Очутившись в своих покоях, я быстро погрузилась в сон без сновидений, а когда наутро спустилась вниз после запоздавшего завтрака, то с удивлением обнаружила, что вновь могу без смущения смотреть на Лайзо и разговаривать с ним.

…а за те объятия у кладбищенских ворот мне было вовсе не стыдно.

***

День прошёл совершенно спокойно, точно и не было никакого судьбоносного ночного разговора. Никто ничего не заподозрил; мужской костюм исчез из моей спальни столь же незаметно, как и появился, а опоздание к завтраку Клэр списал на дурную, переменчивую погоду, от которой голова болела у многих. Даже соглядатаи – или же охранники? – дяди Рэйвена пропустили неурочную отлучку из особняка, что, к слову, характеризовало их не лучшим образом… Или это Лайзо преуспел в искусстве уходить от чужого внимания.

Правда, один человек оказался наблюдательней, чем можно было предположить.

– О-ла-ла! Леди провела бессонную ночь? – весело подмигнул Рене Мирей, когда я в полдень появилась на кухне «Старого гнезда». – Неужели и вы влюблены? Воистину в город пришла весна!

На мгновение я оцепенела от ужаса, пытаясь сообразить, где же он нас мог увидеть, как мог обнаружить мои скрытые мысли, но затем поняла, что это всего лишь его обычная шутка.

– Если и влюблена, то в деловые бумаги и отчёты, мистер Мирей. И да, порой они не дают мне покоя даже по ночам, – улыбнулась я непринуждённо; когда случайная шутка попадает в цель, легче лёгкого потерять лицо и выдать себя, если вовремя не совладать с чувствами. – Но мне, право, лестно ваше беспокойство.

– Ах, зачем же вы снова скрываете своё сердце за семью печатями? – трагически заломил брови Мирей, посыпая розовый клубничный крем шоколадной крошкой – такие пирожные пользовались немалым спросом в последние недели. – Неужели вы думаете, что я не узнаю эти признаки? Бледность, слабость, порывистость в движениях и – вот что главное – пылающий взгляд, в котором смешиваются затаённая страсть и мучительные сомнения… Прямо как в этой корзиночке! – и он преподнёс мне пирожное, украшенное ягодным сиропом и горьким шоколадом. – Отведаете? Оно всё равно перекошенное получилось.

Я невольно рассмеялась.

– Не откажусь. И от чашки кофе тоже, потому что вы угадали – ночь у меня была бессонная. Но скажите, отчего вам так хочется, чтобы я оказалась влюблённой?

За нашим диалогом внимательно следили: прислушивался и Георг, который старательно делал вид, что занят исключительно приготовлением очередной порции ароматного напитка, и Мэдди, которая только-только вернулась из зала, пока ещё полупустого.

– А как не хотеть, мон ами? – весело откликнулся Мирей и мечтательно зажмурился. – Что может быть лучше, чем выдать замуж очередную сестрицу? Разумеется, по любви! Этот свет в глазах, эти хлопоты, выбор платья… и, разумеется, банкет! Меню, рецепты! Изобилие, полёт фантазии!

Невозможно было понять, паясничает он или действительно мечтает о чём-то подобном, но его рассуждения изрядно нас всех повеселили.

А вечером оказалось, что не только Мэдди и Георг стали свидетелями того разговора.

– Ты словно бы совсем не против того, чтоб быть сестрицей этому Мирею, – внезапно произнёс Лайзо, открывая для меня дверцу машины.

Уже совершенно стемнело; где-то вдалеке бродила гроза, накрывая город влажной духотой. Ветер стих, и только один флюгер на высокой остроконечной крыше отчего-то вращался, ловя отблески далёких молний.

– Он ведь просто пошутил, – растерянно пожала я плечами.

Это ведь не ревность? На пустом месте?

Лайзо не сразу ответил.

– Ты с ним была на равных, хотя он повар, – наконец произнёс он. – И Георг тебе – как ворчливый дядюшка, и Мэдди – подруга. Да и с Эллисом водиться не стыдно, пусть он всего лишь бедный детектив… Ай, что это я, – резко махнул он рукой. – Забудь. Я сказал то, что не следовало.

«Нет, – ошарашенно думала я, садясь в автомобиль. – Как раз то, что давно следовало».

Иногда случается, что человек в запале или под влиянием плохого настроения бросает колкие или некрасивые слова, которых сам потом стыдится. И проще всего, конечно, отмахнуться от них, но там бывает сокрыта и часть неудобной правды… Лайзо попал в точку: я никогда не стыдилась ни дружбы с Эллисом, ни своего тёплого отношения к Мадлен, а Георга уважала, несмотря на его невысокое происхождение.

Но всё это было… другое. Совсем, совсем другое.

Общество не стало бы осуждать леди за трепетное и нежное отношение к безродной сиротке и заботу о ней – наоборот, такое поведение заслуживало похвалы. Сколько раз мне приходилось слышать, что моё искреннее участие к Мэдди «благородно» или «достойно подражания». Никто, кроме самого близкого круга, куда входили Абигейл, Эмбер и Глэдис, никогда всерьёз не думал, что это дружба; как бы я ни приблизила Мэдди к себе, мои действия посчитали бы всего лишь благотворительностью, даже если б мне вздумалось ввести её в высший свет.

Ведь сиротка – всего лишь сиротка. Не больше.

То же самое касалось и Георга. Он словно бы достался мне по наследству от леди Милдред – верный соратник, сопровождавший чету Эверсан-Валтер в кругосветном путешествии. И тем уважением, которое доставалось ему, он был частично обязан именно леди Милдред, её авторитету… и мне, как хорошо воспитанной внучке, полагалось демонстрировать почтение к Георгу, словно бы он и впрямь приходился мне родственником.

Рене Мирей – иностранец, и его фамильярность и рискованные шутки легко объяснялись происхождением. Эксцентричный марсовиец, который к тому же обожает вмешиваться в светские беседы; просто шут в глазах общества, а шутам, как известно, дозволено больше.

Эллис… Эллис был исключением сам по себе. К тому же его непринуждённая манера вести дела без оглядки на титулы распространялась не только на меня. И ещё все знали, что я обязана ему жизнью, а потому его статус – «близкий друг графини» – рассматривали как некую награду за подвиг.

С Лайзо же дела обстояли совершенно иначе.

Думаю, он и сам это прекрасно понимал. Ведь другие люди, насколько бы ни были они мне близки, не претендовали в глазах общества на то, чтобы стать частью моей семьи… частью семьи Эверсан-Валтер. Графство – не только земли и деньги, но ещё и титул, статус, влияние, история; если бы недостойный – с точки зрения высшего света – человек протянул руку к тому, на что не имел права, то всё общество встало бы на дыбы! Да если бы я завела любовника, на это бы и то смотрели бы благосклонней! Скандальная причуда, не более того.

…да, Лайзо наверняка прекрасно понимал. Но всё равно не мог не замечать, как в присутствии других людей я отстраняюсь от него, избегаю любых соприкосновений или слов, способных дать повод для кривотолков, держу его дальше, чем кого бы то ни было ещё.

И это ранило, без всякого сомнения.

– Что ты решила? – спросил он негромко; Мэдди как раз задремала, привалившись во сне к моему плечу. – Насчёт Валха и прочего.

– Бороться, – ответила я тут же, борясь с желанием сказать: «Я люблю тебя». Не время и не место говорить такое… да и не изменило бы ничего моё признание, только усложнило бы и без того непростые отношения. – Нужно выбрать несколько вещей, которые имели отношение к моим родителям, и попытаться увидеть правильный сон. Хотя сомневаюсь, что с первой попытки выйдет что-либо путное. И… – я помедлила, прежде чем продолжить. – У меня будет просьба к тебе.

– И какая же?

Автомобиль мягко свернул на улицу, примыкающую к Спэрроу-плейс.

– Охраняй тогда мой сон, чтобы я точно знала, что проснусь.

На мгновение глаза у него вспыхнули, точно болотные огни.

Впрочем, может быть, это мне только померещилось…

***

Сказать, как водится, одно, а сделать – совершенно другое. Мысль, которая пришла ко мне во время разговора, была правильной: найти предметы, чтобы с их помощью вызывать сновидение о прошлом. Но особняк, в котором я сейчас жила, принадлежал леди Милдред, и вещей, принадлежавших родителям, здесь оставалось не так много. Да, отец пользовался кабинетом, в котором я сама сейчас работала, и обстановка большей частью сохранилась… Но подойдут ли эти предметы? Чернильница – всё-таки чья она, отца, деда или же леди Милдред? Фамильные украшения, подаренные моей матери – они скорее фамильные или именно её?

А часы? А пресс-папье у меня на столе? Или книги?

Возможно, подошло бы что-то из одежды… Или, скажем, платок с вышитыми инициалами. Но всё это забрал с собой пожар – тот самый, который унёс жизни моих родителей. Письма, ленты, гребни – ничего не удалось уберечь от яростного огня.

И тут я замерла, ошарашенная неожиданной мыслью.

– Нет, – вырвался у меня шёпот. – Кое-что всё же уцелело.

Вскоре после похорон леди Милдред избавилась и от особняка, продав землю, на которой он стоял, и от большей части обгоревшей утвари. Серебряные кубки, сервизы, какие-то предметы интерьера, многие из которых были в своё время привезены из кругосветного путешествия… О дальнейшей судьбе этих вещей я не знала. Полагаю, что, безнадёжно испорченные, они окончили свою жизнь в лавке старьёвщика. Но кое-что осталось: украшения, деньги и бумаги, хранившиеся в огнестойком сейфе. И… и то, по чему опознали в своё время моих родителей: перстень-печатка отца, который он носил, не снимая, и мамины серьги.

Конечно, на церемонии погребения и сразу после мне было не до этих вещей, но я точно знала, что хоронили моих родителей без них.

Значит, они где-то лежали до сих пор.

Вне себя от волнения, я принялась листать книги учёта; конечно, мистер Спенсер наверняка мог бы с ходу ответить, куда подевались те или иные предметы, но не посылать же за ним на ночь глядя! Строчки немного расплывались перед глазами, и всё-таки в записях шестилетней давности мне удалось отыскать нужный перечень:

«…купчая на особняк, а также личная (именная) печать, серебряный нож для писем с гравировкой, перстень, (повреждён, требуется чистка), серьги золотые с оранжевым гранатом (требуется чистка, замок повреждён), вечерний гарнитур, пресс-папье (нефрит, с гравировкой)…»

Документы леди Милдред забрала в дом на Спэрроу-плейс, как гласила пометка, а небольшую шкатулку с предметами отправила на хранение в банк, где последние семьдесят лет Валтеры арендовали несколько сейфов. Я тоже пользовалась ими, разумеется, но не сама, а через мистера Спенсера, обращаясь к нему при необходимости.

Выписку из книги учёта я сделала вечером – а к полудню уже держала в руках небольшую шкатулку, запертую на замочек. Открывался он, впрочем, без ключа, довольно было нажать на два выступа сбоку… Внутри было несколько предметов, включая отцовскую печать для писем и серебряный нож для бумаги с выгравированным символом Особой службы.

Но интересовало меня другое.

Золотые серьги с яркими, как летний закат, оранжево-алыми гранатами, огранёнными в форме капель – и небольшое кольцо-печатка с прозрачно-чёрным камнем.

– Вот и они, – пробормотала я, прикасаясь к ним кончиками пальцев. – Вещи, которые были с моими родителями в минуту смерти.

Из шкатулки словно бы доносился запах гари… всего лишь иллюзия, порождённая тяжёлыми воспоминаниями, разумеется.

Серьги выглядели массивными, однако оказались совсем лёгкими; замок на одной из них действительно не открывался, точно две части механизма сплавились друг с другом, а камни сидели в креплениях непрочно. Однако на металле я не заметила ни пятнышка, ни отметины – вероятно, украшения всё же почистили, прежде чем отдали на хранение. И кольцо-печатку тоже: она лежала на ладони словно осколок льда, тяжёлая и холодная. Изнутри на ободке чётко просматривалась заглавная буква «Р».

«Клеймо ювелира?» – пронеслось в голове.

Впрочем, точно это знал только отец.

Шкатулку я взяла с собой в кофейню, чтобы не терять время, возвращаясь домой. Мы и так изрядно опоздали. Гостей, конечно, с утра было немного, и служанка с кухни – кажется, мисс Астрид – вполне справлялась. Однако в «Старое гнездо» всё же приходили не к ней… и даже не всегда за кофе.

Но сегодня я была не лучшей собеседницей.

До самого вечера мысли неизменно возвращались к злополучной шкатулке, а, точнее, к кольцу и к серьгам. За шесть лет воспоминания сгладились, боль притупилась, и порой казалось даже, что смерть родителей ранила моё сердце не так уж сильно. Ведь всё произошло так внезапно! Сначала непросто было поверить, осознать, как много отнял у нас тот пожар, а потом леди Милдред начала всерьёз учить меня, как вести дела, и её уроки не оставляли ни минуты на размышления.

А спустя четыре года ушла и она сама; тяжесть нового горя сперва ощущалась неподъёмной, невыносимой, но жизнь не оставляла иного выхода, кроме как распрямить плечи и идти вперёд, покуда хватает сил.

Потом изменилось слишком многое. Я стала видеть сны; встретила Эллиса; не единожды находилась на грани смерти… и полюбила, да. Теперь же мне предстояло вернуться – пусть и мысленно – в те тёмные, безнадёжные времена, когда беда только-только подбиралась к порогу.

Предчувствие боли, как известно, бывает страшнее самой боли.

– Что-то вы нынче витаете в облаках, – проворчал Георг, ставя передо мной чашку с горячим шоколадом.

– Разве что в грозовых, – пробормотала я.

Уже стемнело, но гости пока и не думали расходиться, и мне удалось лишь ненадолго ускользнуть на кухню, чтобы отдохнуть от шума. Где-то вдалеке слышался смех Мэдди; Мирей напевал себе под нос, украшая пирожные, предназначенные уже для завтрашнего утра.

– То-то у вас лицо мрачнее некуда, – раздался знакомый голос. – С таким только преступников запугивать на допросе – выйдет получше, чем у вашего маркиза, не к ночи он будь помянут… Кстати, насчёт запугивания – я вполне серьёзен. У меня даже есть кандидатура на примете. Что скажете?

Невольно я улыбнулась, оборачиваясь; Эллис, кажется, был в хорошем настроении, хотя и успел вымокнуть где-то по дороге – наверное, попал под спорый летний дождь.

– Скажу, что вы умеете развеять тучи одним своим появлением, – ответила я тепло.

– Спасибо, конечно, но про запугивание я не пошутил, – невозмутимо сообщил Эллис, проходя по кухне и выхватывая то ягоду из миски, то шоколадную конфету с подноса. – И с удовольствием сообщу вам детали за чашкой кофе. Или за двумя.

– За двумя. И, разумеется, с пирогом, – серьёзно кивнула я.

– А у вас есть? – расцвёл он тут же.

Что-то определённо не менялось с годами – это было прекрасно.

Очень жизнеутверждающе.

В итоге с кофе и пирогом мы устроились в комнате без окон, примыкающей к выходу: на кухне продолжить беседу было бы неразумно из-за любопытных служанок, а в зале мне пришлось бы сперва уделить внимание ла Рону, который снова ссорился с миссис Скаровски и нуждался в арбитре для разрешения спора.

Загадка же о «кандидатуре на запугивание» между тем объяснилась просто: речь шла о свидетельнице-гипси.

Зельда, оказывается, очень близко к сердцу приняла ту историю, где Мэдди воткнули в подол иглу. Всё-таки Эллис – Илоро, как звали его гипси из столицы – был для неё благодетелем, спасителем младшего сына, словом, почти что частью семьи. А значит, и его невесту она сразу же заочно полюбила.

– Уж и ругалась Зельда, когда услышала про иголку, – усмехнулся Эллис, качая головой. – Это ведь и впрямь какое-то зловещее проклятие, которое в ходу у гипси. Ну, на Мадлен она взглянула издали и удостоверилась, что никакого сглаза с порчей на ней нет. Сказала: «Живёт она под птичьим крылом, а перья у той птицы железные, от них-то всё и отскакивает». Чушь какая-то… Да и неважно, – спохватился он. – Что-то меня слишком далеко унесло в сторону. Помните, я тогда всё же отловил старуху-гипси и посадил её за решётку на несколько дней? Думал, она сдаст нанимателя? Так вот, ничего не вышло. Старуху пришлось отпустить – обвинять её было не в чем, не в порче же, право слово… А Зельду это задело за живое. Она её сама отыскала и поговорила с ней по-свойски. Уж не знаю, чем они друг дружке пригрозили, но Флори – так зовут ту неприятную особу, кстати – пообещала рассказать всё, что знает. Правда, поставила одно условие.

И он сделал паузу.

Я, признаться, за несколько мгновений успела придумать с десяток невыполнимых просьб, перепугаться, рассердиться… но затем вспомнила тоскливый и яростный взгляд Абени, и это неожиданно меня успокоило: перед лицом большой беды или великого страха неприятности помельче всегда меркнут.

– И какое же? – осведомилась я, делая глоток остывшего, загустевшего шоколада.

Напиток немного горчил, но самую капельку – как раз, чтоб вкус не становился приторным.

– Хочет, чтоб её как гостью приняла графиня, – ответил Эллис, не увиливая. – Этой Флори, видите ли, в детстве нагадали, что её жизнь-де развернётся к лучшему, когда ей сама графиня при всём честном народе чашу вина поднесёт. Чушь полнейшая, разумеется… Вам не обязательно соглашаться, думаю, ещё немного – и мы с Зельдой эту нахалку разговорим без всяких условий.

Сперва подобная наглость меня развеселила, и я собиралась, естественно, ответить отказом, тем более что сам Эллис не считал, что моя помощь так уж необходима… Но затем в голове промелькнула вдруг забавная мысль.

– Отчего же, пусть приходит, – улыбнулась я. – Сюда, в «Старое гнездо». Думаю, вы с Лайзо вполне в состоянии присмотреть за ней, чтобы она не обворовала гостей. Эта ваша Флори умеет делать что-нибудь интересное в духе гипси? Петь романсы? Гадать?

– Грязно браниться, – хмыкнул Эллис. Но всё-таки затем подумал и добавил: – Вроде бы она гадалка. А почему вы спрашиваете? Собираетесь хорошенько встряхнуть свою кофейню?

– Разумеется, это стоит делать время от времени, – кивнула я чопорно. – Иначе появляется запах пыли и запустения. Циркачи у меня в гостях были, отчего бы не пригласить гипси? Ах, да, и Зельду тоже позовите.

– Чем больше шума, тем лучше? – выгнул брови Эллис весело.

Настроение у него явно приподнялось – то ли его обрадовал грядущий переполох в кофейне, то ли возможность подтолкнуть расследование и получить новые показания от важной свидетельницы.

– Чем больше глаз будет следить за ненадёжной гостьей, тем лучше, – парировала я. – И к тому же несправедливо: Зельда ведь уже угощала меня обедом – и не раз, пора бы и вернуть долг.

«И, может, это порадует Лайзо», – подумала я, но вслух, разумеется, не произнесла.

В зале кофейни меня ждали дела. Конечно, посетители «Старого гнезда» только обрадовались бы небольшому «шуму», как выразился Эллис, ибо ежевечерний спектакль с участием миссис Скаровски и Луи ла Рона им уже немного наскучил… Но всё же следовало подготовить заранее и публику, и сцену: этому я научилась от блистательной Ночной Феи, мисс Ишервуд, которая нынче готовилась стать миссис Брэдфорд.

Ведь настоящая леди, как говорила моя добрая подруга Глэдис, всегда должна перенимать лучшее у тех, с кем сводит её судьба.

***

Остаток вечера прошёл в делах и хлопотах.

Разумеется, я не стала расхваливать грядущее развлечение всем, но этого и не требовалось: достаточно было поведать о нём по большому секрету лишь тем, кто решительно не мог держать язык за зубами, и положиться на великую силу сплетен. Ведь, как известно, самая надёжная рекомендация – не королевский указ, не статья в газете и даже не слово-другое в воскресной проповеди, а шёпот на ухо от старого знакомого: «А знаешь ли ты, приятель, что…»

А если уж этот знакомый добавит: «Непременно собираюсь там быть!» – всё, устоять перед соблазном невозможно.

Отчего-то я не сомневалась, что вечер с участием гипси будет иметь успех, а потому воспринимала подготовку как игру – и возможность отвлечься от другого своего замысла, который сулил куда больше опасностей.

– Леди Виржиния, – неуверенно окликнула меня Мэдди, когда мы возвращались в особняк. – Этот ящичек… В нём что-то важное?

И только когда прозвучал вопрос, я осознала, что не выпускала из рук шкатулку с отцовским перстнем и мамиными серьгами с тех самых пор, как вышла из кофейни.

– Да, там вещи, которые принадлежали моим родителям, – ответила я рассеянно. Не ложь, но и не вся правда: ведь вовлекать Мадлен в новый виток противостояния Валху было бы попросту опасно. – С ними связано много воспоминаний.

После тех слов Лайзо насторожился – вероятно, понял, что я имела в виду на самом деле. Позже, помогая мне выйти из автомобиля, он склонился и незаметно для стороннего наблюдателя произнёс:

– Ты собираешься увидеть вещий сон нынче ночью?

– Постараюсь, – едва слышно выдохнула я. И, чуть помедлив, добавила: – Ты… ты разбудишь меня, если что-то пойдёт не так?

Глаза у него вспыхнули, точно два болотных огонька.

– Жди меня после полуночи.

Просьба его была вполне разумной, ведь раньше он мог бы столкнуться, например, с Клэром или попасться детям на глаза, но всё равно я ощутила тревожно-сладкое предвкушение, сейчас совершенно неуместное. Из-за волнения у меня пропал аппетит, и еда на моей тарелке за ужином осталась нетронутой. Попытка отвлечься работой тоже не принесла результата, хотя письмо мистера Спенсера буквально лучилось оптимизмом: выходило, что ремонт замка наконец-то окончен, нужно лишь две-три недели на завершение мелких отделочных работ и уборку. А значит, вскоре освободилась бы значительная часть бюджета, уходившая прежде на восстановление фамильного гнезда – весьма приятные новости!

Вот только вникла я в содержание письма не с первого и даже не со второго раза.

Время тянулось ужасно медленно; стрелки часов словно замерли на одном месте. За четверть часа до полуночи я перебралась из кабинета в спальню; тщательно закрыла ставни, чтоб снаружи меня точно нельзя было увидать, зачем-то встряхнула пушистую бледно-голубую шаль из тонкой шерсти, сложила её и вновь расправила… Как только часы далеко в глубине дома, в гостиной, гулко отзвонили полночь, и где-то вдали им в такт отозвались колокола собора, в комнате вдруг повеяло вербеной.

Почти не удивившись, я подняла глаза и встретилась взглядом с Лайзо, появившимся в моей спальне бесшумно, как призрак… Появившимся – и застывшим.

– Что-то не так? – вырвалось у меня.

Лайзо отчего-то посмотрел на кровать – быстро, искоса, затем на шаль на моих плечах. И – усмехнулся, небрежным жестом взлохматив себе волосы:

– Всё так. А ты, выходит, собралась провести ночь в кресле?

– Чтоб легче было проснуться, – кивнула я, доставая из шкатулки серьги и перстень, огнистое золото и холодное серебро.

…И едва не выронила их, запоздало сообразив, что Лайзо имел в виду: вероятно, он надеялся застать меня в ночной сорочке, а не в обычном домашнем платье со скромным воротом под самый подбородок!

На секунду меня бросило в жар.

«Вот ведь авантюрист».

Как ни странно, это маленькое открытие меня успокоило, а не смутило: после того достопамятного сна приятно было осознавать, что наша тяга взаимна, и не только я могу поддаться неподобающему желанию увидеть… как это говорится в любовных романах? «Лицезреть предмет своей страсти в непристойном виде»?

Пожалуй, что так, вот только мне мешает воспитание, а ему – опасения спугнуть невинную, скромную леди.

– Смеёшься? – выгнул бровь Лайзо.

– Возможно, – согласилась я с улыбкой. – Хотя, признаюсь, мне сейчас тревожно. Одно дело – видеть сны о совершенно посторонних людях. Или о том, что случилось давным-давно – с леди Милдред или даже с Алвен… И совсем другое – подсмотреть фрагмент из жизни собственных родителей. Это как-то… неловко.

– Ты их любила? – спросил он вдруг.

«Очень», – хотела ответить я, но внезапно осеклась. А когда снова заговорила, то произнесла нечто совсем иное, чем собиралась.

– Я их почти не знала. Всё моё детство прошло среди монахинь ордена святой Генриетты или рядом с леди Милдред. Сейчас я понимаю, что тому была своя причина, но всё-таки…

«…они умерли и оставили меня одну», – едва не сказала я, лишь чудом сумев остановиться.

Разумеется, то была не вина моих родителей. Их смерть носила имя – Валх, имела собственную злую волю и устремления. Раньше я об этом не догадывалась. Когда-то мне удалось спрятать печаль глубоко-глубоко, на самом дне своей души – если человеческие души, конечно, имеют дно, но теперь, когда правда открылась, я должна была заново взглянуть на прошлое, узнать о том, какие тревоги снедали отца, с чем сражалась мать… Узнать их по-настоящему – и, может, действительно полюбить.

А затем – неминуемо потерять ещё раз.

– Если ты что-то решила, то от своего решения не отступишься, – произнёс вдруг Лайзо, и я снова улыбнулась, усилием воли отбрасывая волнение:

– Пожалуй, что так.

Перстень был мне слегка великоват и соскальзывал с пальца, стоило разжать кулак; но зато серьги пришлись впору, а красновато-оранжевые камни словно бы источали успокоительное тепло. Устроившись в кресле, я прикрыла глаза, стараясь выровнять дыхание; Лайзо стоял рядом; его присутствие ощущалось ясно, как жар очага или солнечные лучи. Запах вербены то становился сильнее, то ослабевал, а в какой-то момент неузнаваемо изменился, точно смешавшись с ароматами других цветов. И я ощутила, как кто-то осторожно поправляет шаль, сползающую с плеча…

Ощутила сквозь сон.

…Около церкви сегодня людно, но мало кто пришёл сюда ради молитвы.

С высоты человеческие чувства похожи на цветник: зависть жёлтая, радость – розовато-оранжевая, как мякоть персика на просвет, надежда – зелёная, гнев – грязновато-пурпурный, счастье – нежно-голубое, уныние – синее, спокойствие – белое. У любопытства очень красивый оттенок – переливающийся металл, беспокойная ртуть, живое серебро с примесью других красок. Поодаль, за оградой, бурлит от бессильной ярости немолодой мужчина, похожий на слегка сдувшийся бычий пузырь; он прихрамывает и держится за рёбра, а приятель-щёголь похлопывает его по плечу и посмеивается:

–…что, пришёл посмотреть на свою невесту? Ах, да, она же теперь не твоя!

– Да раздери тебя собака, Джон…

Но мне эти двое не интересны. Я опускаюсь ниже, лечу сквозь толпу, невесомая, как ветер; три звезды ведут меня – одна холодная, как зимний рассвет, и две жаркие, как летний закат. Дальше и дальше, вверх по ступеням, под арку, увитую каменными цветами. Изваяния святых взирают неодобрительно, но старец в белых одеждах с зелёным священническим шарфом цыкает на них, а мне подмигивает – мол, не бойся, подходи ближе, тебе тут рады.

И я иду.

Алтарь усыпан цветами. Воздух под высокими сводами напоён ароматом пионов, роз, жасмина, хризантем, флоксов, нежных весенних гиацинтов, левкоев и фиалок. На мгновение мне чудится запах вербены, и сон едва не ускользает, испуганный воспоминанием-ощущением: зеленоватое свечение из-под приопущенных ресниц, ласковое прикосновение к лицу, шёпот.

Но три звезды вспыхивают чуть ярче – и тревожащее благоухание вербены исчезает.

Взгляд скользит по гостям; некоторые из них – полупрозрачные силуэты, у других черты смазаны до неузнаваемости. Но кого-то можно узнать. Миссис Хат всхлипывает, спрятав лицо на плече у седоватого мужчины – это слёзы счастья и умиления; Абигейл выглядит куда моложе, чем сейчас – и куда стройнее, одетая в скромное коричневое платье; в золотых волосах Глэдис путаются солнечные лучи. Одни лица знакомы мне по детским воспоминаниям, другие примелькались в кофейне… Вижу я и маркиза. Он стоит чуть поодаль, в тени, и в нём отчего-то столько горя, что даже воздух вокруг пропитан густой, сумрачной синевой с редкими рассветными сполохами.

– Я желаю им счастья, – повторяет он почти беззвучно. – Я желаю им счастья. Я желаю…

Он сталкивается с кем-то взглядами – и на секунду вспыхивает радостью, весь, целиком, как факел, только лицо его совсем не меняется, сохраняя то же мрачновато-холодное выражение. Движимая любопытством, я скольжу по нити его взгляда…

…и вижу своего отца.

Это ошеломляет, потому что сейчас ясно, насколько мы похожи – буквально один человек в двух ипостасях. Тот же взгляд, та же манера улыбаться, только волосы короче и немного вьются… Он стоит, подняв руку в знак приветствия – а потом поворачивается к той, что робко замерла подле него.

– Мама?.. – шепчу я.

Она почти такая, какой запомнилась мне: маленькая, хрупкая, светловолосая, очень похожая на Клэра, но лишённая его ядовитой, страстной, яростной жизненной силы. На её щеках цветёт чахоточный румянец; улыбка на искусанных губах то появляется, то пропадает – так солнце то выглядывает из-за туч, то снова прячется в ветреный день. Да, мать почти такая же…

…но разве были у неё такие страшные, тёмные глаза – и взгляд, прожигающий насквозь?

– Иден, – зовёт она, склонив белокурую головку набок. Одно слово – как небесная музыка, одно слово – как поцелуй в темноте. – Столько гостей пришло… Иден, тебе правда не страшно? Все смотрят.

– Пусть смотрят, – усмехается он. И – тихонько прикасается к её ладони, указательным пальцем вдоль линии жизни, а затем слегка сжимает пальцы. – Пусть видят, как я тебя люблю.

Мама хмурится, словно пытаясь сообразить, что он имеет в виду, а затем вдруг улыбается и хихикает по-девичьи легкомысленно.

– Да нет же, я говорю о других, – говорит она и понижает голос. – О незваных гостях.

Она обводит всю церковь долгим взглядом, до самой арки выхода, и на мгновение я пугаюсь: неужели заметит? Но на мне её взгляд не задерживается, скользит мимо, проходит насквозь. Заинтригованная, я приближаюсь к ней, пытаюсь понять, что же в первый момент в этом прекрасном лице показалось страшным. Она ведь точно светится изнутри, такая счастливая, влюблённая и любимая… точно светится, вся, кроме её глаз, похожих на чёрные зеркала, отражающих и высокие своды, и переполненные скамьи; люди толпятся в проходах, подпирают стены, сидят друг у друга на плечах – и смотрят в ответ.

Люди ли?

Меня пробирает ознобом.

Что-то выглядит неправильным.

Я оборачиваюсь; гостей и впрямь хватает, но это не та фантасмагорическая, чудовищная толпа, которую видит моя мать. Запах цветов становится сильнее, почти что душит; правильная догадка вертится где-то совсем рядом, нужно только приложить усилие, сопоставить то, что мне уже известно, и…

– О, матушка пришла! – вдруг расцветает Ноэми и машет кому-то рукой.

А я холодею.

Ведь её здесь просто не может быть.

– …не может быть!

Я распахнула глаза и резко дёрнулась вперёд, едва не свалившись с кресла. Перстень соскочил с пальца и утонул в мягком ворсе ковра. Сердце колотилось, как бешеное; воздуха отчаянно не хватало.

– Виржиния? – позвал меня Лайзо, аккуратно придерживая за плечи, и заставил откинуться на спинку кресла. – Тише-тише, успокойся… Воды? – тут я замотала головой, и он осторожно погладил меня пальцами по щеке. – Тс-с, тише… Не надо так не надо. Что случилось? Валх?

– Нет, не он, – с трудом разомкнула я непослушные губы. – Мне удалось увидеть сон о моих родителях, но… Это была свадьба, и… Я так испугалась!

Лайзо внимательно выслушал сбивчивый рассказ. К концу дыхание у меня выровнялось, сердце перестало так сильно колотиться, и почему-то захотелось пить. Пока я глотала холодную воду, стуча зубами о край чашки, Лайзо помалкивал – похоже, размышлял. И только через минуту он вздохнул:

– Толкователь снов из меня, конечно, не выйдет. Однако ничего дурного я той истории не вижу, хотя странностей, пожалуй, хватает.

– Её мать, – тихо ответила я, с трудом подавляя желание зажмуриться. – Она сказала: «Матушка пришла». Но миссис Черри умерла за несколько месяцев до свадьбы. Потому церемонию и отложили. Если бы не проблемы с виконтом Даффилдом, который претендовал раньше на руку моей матери, то свадьбу перенесли бы на год из-за траура, и… Впрочем, не имеет значение. Миссис Черри никак не могла прийти, но мама её увидела. Она совершенно точно видела её. Она видела… мёртвых?

– Выходит, что так.

Пальцы внезапно ослабели, разжались; если бы не Лайзо, я бы наверняка и чашку уронила вслед за перстнем – туда же, на ковёр, немного выцветший от времени, а сейчас, в скудном свете единственной лампы и вовсе чёрный с виду, точно обугленный.

– А ведь Валх – мёртвый колдун, – пробормотала я, закрывая ладонями лицо. Отчего-то мне было страшно; вспоминались глупые детские истории о злом духе, который не заметит тебя, если ты с ним не заговоришь. – С таким врагом умение видеть мёртвых – дар или проклятие?

Лайзо промолчал; кажется, существовали вопросы, ответов на которые не знал даже он.

***

Но как бы то ни было, ночные страхи исчезают с рассветом.

Наутро сон уже не казался мне столь ужасным. Пожалуй, что я притерпелась к новому знанию, свыклась с ним. По здравому размышлению мамин пугающий талант выглядел тем истоком, где брала начало бурная река моего собственного дара: леди Милдред ведь не замечала мёртвых, кроме, пожалуй, Валха; я же с самого начала разглядела именно её, переступившую зыбкую границу между жизнью и смертью, а уже потом научилась управлять сновидениями. Именно во мне наследие Алвен сплавилось со способностью взаимодействовать с мертвецами.

Как сказал бы Клэр, карты удачно сошлись – или неудачно, смотря с чьей стороны поглядеть.

Возможно, потому Валх и пытался убить меня поначалу руками безумного парикмахера: ведь как ни соблазнительна была возможность завладеть неопытной сновидицей с сильным даром, оборотная сторона моих возможностей его пугала.

После всех этих размышлений я почувствовала себя… нет, не напуганной – невероятно усталой.

«Словно изматывающая борьба уготована мне с самого начала, – пронеслось в голове. – Почему же нельзя… просто пожить? Не ради великой цели, а ради самой жизни?»

В таком состоянии, разумеется, и думать не следовало о том, чтобы пытаться увидеть второй вещий сон. К тому же приближался вечер, когда в «Старое гнездо» должна была прийти гадалка Флори; нам предстояло немало приготовлений, и отнюдь не все они сводились к тому, чтобы убрать ценные вещи подальше с глаз долой. Рене Мирей воспринял новости с восторгом, чего нельзя сказать о Георге; милую Мадлен немного пугала необходимость встретиться с женщиной, выкрикивавшей недавно ей вслед проклятия… Улаживая одно противоречие, я сразу же спотыкалась о другое, как путник, который идёт по заросшей лесной тропинке.

Словом, три дня пролетели в одно мгновение.

Торжественное появление гадалки в зале мы наметили на половину восьмого, но гости – как любопытствующие, так и обеспокоенные – начали собираться намного раньше. Мэдди предложила сделать небольшую перестановку, и расписная ширма, за которой я обычно беседовала с Эллисом, перекочевала ближе к центру зала; и её, и стол перед ней украсили зелёные ветки и свежие цветы, так что получилось нечто вроде древнего алтаря дубопоклонников. Свечи, в изобилии расставленные повсюду, и причудливого вида статуэтки – весьма увесистые, чтобы их нельзя было незаметно стащить – создавали особенную, таинственную атмосферу. Большую часть из них я временно позаимствовала из необъятной коллекции леди Милдред, привезённой из кругосветного путешествия, но некоторые – например, хрустальный череп и кожаную маску Врачевателя Чумы – любезно одолжил маркиз Рокпорт. Он сам, к слову, прибыл в кофейню заранее, к обеду, но нам не удалось и словом перемолвиться – сперва меня отвлёк Луи ла Рон со своим приятелем-фотографом Джеремией, затем подъехала Абигейл в сопровождении близнецов… Пришлось ему довольствоваться обществом Клэра, которого такое соседство, похоже, изрядно забавляло.

Вскоре в кофейне уже и шагу нельзя было сделать, чтобы не задеть кого-то локтем или не попасть в облако чужих духов, а гости всё прибывали и прибывали. Те, кому не досталось приглашения, прогуливались снаружи, с интересом заглядывая в двери, а кое-кто пытался даже прошмыгнуть через чёрный ход. Наконец Мэдди, привстав на мыски, шепнула мне на ухо, что явилась главная героиня вечера.

– Пора, – ответила я едва слышно и, обменявшись с дядей Рэйвеном и с Клэром взглядами, поспешила на кухню.

Ещё издали мы с Мэдди услышали полный сочувствия, а потому даже более картавый, чем обычно, голос Мирея:

– Мадам, мадам! Ну зачем же так волноваться, мон ами, мой прелестный друг? Что значит «люди»? Что значит «смотрят»? Они ведь ради вас и собрались, куда же им ещё смотреть… Нет-нет, не вздумайте убегать, леди Виржиния рассердится, а вы не захотите её сердить, честное слово.

Я ускорила шаг и вошла аккурат в тот самый момент, когда статная худощавая женщина – смуглая, как головёшка, и накрашенная так ярко, что Глэдис могла бы принять её за произведение искусства – прижала руку к груди, с хрипом втянула воздух и пробормотала, закатывая глаза:

– Воды…

Недолго думая, я подхватила первую же чашку их тех, что были приготовлены для гостей и стояли на подносе – и протянула женщине со словами:

– Вот, сделайте хотя бы глоток, вам определённо полегчает.

Она выхватила у меня кружку, жадно припала к ней… и раскашлялась, утирая губы руками.

– Что это? – голос у неё осип, но предобморочные нотки исчезли. – Крепкое зелье…

– Горький вишнёвый ликёр, – подсказал Мирей, светясь для удовольствия. – Я отмерил некоторое количество, чтобы сделать «пьяное желе»… Но, пожалуй, леди Виржиния нашла ему лучшее применение.

Женщина – вероятно, это и была Флори – с каким-то восторженным недоверием уставилась сперва в свою чашку, затем на меня… и выдохнула:

– И впрямь, что нагадала, то сбылось! Выходит, сама графиня мне при всём честном народе вина поднесла!

Изрядно позабавленная, я кивнула:

– Выходит, что так. Флори, я полагаю?

– Она самая, – кивнула гипси, разом оробев, что никак не вязалось ни с её сварливым лицом, ни с прямой, как у герцогини, спиной. – А если, это, главное-то сделали, может, мне и воротиться уже можно?

Признаться, я несколько растерялась от такого нахальства, крепко замешанного на застенчивости, и не сразу нашлась, что ответить. Но, к счастью, мы были не одни; чуть дальше, в коридоре, поджидал Лайзо, скрестив руки на груди, и закрывал единственный путь к отступлению; ближе к нам Эллис посмеивался, не потрудившись даже отвернуться для приличия. А прямо за спиной у Флори стояла Зельда, сурово сдвинув брови к переносице – и, похоже, старательно сдерживая ухмылку:

– Э, нет, милочка. Сама кашу заварила – сама и расхлёбывай. Кто просил приглашение у всамделишной графини раздобыть? То-то же.

– Вот-вот, – поддержала я Зельду и подмигнула гостье: – Мистер Мирей ведь говорил вам, что не стоит меня сердить? Так вот, я страшно рассержусь, если вы уйдёте прямо сейчас, когда все ждут только вас.

Она кашлянула и неловко пригладила седоватые волосы, явно не зная, куда девать руки.

– И впрямь, сразу уходить того… Непорядочно.

Зельда при этом «непорядочно» едва со смеху не покатилась – но, надо отдать должное, веселилась она беззвучно, стараясь не испортить мне планы. Я послала ей благодарную улыбку и, подхватив Флори под локоть, как старинную подругу, направилась с нею в зал. Зельда с Мэдди ступали следом.

Когда мы появились на пороге, то на мгновение все шепотки и голоса стихли… а затем кофейня заполнилась гомоном с удвоенной силой.

– Гипси! И впрямь, настоящая гадалка!

– Я год ждал своей очереди, прежде чем удостоиться чести быть приглашённым в «Старое гнездо», и уж никак не думал…

– Роза, дорогая, что это у неё на шее? Медные монетки? Глаза меня не обманывают?

– Ах, как оригинально!

– В прошлом месяце виконт Уэстер, знаете, этот вечно мрачный вдовец, нанял для развлечения гостей в саду пару циркачей. Такая рыженькая малышка, прямо как куколка, и высокий фокусник, как же их звали… Имена у них были, как звон колокольчиков… запамятовала…

– Может, и нам устроить у себя что-то подобное, дорогой?

– А эти разноцветные юбки…

Я выдержала небольшую паузу, ожидая, пока шум немного поутихнет, а затем с громким щелчком раскрыла и вновь захлопнула веер, привлекая к себе внимание. И, когда распалённые голоса смолкли, а взгляды устремились на меня, произнесла, немного подражая Фее Ночи:

– Дамы и господа, позвольте представить вам особу, одарённую многими удивительными талантами… – тут я запнулась, потому что осознала – фамилию гадалки Эллис мне назвать так и не удосужился, как и её семейное положение. Старая дева, почтенная мать семейства, вдова? Пришлось импровизировать на ходу: – …несравненную Флори из Смоки Халлоу! Этим вечером она любезно согласилась развеять нашу скуку и продемонстрировать нам старинное искусство гипси – предсказание по картам.

– О, леди Виржиния, неужто вы наконец решились открыться Великой Истине и Узреть Незримое? – растроганно спросила миссис Скаровски, промокая повлажневшие глаза платком. – Прежде вы были столь скептичны к любому проявлению мистического…

– Парапсихического, – бесцветным голосом поправила её Дженнет, как всегда, появившаяся в толпе совершенно неожиданно. – Это потому что она сама целиком парапсихическая. Всё сверхъестественное отрицает само себя, вы не знали?

– Так или иначе, обычаи гипси представляют для меня немалый интерес, – невозмутимо ответила я им обеим. «Парапсихическая»! Интересно, можно ли считать это оскорблением – или особым проявлением проницательности? – Отчасти я с ними знакома благодаря занимательным рассказам уважаемой матушки моего водителя… Миссис Маноле, прошу вас, не стесняйтесь, присаживайтесь вот за тот стол, к миссис Прюн, вы сегодня гостья, – и я осторожно направила несколько растерявшуюся от неожиданной порции славы Зельду к столу у стены, где почтенная вдова доктора коротала время за чашкой крепчайшего чёрного кофе. – Однако углубить свои знания никогда не поздно. Флори… я ведь могу звать вас так, верно? Расскажите немного о себе.

В моих действиях был скрыт корыстный умысел: с самого начала я привела двух женщин-гипси, но одной из них уготовила роль аттракциона, в то время как другую непринуждённо смешала с публикой, поставив в один ряд с завсегдатаями кофейни. Зельда, кажется, это поняла: кивнув мне в ответ, она с достоинством прошествовала на указанное место и, поздоровавшись с миссис Прюн, завязала с нею беседу. Вдова доктора, достаточно респектабельная, чтобы производить нужное впечатление в обществе, но в то же время лишённая предрассудков, наилучшим образом подходила для первого знакомства. Если бы оно оказалось успешным, можно было бы продолжить, к примеру, с леди Клампси, питающей слабость к карточным играм, а уже затем, получив её одобрение, представить Зельду разговорчивой, но такой доброй миссис Скаровски…

«Не стоит заглядывать слишком далеко», – напомнила я себе, осаждая воображение.

Флори же, до сих пор словно прибитая всеобщим вниманием, кажется, и не догадывалась о моих планах. Но, надо отдать ей должное, сделала над собою усилие и попыталась стряхнуть оцепенение.

– У меня… у меня особенная колода, она называется «Река Памяти». На рубашке у ней… у них то есть узор из четвёрок и волн. Она мне от матери досталась, они то бишь, карты, я таких ни раньше, ни потом ни у кого не видывала, – забормотала она неуверенно, но между тем её ловкие пальцы уже сноровисто перемешивали колоду. – Карты, они того, кой-чего знают, а я им подсобляю, рассказываю за ним. Ну, кто первым хочет послушать? – спросила она, повысив голос с отчаянием, крепко замешанным на гордости.

Я предполагала, что быстрее всех согласится миссис Скаровски – или, быть может, Дженнет с её тягой ко всему мистическому. Или Мирей – он-то никогда не упускал случая оказаться в центре суматохи…

Предполагала – однако не угадала.

– Я! Я хочу! – бесцеремонно протиснулся вперёд Эрвин Калле и откинул с повлажневшего лба ярко-голубую прядь – парик он сегодня явно подобрал в тон шейному платку. – Моя муза меня покинула, о, драгоценная… как там её звали… Мари? Мэйбл?

– Мэйвис! – охотно подсказал Эллис и, поймав мой взгляд, подмигнул, словно извиняясь за своё опоздание. – Сдаётся мне, потому ваша муза и оставила вас, дружище.

– Это у меня от горя помутился разум, а память затуманилась, – не растерялся художник и решительно присел на стул перед столиком Флори. – Что же, госпожа гадалка, развейте мои сомнения, успокойте раненое сердце, всё-таки выставка на носу, без вдохновения никак. Что там с музами на горизонте?

В зале послышались смешки. Я на мгновение испугалась, что Флори примет их на свой счёт и окончательно растеряется, однако она, взяв в руки карты, тут же успокоилась и сосредоточилась, и даже некрасивые злые морщины у краешков губ словно бы немного сгладились, делая её моложе.

– Ага… – бормотала она, выкладывая карты перед собою одну за другой. – Вот оно как… Понятно. Ты мне скажи, милок, только, чур, не врать, всё по правде: ты ведь недавно разбогател?

Эрвин Калле явно ожидал какого угодно вопроса, но не такого, а потому не сумел скрыть своё удивление.

– Откуда… Леди Виржиния, это ведь вы?.. – обернулся он ко мне, но тут же досадливо нахмурился и сам же себя опроверг: – Впрочем, вам я ещё тоже не говорил. Но вскоре собирался объявить, что да, один меценат, чьё имя пока следует хранить в тайне, оставил мне небольшое наследство. Но какое это отношение имеет к моей вдохновительнице?

У Флори выражение лица стало как у человека, которому нравится сообщать неприятные новости.

– А такое отношение, – откликнулась она, явно передразнивая его. – Любовница брошенная прознала о твоём богатстве и сговорилась с женщиной старше её, сведущей и мудрой… Кажись, с повивальной бабкой. И хотят они вдвоём соврать, что ты бедняжку обрюхатил и выгнал. Но ты им не верь, дитя-то подложное, – огорошила Флори подробностями беднягу художника. И, вероятно, чтобы добить его окончательно, зажмурилась, нахмурилась, зловеще вытянула вперёд руки… и изрекла загробным голосом: – Два злокозненных чудовища рыла вытянут к сокровищу, сговорились по дороге третьего позвать в подмогу! Ты навету их не верь, ночью не ступай за дверь, с рук чужих не ешь, не пей – да дознайся, кто злодей!

Эрвин застыл, то открывая, то закрывая рот – великая сила искусства обрушилась на неподготовленный разум непосильной тяжестью. Однако пострадал не только художник: многие гости также оцепенели или растерялись, в то время как некоторые, очевидно, едва сдерживали смех… И лишь миссис Скаровски воодушевлённо подалась вперёд, сверкая очами – ей-то к поэзии было не привыкать.

– Что это было? – спросила я, по возможности быстро совладав с чувствами. – Не слишком похоже на традиционные гадания гипси.

Флори даже крякнула от разочарования – похоже, она надеялась поразить и меня.

– Такой-то богатой публике я впервые карты раскидываю, а народец попроще любит, чтоб предсказание звучало складно и эдак туманно – тогда словам веры больше, – призналась она неохотно. И добавила, обращаясь к Эрвину: – Но ты, милок, к полюбовнице своей присмотрись, дурная она женщина. Обдерёт тебя как липку, нюхом чую.

– Благодарю за совет, с меня, пожалуй, пока гаданий довольно, – наконец пришёл в себя художник и закономерно поспешил убраться подальше. – Выбирайте следующую жер… то есть, разумеется, добровольца, следующего добровольца.

После его слов закономерно возникла небольшая пауза. Воспользовавшись ею, я обменялась взглядам с Эллисом, почти беззвучно шепнув:

– Это правда?

– Похоже на то, – так же тихо ответил он. – Я встречал ту его пассию, Мэйвис, тут, в «Старом гнезде». Скажу я вам, она и впрямь походила на мошенницу… Шепну словечко в Управлении кому надо, пусть её проверят.

Я поблагодарила его кивком и улыбкой. Тем временем тихие, но яростные споры о том, кому идти следующим, кажется, достигли апогея. Промелькнула даже мысль, не требуется ли моё вмешательство, но тут вперёд выступил человек, которого никто не ожидал увидеть сегодня за столом напротив Флори.

– Пожалуй, и мне стоит попробовать. Занимательные предсказания. Ещё и в стихах, – без улыбки произнёс маркиз Рокпорт, занимая место, освобождённое художником. – Что ж, любезная, погадайте и мне. Предположим, тоже о сердечных делах.

И тут же сделалось так тихо, что стало отчётливо слышно громкий, заполошный стук у меня в груди. Эллис кашлянул и уставился себе под ноги, не рискуя поднять взгляд; Клэр беззвучно посмеивался, прикрыв рот ладонью; Луи ла Рон сделал Джеремии знак отступить от фотоаппарата и прикрыть объектив.

Пожалуй, единственной, кто не осознавал в полной мере серьёзности положения, была сама Флори – счастье ещё, что она догадалась сменить панибратский тон на подобострастный.

– Вы, милорд, как я погляжу, птица важная?

– В некотором роде.

Кто-то в глубине кофейни закашлялся.

– Что, и поважней графини? – поинтересовалась гадалка, выкладывая перед собою карты.

– Леди Виржиния, безусловно, важнее всех, кто здесь присутствует, – ответил маркиз всё тем же пугающе спокойным голосом.

– Как иначе, она ж хозяйка тут, – согласилась Флори, не распознав подвоха. – Стало быть, она и всему голова… А вас, милорд, как звать-то?

…не рискну даже предположить, что двигало им, когда он улыбнулся и ответил коротко:

– Рэйвен.

– Ага! – обрадовалась гадалка. – Сталбыть, с птицей-то я угадала?

После этих слов гости, столпившиеся в первых рядах, отступили в единодушном порыве. Кто-то вернулся за свой стол, преувеличенно увлечённый содержимым чашки или десертом, кто-то и вовсе засобирался к выходу; Зельда осенила себя священным кругом и благочестиво сложила руки в молитве, сомкнув веки и потешно вздёрнув брови; Эллис закусил губу, старательно избавляясь от улыбки, а Клэр зачем-то отвернулся к стене, упираясь в неё лбом, и плечи у него меленько затряслись.

– Угадали, – произнёс маркиз. И, чуть наклонив голову, взглянул на Флори поверх синих стёклышек очков: – Если продолжите угадывать, возможно, получите небольшую приятную награду.

В кофейне было достаточно тихо, чтоб я расслышала, как Зельда шепнула, кивнув самой себе:

– Живой оставит, видать.

Тем временем гадалка начала наконец переворачивать карты одну за другой. И чем больше карт она открывала, тем бледнее становилась, пока цвет её лица не приобрёл интересный зеленоватый оттенок. Ещё раз всмотревшись в расклад, Флори прерывисто вздохнула, прижав пальцы к губам, и подняла испуганный взгляд на маркиза:

– Вы уж простите великодушно, но то, что я тут вижу, вслух я не скажу!

– Неужели? – он разом поскучнел. – Весьма… прискорбно.

От скрытой угрозы в его словах пробрало холодком даже меня, а уж что чувствовала бедная гадалка – и думать не хочу.

– Попробуйте стихами, дорогая, – громоподобным шёпотом посоветовала вдруг миссис Скаровски, истошно обмахиваясь веером. – Всегда можно сказать, что вы ничего такого в виду не имели, а это метафора, сиречь иносказание.

Флори сглотнула, обводя глазами зал кофейни, однако больше никто не отважился высказаться в поддержку. Молчала и я, потому что знала: дядя Рэйвен не настолько мелочен, чтобы послать человека на виселицу из-за пары неприятных слов, а что касается секретов Особой службы… боюсь, чтобы к ним подобраться, карт недостаточно.

Ведь для того чтобы истолковать знак, будь то предсказание, сон или наблюдение из жизни, нужно быть причастным тайне – а свои тайны «осы» хранили даже слишком хорошо.

Собравшись с мужеством, Флори зажмурилась – и выдала скороговоркой на одном дыхании:

– Солнце поскорей забудь – солнце больше не вернуть, и с луной, как ни крути, разные у вас пути! С той, что ходит по земле, знает о добре и зле, прячет имя в темноте – с ней тебе растить детей! 

Я, признаться, была озадачена: для меня это прозвучало полной бессмыслицей. Однако лицо у маркиза на мгновение застыло, как от боли, чтобы затем снова принять совершенно равнодушное выражение. Чуть подавшись вперёд, он что-то тихо спросил, и гадалка яростно замотала головой, бормоча, что ничего не знает.

Маркиз повторил.

Она уставилась в стол.

После третьего вопроса, судя по длине фразы, отличающегося от первых двух, Флори не выдержала и перепуганным шёпотом ответила, косясь отчего-то на меня:

– Только вот что умер он, больше ничего, клянусь! Что ж по-вашему, на картах имена написаны? Откуда мне это знать?

– Что ж, справедливо, – усмехнулся вдруг дядя Рэйвен и наконец поднялся из-за стола. – Занимательный опыт, настоятельно советую и другим попробовать. Мистер Норманн, не желаете занять моё место?

– Я? – искренне удивился Эллис. – Сесть туда? И оставить без внимания вот этот замечательный кофе? – и он продемонстрировал свою чашку, уже наполовину пустую. – То есть проявить неуважение к старине Георгу? Как я могу!

Маркиз, кажется, развеселился; Флори за его спиной так и сидела, напряжённо выпрямившись, словно пыталась слиться с узором на ширме.

– А проявлять неуважение ко мне вы можете, мистер Норманн?

Эти слова могли напугать кого угодно, однако Эллис даже не смутился.

– Леди Виржиния, можно, я здесь посижу? – обратился он ко мне, потешно задрав брови.

– Как вам угодно, – церемонно ответила я, взмахнув веером.

– Вот видите, сама хозяйка разрешила, – хмыкнул детектив. – А важнее её, по вашим же собственным словам, тут никого нет.

Маркиз снова улыбнулся – уже второй раз за вечер… и с запозданием я поняла, что они вдвоём с Эллисом совершили почти невозможное: одним коротким диалогом уничтожили возникшее было напряжение и вновь сделали атмосферу в «Старом гнезде» непринуждённой.

Следующей вызывалась испытать таланты Флори миссис Прюн, сообщив попутно:

– Я, признаться, тоже питаю слабость к картам… У меня есть карты, которые весьма похожи на ваши, только называются они «Колодой Незнакомца». Так что с удовольствием послушаю, что вы скажете, дорогая моя.

Растроганная до глубины души, Флори тут же предсказала ей долгую и счастливую жизнь, множество добрых и заботливых друзей, весёлое путешествие к морю, внезапный подарок и «любовь мужчины, у которого волосы то ли красные, то ли чёрные, а глаза то ли жёлтые, то ли синие», посвятив этому целую поэму.

– Да я вроде как вдова, – развеселилась миссис Прюн.

– Так любовь, она того… не обязательно порочная! – не растерялась гадалка. И наставительно подняла палец: – Вы к сироткам присмотритесь. Может, усыновите малютку, а он к вам прикипит всей душой, а как подрастёт – разбогатеет и к морю повезёт.

Миссис Прюн неожиданно задумалась.

– А ведь и впрямь, брат мне предлагал у него в монастыре подсобить с сиротками, побыть у них учительницей… Только ведь малютку вырастить нелегко, в мои-то годы. Кто знает, сколько мне отмерено?

– Будете жить сто лет и ещё десять, – уверенно откликнулась Флори. – Хоть толпу воспитывай!

– Толпу я, пожалуй, не осмелюсь…

После неё своё предсказание получила леди Чиртон, которой пообещали «бурную грозу в доме», и престарелый сэр Хофф – ему сообщили, что-де «любовь у него под носом бродит, а он от неё нос воротит». Затем Георг, вероятно, стал добавлять в кофе чуть больше рому либо ликёра, чем требовал рецепт, потому что веселье и оживление перешло всякие границы.

Гости не расходились до полуночи, и почти каждый получил своё предсказание – кроме, разве что Клэра и Эллиса, которые пренебрегли возможностью заглянуть в будущее, и мисс Дженнет Блэк, с которой карты разговаривать отказались. Но остальные, надо признать, были немало заинтригованы и остались в полном восторге! Даже я, воспользовавшись положением хозяйки, попросила погадать мне, когда кофейня опустела. Спрашивала, конечно, о Валхе, но карты уклончиво ответили устами Флори, что моя судьба – в моих руках, а всё, что мне нужно для благополучного исхода – «хорошенько по сторонам поглядеть, вспомнить, кто друг, кто враг».

Такое туманное предречение было, скорее, исключением, что роднило нас с дядей Рэйвеном. Другим людям гадалка давала вполне конкретные советы, зачастую наполненные житейской мудростью – и немудрёными рифмами. Миссис Скаровски, впрочем, от поэтических способностей Флори осталась в полнейшем восторге и посулила ей сборник, напечатанный «настоящим, заслуживающим доверия издателем», славу и гонорар.

– В целом вечер имел успех, – подытожила я. – Не удивлюсь, если подобные развлечения войдут в моду подобно спиритическим сеансам… А теперь, Флори, пришло время и вам выполнить своё обещание. Я ведь своё сдержала, – обернулась я к гадалке.

Последние несколько минут она тихо и скромно сидела в углу, то обмахиваясь платком, то прихлёбывая из чашки воду – после нескольких часов непрерывных разговоров даже у такой крикливой и скандальной женщины голос сел, а сил поубавилось. Но, услышав меня, она подобралась, напряглась разом, как зверёк, приготовившийся убегать от охотника… к несчастью для неё, дичь не загоняют в одиночку.

Гости, разумеется, уже ушли, но остался Эллис – у главных дверей, задержались маркиз и Клэр, коротая время за крепким кофе в глубине зала; осталась Зельда, которая говорила с Лайзо в полумраке арки-перехода, и мерещилось иногда, что глаза светятся и у неё, и у него… Наконец, по правую руку от меня стояла Мэдди, грозно скрестив руки на груди, и сейчас, кажется, не боялась никаких иголок с проклятиями.

– Слово я держу, – затравленно сообщила Флори, привстав и попятившись. Взгляд у неё бегал. – Только дело это непростое…

– Ты уж говори, а мы послушаем и разберёмся, – угрожающе посоветовал Эллис, чуть повысив голос. – Раньше надо было думать, теперь поздно бояться.

Маркиз и Клэр пока не вмешивались в разговор, но давили на свидетельницу по-своему: прервали своё общение и молча сверлили её глазами издали. Посмотрев в одну сторону, затем в другую Флори обхватила себя руками – и совершенно натуральным образом взвыла:

– Ох-хо-хо, дурная моя головушка! Кабы я знала, кому пригрозить надобно, ни за что бы не согласилась, хоть бы мне и втрое больше заплатили!

– Ну что вы, не стоит так убиваться, нет худа без добра, теперь миссис Скаровски пообещала издать сборник ваших стихов, – неискренне успокоила я её, поигрывая тяжёлым перламутровым веером. – К тому же Мадлен необычайно добра и готова простить вас, если вы расскажете, кто подбил вас на злодеяние. Верно ведь? – обернулась я к Мэдди, и та кивнула.

Без всякой охоты, разумеется, но вполне искренне.

– Да я б с радостью покаялась, вот только рассказывать нечего! – в сердцах откликнулась Флори и снова с опаской заозиралась. – Кто б ни затаил злобу на эту вашу Мадлен, но баба это неглупая…

– «Баба»? – насторожился Эллис. – Хочешь сказать, это была женщина?

Флори угрюмо кивнула:

– Ну, зуб не дам, я её издали только видала. Но сдаётся мне, что баба, ещё и в летах, поди. В чёрном вся, как вдова, а лицо под вуалью белое-белое. Сама она со мной и словечком не перемолвилась – знай себе прогуливалась на другом краю площади. А ко мне двух морячков подослала, одного рыжего, а другого седого, со шрамом через всю рожу – ух, и несло же от них, пропойц… То ли заплатила им, то ли бутылку поставила. Вот только тот, что постарше – дурень, а младший – ещё дурней: со мной говорят, денег сулят столько, сколько у моряков не водится никогда, а потом нет-нет да и оглядываются на эту вдовушку, словно ждут одобрения.

Эллис задумался, потом вздохнул досадливо:

– Похоже на правду. Времени минуло слишком много, моряки наверняка уже вернулись на свой корабль и отплыли вниз по Эйвону. А то и вовсе в море вышли – и ищи их… Но ведь где-то их та женщина наняла. Возможно, стоит поспрашивать по кабакам, вдруг кто-то видел эту приметную компанию.

– Кабак… кабак… – забормотала Флори. И вдруг просияла: – Они какого-то «Счастливчика Джо» всё поминали, и не похоже, чтоб это приятель их был. Может, там те двое и выпивали?

– Есть такой паб, и морячки из Альбы и впрямь там бывают, – подтвердила негромко Зельда.

– А ты откуда знаешь? – живо обернулся к ней Эллис.

– Так там же сына моего жены тётка подрабатывает, – ответила Зельда самодовольно. – Ну что, поспрошать её? Авось и припомнит что… Один морячок рыжий, другой седой и со шрамом – уж больно приметные ребята.

Детектив одарил её таким сияющим взглядом, что степень благодарности была понятна без всяких слов. А я поймала себя на том, что улыбаюсь, но как-то недостойно леди, недобро, с предвкушением…

Что-то подсказывало мне, что скупое свидетельство Флори окажется куда более полезным, чем мы думали поначалу.

Вскоре после этого Эллис вызвался проводить мою гостью «прямо до порога её скромного жилища» – читай, убедиться, что она не станет кружить около кофейни и высматривать то, что видеть ей не полагается. С ними за компанию напросилась и Зельда, пребывавшая, похоже, в отличном настроении.

– Будто помолодела, ей-ей, – улыбалась она, довольно жмурясь. – Все кругом говорят как по писаному, едят опрятно, друг с другом всё «будьте любезны» да «позвольте». Ай, красота! Будто я опять с Джеймсом на свидания бегаю, а он меня тайком в настоящий театр проводит, под сцену, актёров послушать… Вот бы ещё разок сюда прийти!

– Почему бы и нет, – охотно согласилась я: такое развитие событий было мне на руку.

Тем более что с миссис Прюн они, кажется, поладили. Ещё несколько подобных встреч – и можно аккуратно познакомить Зельду с нашей впечатлительной пылкой поэтессой, а пока… Пока нужно терпеливо ждать.

Лайзо вскоре тоже выскочил на улицу, чтобы подогнать автомобиль к ступеням с чёрного хода, и следом вышел на свежий воздух Клэр – у него от духоты и шума в кофейне разболелась голова. Дядя Рэйвен тоже собрался было уходить, но я окликнула его и попросила задержаться на несколько минут, одновременно сделав знак Мэдди оставить нас наедине.

– У вас есть разговор ко мне, дорогая невеста?

– О, да, пожалуй, – отозвалась я растерянно. – Точнее, вопрос… Надеюсь, вы не сочтёте его слишком странным. «Солнце» из предсказания – это мой отец?

Наверное, для человека, наблюдающего со стороны, мои слова прозвучали совершенно неожиданно, однако мне самой давно хотелось об этом поговорить, ещё после того самого сна. Слишком ярко отпечаталась в памяти картина: тепло-белые, точно сияющие стены, золотое свечение, льющееся откуда-то из-под купола, улыбки на лицах – и маркиз, застывший мрачным изваянием. Но, пожалуй, даже сильней меня поразило то, как изменилось его лицо, как вспыхнули глаза, когда он встретился взглядом с моим отцом.

…так смотрят только на самых важных людей.

К чести маркиза, тот не стал ни отшучиваться, ни делать вид, что не услышал меня.

– Да, это так. В подобных случаях принято говорить о спасении жизни, но Иден сделал гораздо больше: он дал мне смысл существования и внятную цель, – улыбнулся вдруг дядя Рэйвен. И добавил с бьющей наотмашь откровенностью: – Я боготворил вашего отца, Виржиния. Он был лишь ненамного старше меня, но до самого конца я продолжал смотреть на него снизу вверх.

– Занятный получился каламбур, учитывая вашу разницу в росте.

– Пожалуй.

Мы ненадолго умолкли; слышно было, как стрекочут на улице сверчки в розовых кустах и горланит где-то вдали пьяница немудрёную песню. Маркиз не выглядел недовольным, скорее, задумчивым; я не чувствовала неловкости от этого разговора, чего, признаюсь, боялась – а только странную щемящую нежность.

– Леди Милдред вас недолюбливала, – произнесла я наконец не слишком уверенно: после всех снов о прошлом это теперь не казалось непреложной истиной, как раньше.

Маркиза моя реплика явно позабавила.

– Ещё когда мы учились, леди Милдред часто приговаривала, что Иден не женится, пока я отираюсь рядом, – усмехнулся он. – Что ж, у неё имелись все основания так считать: он слишком опекал меня в то время. Но что она ненавидела по-настоящему, так это Особую службу позднее… и, пожалуй, меня – как часть того мира.

– Но ведь именно мой отец привёл вас к «осам», не наоборот, – нахмурилась я. – И, полагаю, леди Милдред прекрасно это понимала.

– Чувства не всегда объяснимы и не всегда поддаются доводам разума, – суховато откликнулся он. – Мне жаль, что какое-то гадание доставило вам столько беспокойства. Если бы я знал, как обернётся дело, то не стал затягивать шутку.

– Флори со своими виршами тут ни при чём, – механически ответила я, наполовину погружённая в размышления; охватившая меня нежность – к отцу, к той его далёкой и таинственной жизни – отчасти напоминала ностальгию, но ностальгию по земле, на которую никогда не ступала моя нога. – Просто всё время возвращаюсь мыслями к одному сну. Признаться, когда я увидела вас на свадьбе моих родителей, то… – и тут я осеклась, сообразив, что именно говорю, и остаток фразы начисто вылетел из головы.

Но дядя Рэйвен отчего-то совсем не удивился.

Он отстранённо снял очки и повертел их в руках, кончиками пальцев обводя по кромке синие стёклышки, а потом заметил вскользь:

– Ваш отец, Виржиния, тоже зачастую допускал странные обмолвки. Говорил будто бы сущую нелепицу, но потом неизменно оказывалось, что правды там хватает с лихвой. И особенно часто стало это происходить незадолго до его смерти.

Во рту пересохло; я сглотнула, остро жалея, что остатки кофе с ромом Мэдди давно унесла, и затем отважилась спросить:

– Тогда, пожалуй, вас не удивят и мои следующие слова… Вы помните о свадьбе что-нибудь странное, связанное с моей матерью? Может, приходят на ум какие-то необычные фразы? Или поступки?

Судя по выражению лица маркиза, он собирался уже ответить «нет», когда внезапно задумался.

– Было кое-что. Сказать откровенно, я много лет об этом не вспоминал, но после вашего вопроса тот случай сразу пришёл на ум. Для Ноэми… для вашей матери свадьба была если не самым счастливым моментом в её жизни, то очень близко к тому. Улыбка не сходила с её уст, – ответил он негромко, и голос у него дрогнул. – Но когда Ноэми беседовала с леди Милдред, то вдруг нахмурилась и уставилась на двери церкви так, словно в проёме кто-то стоял. И произнесла очень странные слова: «Уведите его прочь, матушка, я его не приглашала». Тогда я решил, что она обращается к леди Милдред, но никогда после она не звала её так.

Я похолодела.

«Неужели Валх?»

– Вы… Вы уверены?

Маркиз кивнул:

– Тогда мы с Иденом беседовали буквально в двух шагах от них, и потому я услышал это совершенно чётко… – Он нахмурился. – Да, припоминаю ещё, что позже вновь произошло нечто подобное. Сейчас, пожалуй, не смогу описать точно, что сделала или сказала Ноэми, однако реакцию Идена забыть было бы сложно. У него тогда лицо на мгновение исказилось, словно от боли, и он сказал: «Моя жена особенная… Да, совсем не похожа на меня, но тоже особенная». Сказал – и засмеялся. Тогда я не стал его расспрашивать: он, по-видимому, не желал посвящать меня в свои секреты. И не мне его упрекать.

Я представила это – и зябко обхватила себя руками. Если бы кто-то из близких повёл себя так два-три года назад, когда в моей жизни не было ни вещих снов, ни колдовства, ни святых, оживших картин, ни тайн жрецов-дубопоклонников… Боюсь, что тогда легче было бы решить, что тот человек не намекает на некий потусторонний секрет, а лишился рассудка. Но дядя Рэйвен, хотя род занятий обязывал его к обратному, поверил моему отцу.

Просто поверил – без дознаний, неудобных вопросов и попыток докопаться до правды.

– Спасибо.

– Не стоит благодарности, – вздохнул маркиз, надевая очки. – В конце концов, они ваши родители, Виржиния. И вы имеете право знать о них всё, что знаю я.

– Я благодарила не за это.

– За что же тогда?

Хотелось сказать: «За то, что вы всегда рядом». Или: «За то, что нет никого надёжнее вас». Или: «За то, что вы не задаёте вопросов, на которые пока слишком сложно ответить»… Но на какое-то мгновение я так растерялась, что не нашла нужных слов – и, поддавшись порыву, обняла его, как в детстве.

…хотя нет, не так. Совсем не так.

– Виржиния?..

– Простите, – улыбнулась я виновато, забирая со столика свой веер. – День выдался слишком утомительный. Но, право, я действительно рада, что вы разделили его со мной.

Моё прощание, пожалуй, больше напоминало побег. Почти всю дорогу к дому я чувствовала себя напроказившим ребёнком, а потому невпопад отвечала на вопросы Клэра и, кажется, успела напугать Мэдди лихорадочным румянцем. Думала, что долго не смогу заснуть, однако провалилась в сон, едва голова коснулась подушки; очень боялась отчего-то увидеть отца, или дядю Рэйвена, или их вместе – и до утра блуждала в зыбких видениях, похожих на тусклые блики света в глубине холодного моря.

Разговор с маркизом мне удалось полностью осмыслить лишь на следующий день.

Первый и самый главный вывод: на свадьбе моя мать уже знала о своей силе и не стеснялась её использовать, даже если выглядела при этом чудачкой… Наверное, для своего окружения она была как мисс Дженнет Блэк – для нас: милая, хрупкая, очаровательная, пусть и со странностями. С другой стороны, Клэр описывал её молчаливой, жертвенной, замкнутой, очень слабой – совсем не такой, какой мама представала в моих снах, и вряд ли он с его наблюдательностью слишком уж ошибался в своих суждениях.

Так в какой же момент произошёл перелом?

Вывод напрашивался сам собой: после встречи с моим отцом.

Для великосветских сплетников это была изумительная – и удивительная – история любви с первого взгляда, не знающей сословных ограничений. Но что, если мой отец-сновидец заранее предчувствовал появление Ноэми в его жизни? Что, если моя мать разглядела мрачную тень, колдуна-мертвеца за его плечом? Что родилось первым – романтическое влечение… или стратегический союз двух одиноких людей, которые не могли быть полностью искренними даже со своими семьями, но нашли утешение друг в друге?

Хотя что толку сейчас задумываться об этом: когда мои родители наконец обвенчались, то их любовь уже расцвела и окрепла, а они стали не просто супругами, но соратниками в сражении с потусторонним злом.

Вероятно, Валха такой альянс устрашил достаточно, чтобы перейти в наступление.

Что же до второго вывода… Похоже, что моя мать не только видела мертвецов, но и могла просить их об одолжениях. И если её талант развивался так же постепенно, как и мой, если день ото дня она становилась сильнее… Могли ли «просьбы» однажды превратиться в «приказы», на которые не сумел бы ответить отказом даже Валх?

…и перешёл ли этот дар ко мне в полной мере?

– Нужно поговорить с Клэром, – пробормотала я, закрывая подшивку отчётов с фабрики, присланную мистером Спенсером. – Даже если до встречи с отцом мама скрывала свои способности, не может быть такого, чтоб он совершенно ничего не заметил.

Однако беседу пришлось отложить: выяснилось, что с самого утра Клэр уехал по делам вместе с Джулом. Вернуться он намеревался к следующему полудню. Сперва это меня раздосадовало, но затем я поняла, что на всю ночь остаюсь свободной – без строгого надзора, а значит, и без необходимости оправдываться и искать предлог для того, чтоб позвать Лайзо к себе.

«Разумеется, исключительно для того чтобы охранять мой покой во сне, да, конечно, и для подстраховки, – подумала я, чувствуя, как к щекам приливает кровь. – Пророческие сновидения – опасное дело, подступаться к ним без какой-либо защиты попросту неразумно».

Дела, бесспорно, обстояли именно так, да и к тому же мы с Лайзо ещё раньше условились, что он станет наяву беречь меня от Валха, пока я пытаюсь во сне разгадать тайну смерти своих родителей… Но, несмотря на доводы рассудка, с приближением ночи глупое томление делалось всё сильнее, точно у юной воспитанницы пансиона, которая собирается убежать на первое в своей жизни свидание.

…И только одна мысль помогала мне сохранять внешнее достоинство: возможно, Лайзо чувствовал то же самое.

***

Сразу после заката погода испортилась. В последние дни темнота окутывала город мягко, заботливо, точно невесомая чёрная шаль из нежного пуха, но сегодня выплеснулась на улицы кипящей смолой. Горячий воздух казался вязким, липким; вдали грохотала гроза, одновременно глухо и гулко, точно огромный котёл, в котором перекатывались булыжники. Домашнее платье отсырело и словно бы сделалось вдвое тяжелее прежнего; узкий ворот давил на горло, не давая вдохнуть. Я распахнула окно в поисках прохлады, но тщетно: душный ветер принёс в комнату запахи повлажневшей пыли, медленно остывающего металла и вянущих цветов, облепил лицо, как кисея, не принося облегчения.

«Скорей бы дождь», – подумала я… и, сдавшись собственным слабостям, вызвала Юджинию, чтобы она принесла холодной воды для умывания и тонкую ночную сорочку.

Чудесным образом томление в груди после этого улеглось – попробуй-ка жарко томиться, водя по лицу кусочком льда – и лирический настрой сменился решительным. Поверх батистовой сорочки я накинула тёмно-красный пеньюар, привезённый, кажется, ещё самой леди Милдред из Чжаня, достала из потайного отделения в столе шкатулку с серьгами и кольцом-печаткой… и аккурат в тот момент дверь в мою спальню приоткрылась, а Лайзо почти беззвучно проскользнул внутрь.

Глаза у него стали, как выразился бы Лиам, по пять рейнов.

– Что-то не так? – с достоинством поинтересовалась я, удерживаясь от того, чтоб не начать оглядывать себя со всех сторон.

Тем более что мы с Юджинией уже осмотрели и пеньюар, и сорочку, убеждаясь, что выглядят они вполне пристойно.

– Всё так, лучше и не бывает, – с жаром уверил меня Лайзо и быстро отвёл глаза в сторону, сглотнув. – Свечи… гореть оставишь?

Я растерянно протянула руку к пламени, плясавшему на кончике фитиля; после умывания холодной водой тепло живого, трепещущего огня приятно согревало; манжета сорочки на просвет выглядела полупрозрачной.

– Да, наверное. Уснуть они мне не помешают, да и запах приятный: дядя Рэйвен прислал несколько ароматных свечей, когда я пожаловалась на характерный душок от сырости в доме по весне.

– Тогда, конечно, надо оставить, – согласился Лайзо, по-прежнему избегая на меня смотреть. Обернулся он лишь тогда, когда я наконец отошла от стола и села в кресло, поплотней запахивая пеньюар. – Не боишься снова узнать о своих родителях что-то неприятное?

– Страшнее теперь не узнать ничего вовсе, – покачала я головой – и откинула крышку шкатулки. – К тому же ты разбудишь меня, если что-то пойдёт не так.

– Разбужу, – пообещал он. И добавил невпопад: – Скорей бы дождь начался.

Что ж, не только я страдала от духоты.

…мне и в прошлый раз почудилось, что серьги с солнечными камнями излучают слабое тепло, а печатка – обжигает холодом, как ледышка, но теперь это ощущалось чётче. Сонливость то накатывала волнами, то отступала; свечи на столе порой начинали потрескивать, и пламя изгибалось, словно на сквозняке, порождая чудовищные тени. В какую-то секунду тело как бы онемело, и я при совершенно ясном сознании не могла даже пальцем шевельнуть. Силуэт Лайзо по кромке вспыхнул мертвенной зеленью; близко-близко прогремел раскат грома – и почти сразу же хлынул дождь.

И я уснула.

…только что была ночь, и вдруг становится день – тоже летний, но пасмурный и прохладный. Небо серое, низкое, подвижное, беспокойное; ветер полощет гибкие ветви деревьев, гнёт непокорные верхушки.

В сыроватом дёрне – глубокие отпечатки подков.

– Я же говорила, что из этой затеи ничего не выйдет! Лошади меня боятся, Иден!

Он смеётся, ослабляя узел платка на шее:

– И впрямь! А Рэйвен говорил, что этот жеребец совершенно бесстрашный.

– А мой брат говорил, что на всякого жеребца найдётся своя узда, – отвечает женщина, маленькая, светловолосая… но вовсе не хрупкая: её свет – белизна раскалённого металла и струящегося пепла, а слабость – иллюзия. – Правда, он это о женитьбе говорил… Вот странный, сам-то женился по любви.

Они умолкают; в воздухе появляется горечь – привкус грусти и воспоминаний, которые хочется оставить далеко позади, и никогда не возвращаться к ним.

Ветер полощет высокую траву, гонит по небу тучи.

– Если с конной прогулкой не вышло, – говорит мужчина с ясными и холодными глазами, – может, пройдёмся так? Река недалеко.

– Пройдёмся! – вскакивает она, неловко прижимая кулаки к груди. – Я прикажу… то есть попрошу собрать нам с собой корзинку со съестным, перекусим на берегу. Ах, да, и накидка! Надо взять накидку.

– И мне, – кивает мужчина. И добавляет: – Зябко.

К крыльцу они идут рука об руку, на пороге долго топчутся, то исчезают внутри, то вновь появляются, запрокидывают головы, смотрят, смотрят, точно солнце выманивают из-за подвижной серой пелены. Или – вымаливают.

Такие сильные – но озябшие, потерянные.

Мне становится их жаль.

Накрапывает дождь.

Маленькая женщина забирает корзинку, слишком большую для тонких запястий; из дверного проёма птицей выпархивает накидка, обнимает плечи, точно крыльями. Мужчина оправляет её заботливо, затем перехватывает плетёную ручку, отбирает тяжёлую ношу мягко, но настойчиво.

Ветер полощет тучи, выбивает из них дождь.

Двое идут сквозь морось, пока не исчезают.

Холодно.

Я очнулась со странным ощущением – то ли с предчувствием скорого краха, то ли с полустёртыми воспоминаниями о непосильном горе. Сон точно отпечатался во мне: казалось, что стоит прикрыть глаза – и он начнёт разворачиваться заново, как в театре, от первой сцены до последней.

«Вот только к чему? – пронеслось в голове. – Что всё это вообще означало?»

Мне нужны были знания о Валхе и о том, как он сумел подобраться к моим родителям, чего испугался… о его слабостях, уязвимых точках, куда можно нанести удар. Но вместо внятной подсказки пришлось довольствоваться невнятным сном о прогулке под дождём. И как прикажете искать там скрытый смысл?

…да и есть ли он там вообще?

– Виржиния? – послышался оклик точно из-за стеклянной стены, и я моргнула, возвращаясь к действительности.

Времени на сей раз минуло довольно много; свечи уже почти прогорели. За окном только-только занимался рассвет; сад, умытый ночной грозой, дышал чистотой. В комнате стало прохладно, однако я этого почти не почувствовала, заботливо укутанная одеялом до самого подбородка. Лайзо же, похоже, утренняя свежесть наоборот казалась приятной: он стоял у окна в рубахе с распущенным воротом, чуть щурясь, и выглядывал наружу.

«Какой измученный, – подумалось вдруг. И впрямь, под глазами у него залегла отчётливая синева, а губы обветрились. – Неужели не спал всю ночь?»

– Твой дядя возвращается. Видно, хочет с чёрного хода зайти, чтоб никого не потревожить, – тихо сообщил Лайзо. – Пожалуй, пойду, чтоб он меня в неположенном месте не заприметил. Ты увидела, что хотела?

– Не знаю, – честно откликнулась я, качнув головой. – Надо сперва понять, что именно мне привиделось. И… прости. Из-за моей прихоти ты совершенно не отдохнул.

– Днём отосплюсь, – улыбнулся он безмятежно, оборачиваясь, и усталость его словно отступила. – Погода нынче славная, в теньке хорошо дремлется. Да и до утра ещё несколько часов есть… И ты ложись, – шепнул он еле слышно и приблизился ко мне текучим, неуловимым для сонных глаз шагом. – Поспи-ка без снов.

Сказал – и прикоснулся губами к моему виску.

…это и поцелуем-то нельзя было назвать, но почему-то вдруг стало жарко, несмотря на царившую в спальне прохладцу. Лайзо отклонился – излишне торопливо, а потому неловко, и задел меня подбородком вскользь; наметившаяся за ночь щетина царапнула щёку. И подумалось отчего-то, что прежде он всегда появлялся перед нами утром чисто выбритым, как настоящий светский щёголь, а сейчас безотчётно показал небрежность – точно потаённую слабость обнажил.

«Очаровательно», – пронеслось в голове.

Тихо щёлкнул замок – дверь в комнату захлопнулась.

Я осталась одна.

Беседу по душам с Клэром, разумеется, пришлось перенести на более позднее время: раз уж он возвратился под утро, то вряд ли проснулся бы раньше полудня… и, верно, только к вечеру перестал бы низвергать на головы всех, кто попадётся ему на пути, град из колкостей, едкостей и сарказма. Ванны из желчи пока не относились к моим излюбленным развлечениям, да и домочадцев на подобный опыт обрекать не хотелось, потому я предупредила Паолу о том, что нынче у нас в доме завелось спящее чудовище, велела прислуге вести себя потише – и с чистой совестью укатила в кофейню.

Этот летний день с его отупляющей жарой оказался полной противоположностью тому, другому, дождливому дню из сна.

Когда мы устроили представление с Флори в главной роли, «Старое гнездо» было забито до отказа, сегодня же зал выглядел пустоватым: многие из постоянных посетителей не пришли. Не знаю, что послужило причиной – избыток впечатлений, усталость или же предгрозовая духота, но все обрадовались этому послаблению, включая даже Мирея, охочего до суеты и шума. Лайзо дремал в тёмной комнате без окон; Георг, пользуясь передышкой, читал на кухне газету и пил собственноручно приготовленный кофе, без пряностей, сахара или молока – только вода и молотые зёрна. Приходящую прислугу я отпустила, благо с немногочисленными гостями вполне справлялась и Мэдди.

Солнце медленно клонилось к закату; время застыло, точно ящерица в янтаре.

Эллис, который ворвался в кофейню вместе с лиловыми сумерками, был словно порыв бодрящего северного ветра.

– Виржиния! У меня нет никаких новостей, – заявил он с ходу. – А у вас?

– Нет, но есть необходимость в совете, – волей-неволей улыбнулась я.

– Прекрасно! – искренне обрадовался детектив и, ослабив воротник, буквально рухнул на стул, так, что ножки едва не подломились. – Уф, ну и пекло! Все ползают, как варёные мухи… не то чтобы я когда-нибудь варил мух, разумеется. Зельда нынче вечером расспрашивает свидетельницу, ту подавальщицу в пабе, надёжные ребята обещали немного разнюхать в Смоки Халлоу про ту женщину в чёрном, ну а мне остаётся только ждать. Скукотища!

– Возможно, мне удастся вас развлечь, – предположила я, хотя вовсе не была в этом уверена.

И – пересказала свой бессмысленный сон.

– Ага, – произнёс Эллис значительно и потёр подбородок. – Ага… Говорите, вы всё хорошо запомнили?

– Очень, – кивнула я. – Настолько, что это даже обременяет. Образы, слова, ощущения возвращаются снова и снова, так настойчиво, что я чувствую озноб от несуществующей измороси.

Он задумчиво прищурился:

– А обычно сны отвечают на поставленный вопрос?

– Или по крайней мере дают намёк, где искать ответ.

– И о чём же вы думали перед тем, как уснуть?

В лицо у меня краска бросилась, потому что я думала о Лайзо, если уж говорить откровенно… Однако такие мимолётные мысли в последнее время на содержание снов не влияли: осознанное желание что-то узнать неизменно оказывалось сильнее, чем романтические бредни или необоснованные тревоги.

– О том, как Валх сумел подобраться к моей матери на расстояние удара, если она обладала даром видеть мертвецов, – наконец ответила я, и Эллис весь подобрался:

– Ну-ка, расскажите подробнее, что вы имеете в виду.

Уточнения и расспросы заняли почти что час, на исходе которого я чувствовала себя совершенно измотанной. Под конец детектив заставил меня заново пересказать сон, и не один раз, а дважды; затем смешно сморщил нос – и улыбнулся:

– Вот я так и знал, как чуял. Вы в своём репертуаре, Виржиния! Хотя не думайте, я вас не виню, всё же сложно переломить собственное воспитание и манеру смотреть на мир вокруг, которую вдалбливали в вас с самого рождения.

Признаюсь, мне стало немного обидно за монахинь из пансиона Святой Генриетты – и тем более за леди Милдред, так что следующая моя реплика прозвучала весьма холодно:

– Поясните.

Эллис закатил глаза.

– Корзинка, Виржиния. Ваша мать её не собирала и не спускалась в подвал, чтоб самолично отрезать кусок от окорока. И накидки тоже обыкновенно сами из шкафа не выпархивают и своих хозяек не обнимают. И та интересная оговорка: «Прикажу… нет, попрошу». Что вы, говорите, хотели узнать во сне?

– Как Валх сумел подобраться к матери, если она… – послушно начала было я и осеклась. – Ну конечно. Прислуга. Во сне, кроме моих родителей, была ещё и прислуга, но я не обратила на неё внимания! Хотя видела – руки, чепец, тёмные юбки… Горничная! Там совершенно точно была горничная! Неужели это она?..

– Не знаю, – честно признался Эллис, разводя руками. – Ваш сон – вам виднее.

Мысли у меня понеслись вскачь.

…Да, совершенно верно, корзину для пикника собирала служанка, и накидку тоже подала она. И я могла бы рассмотреть её получше, если б догадалась приблизиться к ней во сне, но безымянная горничная, увы, тогда заинтересовала меня не больше, чем убежавшая лошадь. Вот что Эллис имел в виду, говоря о воспитании: мы редко обращали внимание на прислугу, когда речь заходила о семейных делах. А ведь дворецкий, экономка, горничные, повар с кухаркой и садовник – те люди, которые делят с нами кров, хотя и не имеют отношения к семье в буквальном смысле.

Досадная ошибка, когда речь идёт о Валхе и его отвратительной манере вести дела: уж для него-то все люди равны – они просто инструменты для достижения цели, будь это герцогиня или мальчик, который чистит обувь.

– Горничная, – произнесла я, размышляя вслух. – Но особенная горничная – моя мать собиралась не приказывать ей, а просить. Как могла бы попросить подругу… Я бы так обратилась к Мэдди, но не к Магде.

– Подруга или нет, но это была необычная служанка, – согласился Эллис. – Вспомните, по вашим же собственным словам она бросила накидку с порога, а не передала с поклоном. Ту девочку из особняка, Юджинию, вы тоже просите о чём-либо, а не приказываете ей. Но сомневаюсь, что она могла бы кинуть вам плащ вместо того, чтоб вручить. Вы можете кого-то расспросить о прислуге, которая работала на ваших родителей? Пророческие сны – штука хорошая, но не стоит забывать и о более традиционных методах сыска, – пошутил он.

– Магда? – неуверенно предположила я. – Она точно помогала моим родителям, когда я только родилась… Вот только на её память я бы не стала полагаться. Может, Стефан? Хотя нет, он всегда был дворецким только в особняке леди Милдред…

– Насчёт Магды – идея, конечно, неплохая, – протянул детектив. – Но и впрямь лучше было бы выбрать кого-то понадёжнее. Например, тот, как его… – он прищёлкнул пальцами. – Ваш управляющий? Насколько я могу судить, прислугу вы всегда нанимаете через него. Леди Милдред тоже так поступала? А ваш отец?

– В подобных вопросах мы всегда полагались на мистера Спенсера, – подтвердила я. – Он ведёт дела нашей семьи последние тридцать лет, если не больше… Вы правы, Эллис! Мистер Спенсер наверняка должен знать о необычной горничной, которая работала на мою мать. Нет, он точно знает!

Последнюю фразу я произнесла, пожалуй, слишком громко, но, к счастью, в кофейне уже почти никого не было. Мы с Эллисом обменялись долгими взглядами и улыбнулись одновременно – и, могу спорить очень похоже друг на друга.

– Что ж, надеюсь, я сумела развеять вашу скуку?

– А я – помочь вам советом?

…ответы, впрочем, не требовались – ни мне, ни ему.

Спустя полчаса гостей в зале стало ещё меньше, и когда ушёл последний из них, полковник Арч, коротавший время за чтением мемуаров, к нам с Эллисом за чашкой кофе присоединилась Мэдди. А чуть позднее – и Рене Мирей, который как раз закончил колдовать над какими-то восхитительными пирожными: безе, малиновый джем, бледно-лиловый масляный крем, благоухающий фиалками…

На вкус они были словно весна и лето одновременно – нежные, сладковатые цветы и освежающие ягоды, точно сорванные с куста минуту назад.

– Как вы это сделали? – заинтересовалась я не на шутку, распробовав угощение. – Немного напоминает алманские десерты – лепестки цветов в сахаре, но вкус гораздо ярче.

– О, дело в фиалковом сиропе, – оживился Мирей, польщённый моим вниманием. И добавил, многозначительно взглянув искоса на Мадлен: – Разумеется, это лишь эксперимент, да, друзья мои. Для обычного меню – слишком дорого, и мороки много… Но что, если сделать такой свадебный торт?

Намёк по ошеломительной мощи был сравним с тропическим ураганом – или с северным штормом. Мэдди, конечно, тут же покраснела до ушей, да и Эллис порядком смутился, явно не зная, как отвечать. Полагаю, он про себя взмолился о помощи всем святым, но помощь пришла с неожиданной стороны – от Небес весьма далёкой .

– Жаль разрушать вашу идиллию, – прозвучал совсем рядом вкрадчивый голос Клэра. – Но мне нужно сказать мистеру Норманну пару слов. С глазу на глаз.

Детектив растерянно выгнул брови:

– Умеете напугать. Доброго вечера, кстати.

– Если бы доброго, – скривился Клэр, умудряясь при этом – вот парадокс – выглядеть довольным, как кот, притащивший к порогу жирную мышь. – Мистер Мирей, вы ещё здесь?

Повар, уже знакомый с нравом и повадками моего фамильного чудовища, тут же поспешил удалиться, и Мэдди последовала за ним, не дожидаясь, пока прогонят и её. Я тоже было поднялась, но дядя указал обратно на стул:

– А вы останьтесь. 

– Приятно быть исключением из правил, – не удалось мне удержаться от шпильки.

– Привыкайте, – елейно ответил Клэр. – Однако помните, что привилегии влекут за собой ответственность. Сперва я перестаю относиться к вам как к безголовой девице, дорогая племянница, а затем начинаю требовать, чтоб вы пользовались этой своей головой по назначению.

– Какие безжалостные мысли приходят к вам на голодный желудок, – восхитился Эллис. И – подтолкнул к нему своё пирожное, лишь слегка надкушенное с одной стороны: – Угощайтесь.

Клэр сощурился, поморщился, презрительно заломил брови – и, наконец, исчерпав весь запас уничижительных гримас, опустился на стул и придвинул тарелку с десертом.

– И как вы догадались, что я голоден?

– Ну, я же детектив, мне положено, – отшутился Эллис. – К тому же чудак чудака видит издалека… то есть я хотел сказать, что великие люди смотрят в одном направлении.

– На кухне оставался ещё мятно-лимонный чай, летнее изобретение мистера Белкрафта, – добавила я, улыбаясь. – Так что мне, пожалуй, придётся всё-таки ненадолго оставить вас наедине. Я ведь пришла к верным умозаключениям, дядя – вы хотите пить? Или для безголовой девицы это всё-таки слишком сложно?

Клэр ответил таким взглядом, что я поспешила на кухню едва ли не быстрее, чем Мэдди – признаться, главным образом потому, что не могла дольше сдерживать смех. Возвращаться же, напротив, не торопилась: мне казалось, что этим двоим есть что обсудить и без лишних ушей, да и к тому же присутствие леди несколько связывает и обязывает джентльменов, даже если они утверждают обратное. Так что пусть сперва поговорят свободно, не сдерживаясь в выражениях, а уже затем перейдут к сути.

Тут-то я и вернусь.

– …да, не могу не признать ловко вы ухватили его за я… – воодушевлённо кивал Эллис, пока не заметил меня с чайником. И тут же исправился: – …за ясно видимый след вы ухватились, да. Уважаю, преклоняюсь, – добавил он и кашлянул. Впрочем, долго его смущение не продлилось: – Вовремя вы, Виржиния, у меня чашка как раз опустела. Как думаете, пара капель кофе ведь не испортят чай?

– Вас уже ничего не испортит, – ворчливо отозвался Клэр и как бы между прочим забрал у меня поднос, а затем водрузил его на стол.

– И хорошо! – согласился Эллис невозмутимо. – Знаете же, как говорят? Чистые сапоги хозяин бережёт, а грязные – хозяина берегут. И да, кстати, Виржиния, ваш чудовищный дядя сберёг нам всем очень много времени и сил! Ни за что не поверите, что он сделал. Помните того афериста, который пытался надуть Мадлен, но сам же и пострадал?

– Смутно, – призналась я, занимая своё место. – Помнится, вам пришлось отпустить его после допроса. У него ещё было такое забавное имя… Мистер Пигги?

– Твигги, – охотно подсказал Эллис. – Самюэль Твигги, немножко аферист, немножко гипнотизёр – и азартный игрок, как выяснилось.

Не понять, к чему он ведёт, было невозможно. Я обернулась к дяде, чувствуя, как догадка пляшет на кончике языка:

– Вы его подловили? – предположила я. – Этого Самюэля Твигги.

– Для начала мы сыграли партию в покер, – ответил Клэр, явно немало довольный собой. – Ничего сложного, к слову: он сам явно искал партнёра, но завсегдатаи паба не горели желанием составить ему компанию. Что вполне объяснимо – я тоже не любитель играть с человеком, который прячет у себя в рукавах по пять тузов разом. Но чего не сделаешь ради благой цели…

Рассказ получился занимательным.

Самюэль Твигги был человеком весьма примечательным. Седьмой сын седьмого сына, он рано понял, что в родной деревушке на севере Альбы ему тесновато – и, прихватив семейные сбережения, отправился искать счастья в столице. В Бромли, разумеется, юный мистер Твигги с ходу попал в скверную компанию, но оказался слишком изворотливым и беспринципным даже для местных заводил. Привитую матушкой набожность он вскоре променял на суеверность, постепенно растерял совесть и стыд… Поднабравшись опыта у мошенников всех мастей, он принялся путешествовать по городам и деревням, набивая карманы, однако неизменно возвращался в столицу. С его изворотливым умом и способностью вводить жертв в подобие транса, Самюэль Твигги давно мог бы разбогатеть и остаться почивать на лаврах, если б не два его больших порока: страсть к азартным играм и неумение вовремя остановиться.

– Он месяцами копил деньги, обирая частных людей, затем спускал всё накопленное за одну ночь, наутро каялся, обещал себе взяться за ум и отправлялся на свой беззаконный промысел, – брезгливо сообщил Клэр. – Снова и снова, по кругу. Я говорил, что молодые девицы глупы? Забудьте, любая из них – светило науки по сравнению с этим ничтожеством. И образец достоинства.

Не так давно Самюэлю Твигги сравнялось сорок лет – и он опять очутился на улице с пустыми карманами. И даже мало того, с поломанными рёбрами, ибо последние его партнёры по карточному столу без всякого понимания отнеслись к появлению лишних тузов во время партии… Совершенно потерянный, он отправился промочить горло в ближайший паб, но и там бедолагу ждал удар: хозяин отказался принимать фальшивый хайрейн и даже попытался вытолкать обманщика за порог. И вытолкал бы, без сомнения – если б не заступилась за него почтенная вдова.

– Женщина сплошь в чёрном, прячущая своё лицо за вуалью – ничего не напоминает? – выгнул Клэр брови, и меня пробрало холодком. – Она вызывалась заплатить за мистера Твигги, якобы напоминающего ей умершего брата, а в ответ попросила оказать ей небольшую услугу. Догадаетесь какую?

– Насолить Мадлен, – мрачно откликнулся Эллис. – К счастью, на сей раз даже способности этого подлеца к гипнозу не помогли.

– Какой из него гипнотизёр? Немного обаяния, много нахальства, доля актёрского мастерства – вот и весь секрет, – отмахнулся Клэр. – Финал этой истории вы знаете. Но куда интереснее мне показалось вот что. Женщина расплатилась за Твигги не рейнами или хайрейнами, а старой серебряной монетой – и не где-нибудь, а в пабе «Печальный кров».

Я едва не подскочила на месте. Ещё бы не говорило! Рассказы Лайзо о мертвецах, не гнушающихся выпивки в приметном заведении неподалёку от собора святой Люсии, до сих пор не стёрлись из памяти, более того, мне бы не составило труда повторить их слово в слово.

– Вы же не хотите сказать, что та особа… – начала было я.

– Нет, разумеется. Хоть вы-то не заражайтесь дурной суеверностью, – безжалостно отбросил мою теорию дядя, не удосужившись даже дослушать. – И мертвецов я не боюсь: они, знаете ли, исчезают с рассветом и свято блюдут договорённости. Хитрая бестия, которая не побоялась притвориться потусторонним существом и сыграть на слабостях матёрого афериста – вот что страшно, дорогая племянница. Не думаю, впрочем, что она охотилась именно за Твигги: в «Печальном крове» ошивается немало мерзавцев, а чем больше мерзостей творит человек, тем чаще он находится во власти предрассудков и суеверий, тем больше нуждается в личных маленьких ритуалах. Скажем, чтоб приманить удачу или отвадить от себя несчастье.

– Среди преступников и впрямь хватает людей мнительных или впадающих в мистику, – подтвердил Эллис. – Мне встречались убийцы, который выкалывали жертвам глаза, чтоб никто не мог увидеть их образ, запечатлённый во взгляде убитого. Или, скажем, воры, которые вместо кошеля подкладывали в суму камешек – тогда, с их точки зрения, это из воровства превращается в торговую сделку, а значит, можно будет избежать посмертных мук за грехи. Так что я ничуть не удивлён, что Самюэль Твигги принял свою «благодетельницу» за призрак – и вполне искренне решил уважить её последнюю волю.

– Так или иначе, но теперь в нашем распоряжении словесный портрет той предприимчивой особы в чёрном, – заключил Клэр и положил на стол два мятых листа бумаги. – Немного, но лучше, чем ничего. Да, со своей «заказчицей» Твигги встречался дважды. Второй раз – у заброшенного дома на другом берегу Эйвона. 

– Да уж, место выбрано со вкусом, – согласился Эллис, пробегая глазами записи. И восхитился: – Что за ужасный почерк? Думал, что я пишу хуже всех, но это… Словно яростный демон вырвался из бездны и набросился на листок бумаги.

– Это писал Джул под мою диктовку, – елейным голосом сообщил Клэр. – Кстати, он ждёт снаружи, и у него прекрасный слух.

Воцарилось неловкое молчание. И, пока оно не стало совсем уж тягостным, я попыталась заполнить его – и заодно повернуть беседу в более приятное русло, сделав комплимент дядиным способностям:

– Больше всего, право, меня в этой истории удивляет не появление якобы мёртвой незнакомки с серебряной монетой, а то, что мистер Твигги так разоткровенничался с вами. Я всегда считала, что почти любого могу разговорить, но здесь, пожалуй, оказалась бы бессильна. Не могу предположить даже, в чём секрет!

– Вероятно, в моём обаянии, перед которым никто не способен устоять, – с кислым выражением лица откликнулся Клэр. И добавил на редкость противным тоном: – Можно подумать, у этого вашего афериста вообще были шансы.

Признаюсь откровенно, мне стало смешно – настолько эти слова не вязались с дядиным обликом и манерой речи. Но Эллис, заметив, что я развеселилась, неподдельно перепугался и даже замахал руками:

– Вот только не повторяйте моей ошибки, Виржиния! Только не опять. Я-то на это попался, а вы будьте умнее!

Тут я, разумеется, не выдержала – и наконец рассмеялась.

– Разумеется, обаяние. Неотразимое обаяние, точнее.

Выражение лица у Клэра на секунду изменилось, словно бы стало шкодным, каверзным.

– Не вижу ничего смешного, – сладко-сладко заметил он, поднимаясь из-за стола. – Или вы не верите, что я могу быть очаровательным, дорогая племянница?

– Признаться честно… – начала было я – и осеклась, потому что дядя плавно, скользяще шагнул, обогнул стол – и очутился рядом со мною.

И – подцепил меня пальцами за подбородок, заставляя запрокинуть голову.

Исчезла та гаденькая, брезгливая гримаса, которая портила Клэра большую часть времени; черты лица смягчились, и только слегка нахмуренные брови придавали теперь ему серьёзности. Губы, немного масляные после пирожного, были чуть разомкнуты; на скулах появился намёк румянец.

Клэр молчал – целых полминуты, почти вечность – а потом заговорил, и его голос, обычно скрипуче-противный, сейчас звучал более томно и глубоко.

– Невинной и глупенькой девице, которая готова покраснеть из-за любой мелочи, не стоит даже пытаться вообразить, какие порочные глубины бывают скрыты в человеке… Я всего лишь сказал «порочный», моя дорогая племянница, а у вас уже щёки алые, точно розы, – он склонился ко мне чересчур низко, обдавая тёплым дыханием и слабым лимонным ароматом. И – внезапно усмехнулся, вызывая мурашки по спине: – И пока это происходит, замуж вам рано.

Тут я запоздало сообразила, что он шутит надо мною – и наконец отстранилась. Клэр, изрядно позабавленный моим замешательством, возвратился на своё место – такой же, как обычно… нет, даже более противный. В пять раз, совершенно точно!

– Я не глупенькая, не наивная и не… – начала было я возмущённо, но быстро прикусила язык, сообразив, что едва не сказала «не девица». – И не позволю смеяться над собою. Как вам не стыдно!

Но, конечно, им было не стыдно – ни хохочущему Эллису, ни Клэру, как теперь стало очевидно, начисто лишённому совести.

– А я вас предупреждал, – веселился детектив. – Из самых, так сказать, лучших побуждений.

– Оставлю без сладкого, – холодно пригрозила я. – На месяц. И Мэдди скажу, чтоб не делилась пирожными.

– Я поделюсь, – тут же испортил воспитательный эффект Клэр. – Не плачьте, мальчик мой, свою конфету вы получите.

– А вы… – обернулась я к нему, не зная, чем пригрозить. И – вспомнила, что собиралась поговорить с ним о своей матери, точнее, о её странностях. – А вы в наказание придёте на днях в «Старое гнездо» и выпьете целую чашку согревающего горячего шоколада с имбирём и перцем от Георга. И когда щёки у вас покраснеют, как у невинной девицы, так и быть, я вас прощу.

– В такую жару долго ждать не придётся, хватит и одного глотка, – жеманно произнёс Клэр, обмахиваясь ладонью. – Впрочем, благодарю за приглашение, милая племянница, непременно буду.

На том мы и закончили; записи Эллис забрал с собою, пообещав, однако, заглянуть в скорейшем времени и доложить, если появится что-то новое… Что же касается дяди, то он пребывал в отличном настроении целых два дня к ряду, из чего я сделала вывод, что мне надо чаще при нём заливаться краской.

Это, право, не так уж сложно, зато результат превосходит все ожидания.

***

Говорят, что нет ничего более постоянного, чем временное. Магда – в те времена, когда ещё работала в особняке – рассказывала, что как-то леди Милдред привезла из очередного путешествия на материк расписную фарфоровую тарелку. Это была чудовищно безвкусная вещь: по зелёной глазури, изображающей долину реки, вился синий червяк, справа и слева от которого горели небрежные мазки красного и жёлтого цвета. Сие произведение искусство носило название «На берегах Видурля», а преподнёс его глава мелкого провинциального городка, горячий поклонник искусства, который о себе говорил: «Да я и сам в некотором роде художник, ха-ха!»

Избавиться от подарка сразу было невежливо, потому в багаже она доехала аж до самого Бромли. Там леди Милдред снова подивилась на аляповатую тарелку и велела прислуге «временно» повесить её в галерее, чтобы при случае показать своей подруге, Глэдис, и посмеяться вместе. Но случай всё никак не представлялся, а потом и вовсе стало не до того…

Прошло десять лет.

Тарелка по-прежнему красовалась на виду – провисела бы даже дольше, если бы я случайно не разбила её, задев локтем, когда приехала погостить в особняке на Спэрроу-плейс.

Но если «временно» – близкий, хотя и не совсем точный синоним к слову «навсегда», то «на днях» зачастую означает «не раньше, чем через неделю, но, вероятнее, никогда».

Хотя Клэр обещал вскоре заглянуть в кофейню, я и в особняке-то его видела редко – и, как правило, мельком. Во-первых, потому что режим дня у нас не совпадал: мне приходилось вставать пораньше, дядя же зачастую полуночничал и затем пропускал завтраки. А во-вторых, Эллису показалась перспективной ниточка, ведущая к загадочной нанимательнице, и он попросил Клэра ещё немного разговорить свидетеля.

Словом, Георг впустую целую неделю готовил неуместный по жаркой погоде шоколад с имбирём и перцем… а затем наконец похолодало – и Клэр вспомнил о своём обещании.

В тот день «Старое гнездо» в буквальном смысле бурлило. Хотя я не приветствовала политические диспуты у себя в кофейне, повод выдался более чем значительный: алманский посол с домочадцами спешно выехал из страны, да и наши дипломаты, как поговаривали, тоже возвращались в Бромли.

– Это называется «вернуться для консультаций», – громким шёпотом сообщила леди Абигейл, обмахиваясь розовым веером из расписного шёлка. – Но мы ведь с вами прекрасно понимаем, что стоит за такими словами, верно?

Я не вполне понимала, однако с охотой кивнула, поддерживая разговор:

– Совершенно ничего хорошего. 

– Именно, – шумно вздохнула она. – Та гадалка-гипси, Флори, предсказала мне «волнения и хлопоты» – может, как раз со стороны Алмании их и ждать? Знаете, супруга нашего посланника приходится мне родственницей по линии Райфордов, в детстве мы были весьма дружны… Так вот, в последнем письме она намекнула, чтобы я избегала путешествий на материк по крайней мере до осени.

– Неужели? – искренне удивилась я, припомнив очень похожий совет маркиза Рокпорта. – А ведь мне тоже говорили нечто подобное… Видимо, и правда наступают беспокойные времена.

– Так или иначе, нам в эти времена предстоит жить, – замахала Абигейл веером вдвое быстрее прежнего и нахмурилась. – Ещё и мальчики забеспокоились об этом негодном Фаулере, якобы он давненько не пишет. Вот уж о ком бы я ни уронила ни слезинки! И не смотрите на меня с укором, знаю, что нехорошо так говорить, но чего уж скрывать… Наверное, уеду до осени в замок, на природу. Всё же в столице жара непереносима.

– Как и многое другое, – согласилась я. – В провинции, вдали от суеты, даже скверные новости не кажутся такими уж плохими.

– Это потому что газеты запаздывают на две недели, – добродушно хохотнула она. – И всё-таки, неужто совсем всё скверно с Алманией… Неужто и посольство закроют…

Собственно, вокруг тех же тем и крутились разговоры в кофейне – погода, слухи, дипломатический скандал. Я почти не принимала участия в обсуждениях, боясь ненароком сказать что-то лишнее, ибо все мои знания о политике имели один источник – советы и предупреждения дяди Рэйвена. Ближе к восьми вечера к холодному ветру с Эйвона прибавились далёкие грозовые раскаты, и многие гости заторопились домой, чтобы избежать непогоды.

Клэр появился на пороге аккурат с первыми каплями дождя – в лучших традициях Эллиса, изрядно вымокший, продрогший и, очевидно, голодный. Зашёл он с чёрного хода, чем немало удивил всех, включая меня.

– Кажется, дождь только начинается, где же вы успели… – начала я и оборвала себя, сообразив, что мои слова могут прозвучать грубо. – Быстрее проходите, велю Георгу сделать вам чего-нибудь согревающего.

– Да уж, окажите милость, – ворчливо откликнулся Клэр, но, судя по облегчению, отразившемуся на его лице, он был очень рад и моему беспокойству, и немудрёной заботе. – Не думайте, что весь мир ограничивается вашей кофейней, дорогая племянница, и если за окном нет дождя – его нигде нет. Отнюдь, за Эйвоном льёт по меньшей мере с обеда… Удружил же мне ваш приятель. Впрочем, я сам виноват: ведь известно, что если попытаешься помочь ближнему своему – непременно понесёшь убытки.

Я ненадолго вернулась в зал, чтобы проводить леди Абигейл, которая также засобиралась домой, а когда вернулась, то Клэр уже с комфортом устроился в «тёмной комнате» ближе к чёрному ходу – с пледом на плечах и с неприлично большой чашкой горячего шоколада в руках, издали больше напоминающей бульонницу.

– А вы не торопились, – елейно произнёс он, не давая мне даже возможности осведомиться о его самочувствии вежливости ради. – Наивнее ваших представлений о времени, пожалуй, только ваши же представления об остром и пресном. Вот это должно было стать моим, с позволения сказать, наказанием? – добавил он, поднимая чашку повыше. – Очень смешно. Я попросил мистера Белкрафта добавить туда ещё имбиря и перца.

– О, тогда надо признать, что вы гораздо выносливей Эллиса, – ответила я с улыбкой. – Ведь когда он впервые попробовал согревающий кофе по-восточному, то решил, что его отравили.

Улыбка Клэра стала приторной.

– Что ж, доля истины здесь есть: в острой пище легче скрыть яд, чем в пресной. И если вы думали, дорогая племянница, что столь грубая и неприкрытая лесть сможет меня умаслить… – он сделал многозначительную паузу, во время которой я уже успела проклясть свой чересчур длинный язык – …то вы абсолютно правы. Приятно оказаться в чём-то лучше этого наглеца, который заставил меня вымокнуть до нитки.

– Надеюсь, хотя бы с пользой? – осторожно поинтересовалась я.

Он выразительно закатил глаза.

История оказалась почти комичной – если б она была описана в книге, а не произошла с близкими мне людьми. Аферист, Сэмюэль Твигги, по каким-то загадочным причинам проникся доверием к Клэру настолько, что после нескольких задушевных разговоров за бокалом вина согласился познакомить его со своей загадочной нанимательницей, тем более что она якобы время от времени появлялась в «Печальном крове». Несколько ночей Твигги караулил её с пинтой пива, громко жалуясь всем вокруг, что якобы ему стал известен некий секрет, который несомненно оказался бы полезен «благодетельнице», да вот беда – её самой нигде не видать… Такое глупое и нарочитое представление не смогло бы обмануть и ребёнка, однако удача зачастую благоволит дуракам: таинственная незнакомка объявилась-таки и назначила новое свидание в более уединённом месте, без лишних ушей.

– Мы с Эллисом прибыли туда заблаговременно и потратили почти весь день, наблюдая за окрестностями, – досадливо поморщился Клэр. – И ничего. Нанимательница Твигги оказалась слишком осторожной – или заподозрила ловушку, но так или иначе – она не появилась. Я только зря потратил хайрейн, спаивая вином одного бездельника и нанимая кэб для другого. И время – а оно, знаете ли, бесценно. А уж сегодняшний дождь, промочивший меня насквозь, и вовсе поставил жирную точку в этой дурной пьесе: больше я добрые дела творить не собираюсь.

– Искренне сочувствую, – вздохнула я. И, не удержавшись, добавила: – Эллис наверняка тоже расстроился: ведь оборвалась очередная ниточка, которая могла бы привести к преступнице.

Клэр скривился:

– По нему так и не скажешь. Когда мы разошлись, то я вспылил и сказал ему, что не стану оплачивать для него кэб – пусть добирается на омнибусе. Так он расхохотался, как умалишённый, и воскликнул: «Ну конечно, омнибус!»

– И больше ничего?

– И больше ничего. Святые Небеса, к чему столько удивления – вы что, не знаете этого прохвоста? – яду в дядином голосе уже хватило бы, чтоб отравить Эйвон на целый день пути вниз по течению. – Обычно я бранюсь на скверно воспитанных девиц, но этот ваш детектив затмевает их всех – в руки так и просятся розги, чтоб выправить его дурные манеры.

Глядя, как он сердито постукивает пальцем по подлокотнику и поджимает губы, я едва сдержала улыбку: пожалуй, значительная часть дядиного обаяния крылась именно в отвратительном характере, который он и не думал скрывать.

– Боюсь, что розги не помогут.

– Тогда карты. Проиграет десяток-другой хайрейнов – и быстро вспомнит, как уважать старших, – едко ответил Клэр, глядя в сторону. Скулы у него немного порозовели – видимо, согревающий эффект шоколада с перцем и имбирём возымел наконец действие. – И научится делиться догадками, которые посещают его взбалмошную голову. «Омнибус»! И что это должно значить?

– Представления не имею, – с лёгким сердцем призналась я.

– А вам любопытно? – спросил он, быстро кинув на меня взгляд искоса.

– О, ну разумеется!

– Прекрасно. Будете страдать вместе со мной – не в одиночку же мучиться, право, – заключил Клэр и заглянул в свою чашку. – И ещё весьма приятно осознавать, что сейчас он, скорее всего, носится по всему Бромли под дождём, чтоб подтвердить свою догадку, а я наслаждаюсь здесь теплом, талантами вашего повара и изысканной беседой.

– Изысканной беседой? Можно ли считать, что вы вернули мне комплимент? – не удержалась я от маленькой шпильки.

– Считайте, если вам угодно.

И – готова спорить – на мгновение уголки губ у него дрогнули в намёке на улыбку.

Уже позже, закрывая кофейню и обсуждая с Мэдди планы на завтра, я подумала, что неспроста ведь Клэр, вымокший и продрогший, поехал не в особняк на Спэрроу-плейс, где мог бы излить свой яд безответному Джулу и всласть обругать Эллиса с его затеями, а сюда, в «Старое гнездо». Всё-таки некоторые вещи он мог обсудить только со мною – и это, без сомнения, тоже было комплиментом, пусть и невысказанным… А ещё – знаком доверия.

Возвращались домой мы, разумеется, вместе, ближе к полуночи. К тому времени дождь прекратился, и небо очистилось. В низинах ближе к Эйвону стелилась белёсая дымка, обвивая покосившиеся фонарные столбы – желтоватый, дрожащий свет расплывался в ней, как масляное пятно на бумаге. Однако на возвышенности от тумана не осталось и следа, а о прошедшем ливне напоминали разве что лужи на мостовой.

Ненастье летом бывает суровым, но редко длится подолгу…

Когда автомобиль отъехал от кофейни уже достаточно далеко, Мэдди вдруг всполошилась:

– Кажется, я оставила зажжённую свечу наверху, – нахмурилась она. – Или не оставила? Ох, как же так…

Меня-то это ничуть не удивило – день выдался нелёгкий, споры в кофейне так и бурлили. Я подумала, что Клэр начнёт брюзжать из-за «безответственных молодых дурочек», как всегда, однако он, умиротворённый горячим шоколадом и сердечной заботой, отнёсся к беспокойству Мэдди с пониманием:

– От маленькой свечи может быть большая беда. Но возвращаться попусту – дурная примета. Так что давайте-ка свернём вон там, чуть дальше, поднимемся немного: с холма видно кофейню.

– А если в окне и впрямь горит огонёк, так я вернусь и погашу: напрямки здесь недалеко, – добавил Лайзо. Обычно он помалкивал, но тут, пользуясь миролюбивым настроением Клэра, заговорил. – Дел-то.

На том и сошлись.

От привычного пути мы порядком отклонились, но, несмотря на поздний час, меня это не расстроило: в сон пока вовсе не тянуло. Тем более что в эту сторону я прежде не сворачивала, так что изучить окрестности и впрямь было любопытно. Вот только они оказались не особенно живописными: несколько особняков, явно нежилых или оставленных на лето, сады, огороженные низкими заборчиками, парк, разбитый на склоне… Пейзаж, днём прелестный, ночью навевал недобрые мысли. Лайзо остановил машину под большим каштаном, вышел наружу и, посмотрев вдаль, между деревьями, и впрямь разглядел кофейню – и свет в окне верхнего этажа.

– Вот дурная моя голова, – сокрушённо вздохнула Мэдди. – Что же я не поднялась проверить-то…

– Нет, напротив – ясная голова, потому что вспомнить вовремя – значит, наполовину исправить ошибку, – откликнулась я и обернулась к Лайзо: – Долго здесь идти?

– Да с четверть часа, если бегом, – откликнулся он и лукаво улыбнулся: – Вы и заскучать не успеете.

Судя по выражению лица, Клэр собирался грубо осадить его, но сообразил, что это будет лишней тратой времени – и, невероятным усилием воли, сдержался. Лайзо же, не сомневаясь и мгновения, перемахнул через чужой забор – и буквально растворился в темноте.

Сразу отчего-то стало очень тихо. Мадлен сперва сопела виновато, но через несколько минут обмякла и, похоже, задремала в тепле.

Чуть дальше, в свете фонаря, через дорогу перебежала крыса – и меня словно бы обдало ледяной волной.

«Всё ли будет в порядке? И правда, возвращаться ведь не к добру…»

– Пожалуй, и я выйду, разомну ноги, – негромко произнёс вдруг Клэр. И добавил: – Вот и туман из низин поднимается…

Он вышел из машины; некоторое время я сидела рядом с Мэдди, прислушиваясь к её размеренному дыханию, а затем тоже осторожно выбралась наружу: отчего-то захотелось вдруг заговорить с кем-то, чтобы избавиться от неприятного, суеверно-липкого волнения на пустом месте.

– Вернитесь в автомобиль, – поморщился Клэр, увидев меня рядом с собой. – И где, ради всего святого, вы научились так бесшумно ходить?

– О, весь секрет в хорошей обуви, – ответила я ему исключительно светским тоном. И добавила, уже без шуток: – Дядя, скажите, вам тоже сейчас… беспокойно?

– Помилуйте, какое беспокойство, – закатил он глаза. – В конце концов, я ведь не юная пугливая девица… Просто кости ломит в сырую погоду. Поживёте с моё – поймёте, дорогая племянница.

Стоило ли говорить, что тревога моя тут же отступила? Картинное, не слишком натуральное старческое брюзжание Клэра, чьё лицо в полумраке выглядело бессовестно молодым, и неизменные манеры… То, что прежде раздражало, стало теперь почти родным.

– Когда вы жалуетесь на возраст, это больше напоминает кокетство, чем искренние сетования. Выглядите вы куда моложе своих лет, – улыбнулась я. И, поддавшись атмосфере взаимного доверия и родственного тепла, заговорила о том, что давно хотела с ним обсудить: – Знаете, мне часто говорят, что я напротив кажусь немного старше… и что я очень похожа на отца. А на мать?

Клэр вздрогнул, как от укола спицей между лопатками.

– Не стоит упоминать о мёртвых в такие туманные ночи.

– Почему нет? – возразила я. – Только не говорите, что боитесь. Вы ведь не более суеверны, чем я. И, может, в иных обстоятельствах у меня и вовсе не получилось бы задать такой вопрос.

– Ваша правда, – неохотно признал дядя и переступил с ноги на ногу, словно от неудобства или скованности. – Что вы именно хотите узнать? Думаю, вы и без моих ответов прекрасно понимаете, что внешность полностью унаследовали от отца. А что до характера… Иногда мне представляется, что Ноэми до замужества и после – это две разные женщины.

Не то чтобы его слова прозвучали неожиданно, но я и правда не думала, что Клэр ответит так откровенно.

– И… который же характер я наследую, по-вашему?

– Валтеровский, – дёрнул он уголком рта, снова отворачиваясь. – Полно, не берите в голову. Сейчас я даже думаю, что это к счастью. В детстве Ноэми была, пожалуй, слишком хорошей девочкой – такой, знаете ли, тихоней, которых очень любят старушки в храмах, так и норовят сунуть леденец или вышитый платок. Бледная до прозрачности, худая, маленькая – впрочем, мы все такими были. Отец не особенно заботился о нашем пропитании, – ядовито добавил он. – Ноэми даже улыбалась так, словно вот-вот заплачет, хотя по-настоящему в слезах я не видел её никогда. Она не боялась ни темноты, ни историй о привидениях, ни самой смерти, кажется. Вот в этом вы и похожи, на мой взгляд, – неожиданно улыбнулся Клэр. – Да, храбростью. Именно. Но кое-что вас сильно отличает.

Он замолчал, безотчётно обхватывая себя руками, точно на зябком ветру. Я ждала продолжения, но так и не дождалась; в простых словах – «не боялась историй о привидениях» – мне виделось двойное дно.

Налетел ветер не пойми откуда – и раздул наползающее снизу полотно тумана, разрывая его, развешивая ошмётки по стволам старых каштанов и плетям одичалых роз. Раздался вдали громкий, глуховатый звук, точно кто-то уронил с подоконника на мостовую цветочный горшок, взмыли голуби с крыши где-то ниже по улице… И снова воцарилась тишина.

Воистину невыносимая.

– И какая же между нами разница? Не уподобляйтесь Эллису, дядя – договаривайте, если уж начали.

Он усмехнулся, поднимая на меня взгляд.

– Вот и ответ, моя прелестная племянница. Вы, как это принято говорить, человек действия. Леди Милдред воспитала вас под стать себе. Встречаясь с препятствием, она нисколько не смущалась; выжидала немного из вежливости, любезно дозволяя препятствию самому догадаться и отступить в сторону, а уж если оно мешкало – тем хуже для него. Вы не боитесь совершать поступки, Виржиния, и требовать ответы, в которых нуждаетесь. Моя сестрица Ноэми была другой – она молчала, улыбалась и терпела, готовая пожертвовать собой, если понадобится, – его ощутимо пробрало дрожью, однако он быстро справился с чувствами. – Хотел бы сказать, что это вина отца с его воспитанием, но увы – сестрица Руфь выросла совсем другой… Признаюсь, я сперва сопротивлялся браку Ноэми и вашего отца, считал, что они не ровня друг другу, а за неравенством неизменно следует несчастье.

В последней фразе мне почудился отчётливый намёк на мои недозволенные чувства к Лайзо, однако я сделала вид, что ничего не поняла, и задала следующий вопрос:

– И после свадьбы мама изменилась?

– О, да, – откликнулся Клэр негромко, и выражение его лица смягчилось. – Знаете, она стала больше смеяться. Пусть всего на несколько лет, пусть потом в её глазах снова поселилась та самая неизбывная печаль, словно предчувствие удара… Но я-то не сумел сделать и этого. Вероятно, я был не слишком хорошим братом.

После таких слов обычно следует утешать говорящего; однако я не знала, что сказать – всё казалось или недостаточно убедительным, или вовсе неуместным.

– Уверена, вы заботились о ней.

– …и моя забота выражалась в том, что я едва не выдал собственную младшую сестру за человека почти втрое старше её, – едко ответил Клэр. И мне подумалось вдруг, что зачастую его язвительность направлена не на собеседника, а на него самого – как сейчас. – Впрочем, тогда это казалось мне хорошей идеей. Предполагаемый жених был богат, очень заботлив, а проблемы с сердцем сулили Ноэми судьбу молодой вдовы. А вдовы у нас, как вы знаете, могут действовать по собственному усмотрению. И родной отец им не указ, в отличие от молодых девиц, которые вынуждены слушаться каждого слова… Неважно, – резко оборвал он себя. – Ваш отец появился вовремя. С ним Ноэми словно и впрямь обрела силы. Занялась верховой ездой, хотя раньше чуралась лошадей, стала меньше болеть… Научилась приказывать прислуге, а не просить, стала говорить «нет», когда не хотела соглашаться. Занялась благотворительностью, осчастливила немногих своих подружек. Даже мне пыталась дать денег, – Клэр поджал губы. – И не смотрите так. Я отказался.

С излишней поспешностью, пожалуй, я отвела глаза и покраснела, словно пойманная за чем-то непристойным. Меня не оставляла мысль, что в то время – двадцать лет назад – он воспитывал дочь почти в одиночку, ибо на прислугу средств у него не хватало. А ещё позже на него свалилась забота о Джуле – какой камердинер из пятнадцатилетнего диковатого мальчишки, такому ещё самому нужно внимание?

– О, мне другое интересно, – выдавила я из себя, уже мечтая о том, чтобы Лайзо вернулся поскорее и положил конец неловкому разговору. – Занялась благотворительностью – что это значит? Она опекала какой-нибудь приют, основала филантропическое общество или посещала выставки определённого толка, как леди Клэймор? По рассказам мне представлялось, что мою мать мало интересовало подобное.

Клэр пожал плечами:

– Что ж, во взглядах на выставки и искусство в целом вы с ней, пожалуй, сходитесь. Нет, под благотворительностью я понимал нечто иное. Мы жили… не очень богато, – эти слова явно дались ему с трудом. – И Ноэми, боюсь, в детстве водила знакомство со многими детьми из семей, к которым лично я бы её и близко не подпустил, будь моя воля. Позднее она помогла многим из тех, кого знала: кого-то устроила прислугой в хорошие дома, кому-то вручила щедрые подарки. Одну женщину, бывшую прачку, свозила на курорт, на целебные воды, хотя радикулит ей это излечить не помогло, – фыркнул вдруг Клэр, точно припомнив нечто забавное. – Впрочем, точно не скажу. Признаться, я не слишком интересовался людьми, которые тянулись к Ноэми в надежде нажиться на ней. Всё, что я мог – это держать их подальше, – добавил он желчно. – Не всегда успешно, увы.

Сердце у меня замерло.

«Вот оно. Прислуга. Старые знакомые».

– Скажите, дядя, – начала я, чувствуя, как учащается пульс, и воздух спирает в груди от волнения. – А мама не могла нанять кого-то из подруг детства, к примеру, горничной? Просто чтобы помочь?

Если Клэра и удивил мой вопрос, то виду он не подал и ответил не сразу, честно поразмыслив над ним.

– Не слышал о подобном. Хотя…

Договорить он не успел – над низеньким забором мелькнула тень, точно сам ночной сумрак сгустился и всколыхнулся, а потом перед нами бесшумно, как призрак, появился Лайзо, и по его встревоженному лицу я сразу поняла, что не всё прошло гладко.

– Только не говорите, что из-за свечи уже успел разгореться пожар, – вырвалось у меня.

– Не в огне дело, – ответил Лайзо рассеянно, глядя на собственный сомкнутый кулак. – А в том, что пламя в ночи привлекает мотыльков. И один слегка опалил крылышко.

С этими словами он разжал пальцы.

На его ладони лежал обрывок чёрного муарового шёлка.

Не рассуждая, почти что неосознанно я обернулась к автомобилю, где безмятежно дремала Мэдди. Меня пробрало холодом, точно сырой ветер просочился прямо сквозь платье: выходит, что за «Старым гнездом» следили, ждали, пока она останется в одиночестве, беззащитная! Это уже нельзя было оставить без внимания, понадеявшись на то, что однажды недоброжелателю наскучит делать пакости, и он успокоится. Эллис оказался совершенно прав, прав с самого начала: неизвестный злодей намеревался не просто омрачить радость от приближающейся свадьбы, а буквально растоптать, уничтожив самое дорогое; нанести удар в уязвимое место, вероломно, безжалостно и…

– Тс-с, тише. Всё в порядке пока, ну же, спокойно.

…сперва я услышала оклик – уверенный, пусть и негромкий, так разговаривают с встревоженными лошадьми; затем ощутила прикосновение к своей руке – тепло чужих пальцев обжигало даже сквозь перчатку; медленно выдохнула, безотчётно расслабляясь… И лишь затем осознала, что это Лайзо остановил меня – и успокоил не словами даже, а звуком своего голоса.

«И когда он успел стать для меня таким родным?» – пронеслось в голове.

Следующая мысль, далеко не такая умиротворяющая, относилась к Клэру: не обойдётся ли слишком дорого Лайзо его фамильярность? Но, видимо, выражение моего лица несколько секунд назад произвело достаточно сильное впечатление, чтобы дядя закрыл глаза на некоторые вольности.

– И куда вы собрались бежать, дорогая племянница? – сварливо поинтересовался он, окидывая меня цепким взглядом. – Не сомневаюсь, что в ваших силах проломить череп любому обидчику мисс Рич, однако прямо сейчас она в спасении не нуждается. Лучше продемонстрируйте мне свою пресловутую способность к здравым рассуждениям… А от вас, молодой человек, я всё ещё жду подробностей. И терпение моё не бесконечно.

Прежде чем ответить, Лайзо сделал осторожный шаг в сторону от меня – и вытянулся, как офицер на параде, к вящему дядиному удовольствию.

– Подробностей-то особо и нет, – произнёс он, как показалось, с некоторой досадой. – Я торопился вернуться и срезал путь по-своему, по кры… – оглянувшись на Клэра, он кашлянул и поправился: – Через сад. И очутился не у главного крыльца, а аккурат у чёрного хода. Издали ещё увидал, что кто-то там копошится, ближе подхожу – вижу человека у двери. Ну, думаю, грабителя нелёгкая принесла. Думал поздороваться, спугнуть – а человек-то взял и из-под локтя в меня пальнул из револьвера. Но промахнулся – видать, святой Кир уберёг. Ну, а я-то не святой, достал нож из-за пояса да и кинул.

– И как, попали в цель? – поинтересовался Клэр, ничуть не удивлённый.

Лайзо цокнул языком.

– Целил в плечо, а угодил в рукав. Крови на лезвии осталось самую малость, а вот клок ткани оторвался порядочный. Смотрю, опять дуло виднеется из-под плаща, отшатнулся за угол, слышу – каблуки стучат. Следом ринулся, но упустил: по улице дальше кэб проехал, так злодей то ли на подножку к нему вскочил, то ли в тени затаился. Я свечу в кофейне погасил, дверь запер хорошенько и поспешил к вам: всяко он назад не вернётся, а тут я нужнее.

– Не «он», а «она», – не задумываясь, исправила его я. – Из такой ткани шьют траурные платья, и не самые дешёвые.

На секунду воцарилась тишина, затем у Клэра вырвался вздох, больше похожий на очень тщательно задавленное ругательство:

– Значит, это она. Та самая. Поздравляю вас, молодой человек, вы упустили главное действующее лицо развернувшейся в последний месяц мистической драмы. Парапсихической, как сказала бы одна наша общая знакомая, – поморщился он. – Единственное, что вас оправдывает – револьвер у противницы. Печальный опыт показывает, увы, что как бы хорошо вы ни владели клинком, выстрел в упор сводит на нет всё мастерство. И даже заступничество святых не всегда спасает.

– И даже булавка над сердцем, – еле слышно пробормотал Лайзо, соглашаясь. Тряхнул досадливо головой и продолжил уже громче: – У такой лихой дамы, глядишь, свои покровители есть, не святые. Ловкая, как циркачка; знает, с какой стороны за оружие браться; от погони в переулках, видать, скрывалась не раз, ноги её сами несут, куда надо. И деньги водятся, как Ви… леди Виржиния сказала. Редкая птица.

Клэр опустил ресницы, глядя немного в сторону – так, словно погрузился в воспоминания.

– Если что-то редко встречается, это не значит, что оно не существует вовсе, – наконец произнёс он, слегка нахмурив брови. – Мне доводилось столкнуться с женщиной, подходящей под такое описание. Её звали А-Лин, ту чужестранку. Ловкости и силы ей было не занимать и на шестом десятке; поговаривали, что однажды она сплясала на узком парапете с тяжёлыми стальными веерами чжанский танец, а в другой раз – единственным ударом убила на месте нерасторопного слугу, который принёс ей не тот табак. Тогда, двадцать лет назад, она представлялась мне яростным духом, заточённым в слишком маленький сосуд: статная женщина со смуглой кожей, похожей на мятый пергамент, облачённая в кровавые шелка… Женщина, стоявшая на пороге принадлежавшего ей опийного притона – в дыму, пронизанном светом красных фонарей. Под её началом служила орда головорезов, и ни один не смел даже взгляд на неё поднять.

Когда Клэр договорил, стало очень тихо.

Конечно, я всегда знала, что его жизнь была очень насыщенной, а до моих ушей не долетело и тысячной части занимательной, без сомнений, биографии, однако этот рассказ поразил меня до глубины души.

…так где же и у кого учился играть в карты мой дядя? Как он заполучил свою невероятную удачу?

Пожалуй, сейчас он мне казался фигурой не менее сильной, чем леди Милдред – но по-своему.

– И что с ней стало? С той чжанкой? – спросила я.

Дядя пожал плечами.

– То, что происходит с каждым, кто переходит дорогу Особой службе. Блистательная А-Лин имела неосторожность допустить в свой притон одного… господина весьма благородного происхождения, скажем так. И неосторожно напомнила ему об этом, попросив небольшое вознаграждение за свою забывчивость. Человек, который в то время возглавлял Особую службу, не отличался снисходительностью. Притон за ночь сравняли с землёй, свирепых головорезов истребили. Что же до А-Лин, то её показательно отправили на виселицу. Я сам не присутствовал на казни, но те, кто там побывал, говорили, что бесстрашную прежде женщину стало не узнать: так разбитая статуэтка отличается от целой.

В горле у меня пересохло.

Двадцать лет назад Особую службу возглавлял мой отец. И, хотя рассказ об А-Лин не имел отношения к нынешним событиям, он взволновал меня едва ли не больше, чем попытка загадочной незнакомки проникнуть в «Старое гнездо».

– Получается, что женщина, которая охотится за Мадлен, также явилась с тёмной стороны Бромли, – услышала я, точно со стороны, свой голос, чересчур спокойный для обуревавших меня чувств.

– Сила, богатство, преступное прошлое, – скучно перечислил Клэр, загибая пальцы. – Полагаю, если вашему приятелю-детективу хорошенько покопаться в памяти, то сразу отыщутся подозреваемые. И вряд ли много. Этот человек, конечно, совершенно невыносим, но даже он не мог насолить сразу двум особам, подходящим под такое описание… или трём.

– Или четырём, учитывая, что лет десять назад он был ещё более невыносимым, – невинно добавил Лайзо.

– Словом, вряд ли больше пяти, – заключила я. И добавила нехотя: – Боюсь, мне придётся обременить маркиза Рокпорта ещё одной просьбой, но та женщина кажется достаточно безрассудной, чтобы снова пробраться в кофейню.

– Лишняя охрана не помешает, – согласился Клэр. – Впрочем, надеюсь, что этой «редкой птичке» сегодня подрезали крылышки достаточно сильно, чтобы привить некоторое количество рассудительности. А теперь нам следует вернуться в автомобиль и поскорее отправиться домой: с возрастом я стал чувствительней к сквознякам. Особенно по ночам. Особенно после того, как поблизости кто-нибудь приметит злодейку с револьвером.

До особняка мы добрались без приключений. Мадлен, и не подозревая, какие страсти кипели вокруг, спокойно проспала до самого конца, а проснувшись, первым делом спросила про свечу. Утаивать подробности я не собиралась, но и пускаться в долгие объяснения посреди ночи – тоже, так что рассказ пришлось отложить на утро и ответить коротко, что худшего удалось избежать.

– Подробнее расскажу завтра в кофейне, – посулила я, подумав, что стоит пригласить и Эллиса присоединиться к разговору.

Мэдди такое обещание вполне устроило.

Уже в холле Клэр неожиданно остановил меня:

– Нашу замечательную беседу о делах семейных тогда прервали весьма неприятным образом, но мне бы не хотелось оставлять ваш вопрос без ответа. Признаться, когда вы поинтересовались, не брала ли себе Ноэми подругу детства в горничные, я вспомнил одну невезучую особу. Но затем понял, что она никак не могла стать служанкой, потому что уехала из Бромли.

– А как её звали? – уточнила я на всякий случай.

После острых переживаний накатила непреодолимая сонливость; глаза буквально слипались, и всё казалось далёким, неважным… Особенно если речь шла о событиях далёкого прошлого.

– Имя её я запамятовал, – признался Клэр, передёрнув плечами. – Но точно знаю, что в самой ранней юности она зарабатывала себе на жизнь плетением альбийских кружев, а потом крайне неудачно вышла замуж. Супруг то ли бил её, то ли пьянствовал, и в итоге она сбежала к родне в Альбу… Такие слухи ходили по округе. Впрочем, говорили также, что эта бедняжка обращалась за помощью к Ноэми – но кто тогда не пытался воспользоваться её добротой и новообретённым богатством?

Дядя, очевидно, тёплых чувств ни к кому из просителей не питал – и неудивительно. Поблагодарив его за ответ, я пожелала спокойной ночи и отправилась наверх, предвкушая отдых перед весьма и весьма насыщенным днём. Приснилась мне женщина, запутавшаяся в белом кружеве, как в паутине – тревожное видение, подробности которого стёрлись из памяти, стоило лишь открыть глаза. 

За ночь изрядно похолодало, и Бромли накрыло густым, плотным, удушливым туманом.

– Словно осень посреди лета пришла, – вздохнула Мэдди, зябко ёжась, хотя в «Старом гнезде» было отнюдь не холодно, особенно рядом с растопленной плитой, где Мирей выпекал новую порцию бисквита. – Сонно так.

Выглядела она сейчас поникшей и, кажется, даже ступала тяжелее, а не порхала по залу, как обычно, беспечной бабочкой. Рассказ о том, как в кофейню едва не проникла подозрительная особа в чёрном, произвёл на неё гнетущее впечатление: похоже, что Мэдди боялась не столько сама пострадать, сколько подвести меня.

С одной стороны, мне хотелось её утешить; с другой – я боялась лишний раз напомнить о неприятном происшествии и усугубить хандру, а потому каждый раз проглатывала уже заготовленные ответы и говорила что-то легковесное, почти бессмысленное. И теперь тоже:

– До осени ещё два месяца, погода не раз успеет перемениться. Будет так тепло, что мы, право, успеем соскучиться по прохладе!

– О-ла-ла, звучит как обещание! – откликнулся Мирей, который услышал только последнюю фразу. Лицо у него раскраснелось от жара плиты, а на висках выступила испарина. – Как много бисквита получилось, мон ами! Видимо, ждать сегодня в гости вашего друга с хорошим аппетитом, не иначе.

И он оказался прав.

За Эллисом я собиралась послать ближе к вечеру, однако детектив приехал сам, аккурат после обеда – неожиданно хорошо одетый, тщательно причёсанный, даже с шейным платком. В ответ на выразительные переглядывания Георга и Мирея, он ухмыльнулся разбойно и громким шёпотом сообщил:

– Скажу по секрету: я нынче ещё и не голоден. К Хоупсону сегодня приезжал какой-то военный чин. Уж не знаю, о чём они говорили, но запах дорогих сигар стоял на всё Управление. Ну, и меня заранее предупредили, чтоб я на человека был похож – мол, позовут отчитаться об одном деликатном деле, когда нашли в казармах повешенного офицера… Повесившегося, как выяснилось. Работы-то было на пять минут, зато удалось отведать сэндвичей, паштета и фруктов – ну, а потом меня выставили за дверь. Не больно-то обидно, я не любитель чужой табак нюхать, – подмигнул он.

Я невольно улыбнулась:

– Вижу, у вас сегодня хорошее настроение.

– Ещё бы! – горячо подтвердил Эллис. – Ведь я наконец-то нащупал ниточку, ведущую к нашей преступнице!

И с этими словами он расстелил на столе между бисквитами и кофейными чашками потрёпанную карту Бромли.

Я хотела было возмутиться, что грязные бумаги не должны соседствовать с пищей. Но, во-первых, выпечка всё ещё остывала в форме, источая ароматы корицы и слив, потому на самом-то деле ей ничего не грозило… А во-вторых, мне было слишком любопытно, к каким выводам он успел прийти.

– О, как интересно! – тут же загорелся Мирей, наскоро обтирая руки о фартук. – Вы позволите взглянуть?

– Не на что пока смотреть, – весело ответил детектив и, запустив руку в миску со сливовыми косточками, оставшимися от готовки, щедро раскидал их по карте. – А вот сейчас можно.

Из-за его действий, напоминавших немудрёное, будничное колдовство, меня возникло ощущение, что вот-вот откроется некая мистическая тайна; захотелось даже обернуться и убедиться, что поблизости нет посторонних, хотя я и без того это знала. Все мы, не сговариваясь, сгрудились у карты – Георг, Мирей, Мэдди и я; будь рядом Лайзо, уверена, подошёл бы и он.

В полной тишине прошла целая минута. Некоторые косточки уже совсем высохли; другие, с частичками розовато-золотистой сливовой мякоти, выразительно блестели.

И те, и другие хранили молчание.

– Итак? – первым потерял терпение Георг. – Гостей у нас сегодня немного, однако это не значит, что я стану весь день тратить на разгадывание ваших ребусов.

– А что, идей нет? – улыбка Эллиса стала лукавой. – Совсем никаких? Ни одной?

Мэдди нахмурилась; Рене Мирей явно заскучал и мысленно улетел уже где-то очень далеко, судя по мечтательному выражению лица. А вот я, взглянув ещё раз на расположение косточек, неожиданно вспомнила недавний рассказ Клэра – и осторожно предположила:

– Омнибус?

Эллис расцвёл.

– Именно! – подтвердил он с нескрываемым удовольствием. – Точнее, автомобиль-омнибус. Он следует и мимо той части рынка, где неизвестная в чёрном толкнула Мэдди, и мимо «Печального крова», а затем проезжает недалеко от тех мест, где нанимательница назначала встречу тому мошеннику, Твигги. И, если чутьё меня не подводит, живёт она тоже где-то неподалёку от этого маршрута. Я бы ставил на окрестности рынка, – и детектив размашисто очертил квартал вокруг сливовой косточки. – На Мэдди она там наткнулась случайно, действовала в порыве чувств. А затем, сообразив, что оказалась в центре нежелательного внимания, по привычке запрыгнула на подножку проезжающего омнибуса. Вот только корзины для фруктов у неё не было, – нахмурился он. – Если она пришла на рынок по своим делам, что же собиралась купить?

Паб «Печальный кров»; чёрное траурное платье; прилавки, заваленные свежей зеленью, ранними яблоками, лесными ягодами, ароматическими травами и прочей роскошью, приятной для зрения и обоняния, ибо в эту часть рынка ходили не за насущной пищей, а прогулки ради, и не измотанные служанки, а бездельные, состоятельные горожанки…

Головоломка внезапно сложилась.

– Цветы, – произнесла я. И повторила чуть громче: – В то утро она приехала, чтобы купить цветов, а затем отвезти их на кладбище Грин-Ив. Эллис, кого вы отобрали у этой страшной женщины, что она до сих пор ненавидит вас – и помнит о том, кого потеряла?

На мгновение утратив над собой контроль, он нахмурился, и между бровей у него залегла глубокая, горькая складка; но почти сразу же печать скорби исчезла.

– Таких, увы, немало, – ответил он с деланой беспечностью. – У меня-то кладбище за плечами побольше, чем у иного сельского врача-коновала. Но все по-настоящему страшные мои враги, к счастью, либо на виселицу отправились, либо томятся глубоко в темнице. Кроме разве что… да нет, десять лет уже прошло, – оборвал он сам себя, отчего-то быстро взглянув на Мэдди, и неловко свернул карту, роняя сливовые косточки на пол. – Чем гадать по кофейной гуще, давайте-ка лучше взглянем на настоящие улики. Я ведь не только маршрут омнибуса собирался вам показать. Помните ту пачку писем, которая пришла в редакцию, к ла Рону? Вы ещё передали мне их в большой коробке.

– Как не помнить, – кивнула я. Замешательство детектива не прошло мимо меня, однако он явно не хотел обсуждать ничего в такой большой компании, потому правильней было сделать вид, что я ничего не заметила. – Только не говорите, что вы их все прочитали.

Эллис усмехнулся:

– И даже не без удовольствия. То, что Мадлен – ангел, спустившийся с Небес, дабы осветить эту грешную землю, я знал и раньше, а вот о бездне достоинств, сокрытых во мне самом, даже и не подозревал, пока сентиментальные дамы не раскрыли мои слепые глаза для правды. О, это славословие, о, пожелания счастья! Как они греют душу – ну, и тело тоже, если использовать их по назначению, то есть для растопки… Шучу, шучу, я не настолько беспечен, чтобы сжигать улики, – подмигнул он мне. – Тем более что глаза этих дам, даже увлажнённые слезами умиления, остаются удивительно зоркими. А одна из них, миссис Бертран, оказалась не только очень наблюдательной, но и мнительной – на счастье всем нам. А теперь послушайте, что она написала.

И с этими словами Эллис, как фокусник, извлёк из-за пазухи свёрнутое в трубку послание.

Бромли, вторник, … июня

Дорогая мисс Рич, мистер Норманн!

Надеюсь, Вы простите мне это письмо, ибо к бумаге и перу я прикасаюсь не из гордыни и тщеславия, а только из-за тревоги за Ваше благополучие. Чудная, прелестная история Вашей любви глубоко поселилась в моём сердце и не позволяет следовать правилам и законам, препятствующим откровенно говорить; она же внушает мне смелость поведать неприглядную и таинственную историю, участницей которой мне довелось стать.

Поверьте, это не просто учтивые слова: я действительно желаю вам счастья всей душою, ибо само существование таких людей, как Вы, есть свет, и радость, и обещание того, что горести жизни не напрасны, а Высшая Справедливость существует!

Но довольно отступлений.

Статья в «Бромлинских сплетнях», столь трогательно обрисовавшая и Ваше знакомство, и преданность друг другу, выдержавшую беспощадные удары молота Судьбы, произвела на меня глубочайшее впечатление. Преисполнившись волнения, я не могла ни есть, ни спать. Но в то же время ни самые священные устремления, живущие в человеческом сердце, ни самые пагубные страсти не могли подтолкнуть меня к тому, чтобы нарушить Ваш покой, ибо, как я полагала, многие докучали Вам в те дни любопытством. В смятении я отправилась в храм, дабы успокоить себя молитвами, и некий святой отец утешил меня, сказав, что не будет вреда, если взглянуть на кофейню, не приближаясь к ней, а будет только польза. По секрету он сообщил, что и сам поступает так – благословляет издали, дабы не смущать своим присутствием влюблённых.

Так, вооружившись лишь добрыми намерениями, я взяла служанку и направилась к «Старому гнезду».

Считаю своим долгом заметить, что многие в тот день, вероятно, решили поступить так же. Некоторые приехали целой семьёй, включая крошек-детишек, которым, без сомнения, не повредит увидеть пример Ваших чистых и искренних чувств, с честью переживших все испытания. Остановившись на благопристойном расстоянии, я приготовилась ждать, сколько потребуется, дабы издали увидеть Вас и в том обрести успокоение. И вскоре среди многих, подобных мне, я увидела некую статную даму, облачённую в траур; никакая прислуга не сопровождала её, однако платье, пошитое у мадам Оноре, выдавало хороший достаток и безупречный вкус. Так как мне тоже случилось пережить пять лет назад тяжёлую утрату – возлюбленный мой супруг первым отправился на Небеса, оставив меня влачить горькую долю вдовы – я испытала к незнакомке известную симпатию и отважилась приблизиться.

Она показала себя любезной и учтивой собеседницей; мы коротали время за необременительным разговором, когда я, не в силах больше скрывать волнение, начала молиться за Вас и Ваше счастье, дабы Вам не пришлось никогда пережить такую же утрату, как мне. В тот же миг собеседница моя решительно переменилось; если до сих пор за вуалью скрывалось кроткое существо, то внезапно оно обратилось в демона.

«Небеса не слышат нас, – сказала незнакомка. – А если бы и слышали, я бы молилась вот о чём: пусть этот человек с каменным сердцем окажется на виселице, а перед тем увидит, как подвесят его никчёмную подружку! Тот, кто забыл о верности, не заслуживает милосердия!»

Тут мне сделалось дурно; когда служанка привела меня в чувство при помощи нюхательных солей, незнакомки и след простыл.

Этот случай долго не выходил у меня из головы, и чем дальше, тем более зловещим он представлялся. Я пыталась себя убедить, что негоже осуждать людей, не зная обстоятельств их жизни: одним горести внушают смирение, а других озлобляют. И надо же было в миг сомнения снова встретить того священника с курительной трубкой! Набравшись смелости, я спросила у него совета, и он ответил, что-де нет ничего дурного в том, чтобы поведать правду, даже если правда эта может омрачить Вашу радость и обеспокоить Вас.

Засим заканчиваю сбивчивое сие повествование и возобновляю уверения в том, что всем сердцем радуюсь за Вас и желаю Вам счастья.

Жозефина К. Бертран,

вдова

Дочитав, Эллис вновь свернул письмо и убрал его, а затем обвёл нас торжествующим взглядом:

– Вот видите, сколько пользы? Сентиментальность одной вдовы позволила нам заполучить зацепку… И кстати, уж коли об этом зашла речь: кто такая эта «мадам Оноре» и можно ли будет устроить с ней встречу?

Признаться, если бы я несколько лет подряд не сопровождала бы леди Милдред во время каждого её выхода в свет, то и для меня имя прозвучало бы совершенно незнакомо. Ибо прогремело оно даже не при моих родителях, а гораздо, гораздо раньше – почти полвека тому назад. Впрочем, его изредка можно было услышать и сейчас: например, из уст леди Клампси, сетующей, что нынче талантливой модистки не сыскать и днём с огнём, а шьют по большей части варварски, без изящества, а то и вовсе – вульгарно, не примите на свой счёт, милочка…

Стоило только вспомнить, и знакомый, осипший от старости голос точно наяву произнёс эти слова.

– Речь, полагаю, идёт о мисс Жюли Оноре, модистке, – пояснила я, с трудом удержавшись от мечтательной улыбки. – «Мадам» значилось на её вывеске, написанной по-марсовийски, ибо родом мисс Оноре из тех краёв. Ей теперь, пожалуй, уже лет семьдесят, заказов она давно не берёт… Точнее, берёт, но у немногих счастливиц, которых, скорее, можно назвать её старинными приятельницами, чем заказчицами. Да и немногие в Бромли знают о ней: всё же любая слава утихает рано или поздно, даже самая громкая. 

Слушая объяснение, Эллис неосознанно подался ко мне, и это изрядно польстило самолюбию: нечасто случалось рассказать детективу то, о чём он ещё не знал.

– О, моя соплеменница! – шумно обрадовался Рене Мирей. – И чем же она была знаменита, позвольте узнать? Смелыми фасонами? Скандальной личной жизнью?

– Происхождением, – ответила я, немного развеселившись: ни одно предположение повара не попало в цель. – Жюли Оноре ведёт свой род от прославленной Розамунды Оноре, прозванной «Министром Моды» за то влияние, которое она имела в стране. В её салон «Величие» стремились попасть любой ценой, случалось, что приезжали из Алмании, Романии и даже Аксонии! Увы, то, что помогло «Министру Моды» вознестись, и стало в итоге причиной её падения. Я говорю о коронованной покровительнице мадам Оноре – о королеве Аннет…

– А, Аннет Безголовая! – понятливо кивнул Эллис. – Та самая, которой это прозвище дали дважды: сперва за неразумное правление, а затем – на эшафоте, посмертно. Да, любая слава проходит… И как, говорите, попасть к правнучке королевской модистки?

Тут, признаться, я замешкалась. Леди Клампси упоминала о том, что гостей Жюли Оноре не принимает, не делая исключений почти ни для кого. С неё бы сталось отказаться беседовать с безродным детективом из чистого упрямства.

Но отказала бы она графине?

– Возможности есть разные, – осторожно начала я. – Если вы не желаете воспользоваться авторитетом Управления спокойствия…

– Помилуйте, Виржиния! – Эллис закатил глаза, беспардонно перебивая меня. – Какой авторитет у «гусей»? Я мог бы, конечно, силой взломать дверь, но пока эта мадам Оноре не обвиняется в жестоких убийствах, предположим, детей-сироток или в расхищении государственной казны, меня за такой ход не похвалят. Настолько не похвалят, что следующее дело я поеду расследовать в такую глушь, куда даже птицы не летают.

– …то я могу воспользоваться своим авторитетом. Точнее, позаимствовать его у леди Милдред, – закончила я фразу. – Кажется, она заказывала наряды у Жюли Оноре – но кто полвека назад этого не делал! Я справлюсь об этом у леди Клампси для надёжности и уточню заодно некоторые детали. А затем напишу мисс Оноре… к примеру, что я нашла конверт, адресованный ей, среди писем леди Милдред. Положу туда немного денег или, скажем, какую-нибудь безделушку – исключительно для отвода глаз. И – попрошу о встрече. Если в мисс Оноре осталось хоть немного любопытства, она мне не откажет.

– Чудесно! – просиял Эллис. И – засуетился, явно собираясь улизнуть: – Тогда жду от вас хороших новостей, а пока…

– А пока присядьте в зале, за ширмой, как обычно, – кивнула я ему, тоном намекая, что не потерплю возражений. – Обсудим наши планы немного подробнее. Мистер Белкрафт, могу я рассчитывать на чашку кофе? Кстати, и бисквит, мистер Мирей, выглядит сегодня очень привлекательно.

Что в «Старом гнезде» умели делать хорошо, так это понимать иносказания – и те, кто работал здесь давно, и новички. И минуты не прошло, как каждый занялся своим делом; Эллиса в зал Мадлен отвела лично, чтоб не сбежал по дороге. Он, впрочем, и не пытался сопротивляться, хотя и выглядел немного озадаченным. И – раздосадованным, точно сердце его уже предчувствовало неудобные вопросы.

И не зря.

– Нас не услышат, в зале довольно шумно, – предупредила я, занимая место напротив; передо мной стояла крошечная чашка крепкого, горячего кофе и лежал на тарелке свежий бисквит, источая головокружительные ароматы. И перед Эллисом – тоже. Детектив нет-нет, да и косился на еду, не торопясь, однако, к ней прикасаться. – Так что можете говорить откровенно. Что за смертельно опасную особу вы разозлили десять лет назад – и почему считаете, что она не может отомстить вам сейчас?

Он помрачнел настолько, что его кофе, кажется, вот-вот мог покрыться корочкой льда.

– Слишком много времени прошло. Если бы она захотела, то у неё было бы множество шансов расправиться со мною и раньше. Так что… Но кого я обманываю, – Эллис махнул рукой, затем напряжённо сцепил пальцы в замок и посмотрел на меня исподлобья. – Прошу вас об одном, Виржиния: пока мои подозрения не подтвердятся – молчите. И ни одного слова Мадлен, заклинаю вас.

По спине у меня пробежал холодок, словно между нами вдруг оказалась разверстая могила.

– Обещаю.

– Помните, я говорил мне, что давным-давно вынужден был отправить на виселицу собственную невесту? – тихо спросил Эллис. И, дождавшись моего кивка, продолжил: – Я думаю… я думаю, что это её мать.

На мгновение показалось, что в кофейне стало очень тихо, только стёкла в окнах будто бы задребезжали. В глазах поплыли золотые пятна; я моргнула – и зрение прояснилось, а затем и слух начал возвращаться.

Дурнота отступила так же быстро, как и накатила. Чтобы скрыть волнение, я сделала маленький глоток кофе, ощущая горечь всем своим существом, и лишь затем произнесла:

– Полагаю, если она жива, то должна быть уже в преклонном возрасте.

Эллис зашевелил губами, беззвучно подсчитывая.

– Сорок семь лет. И она совершенно точно жива – два года назад была, по крайней мере. Мы мельком столкнулись в весьма печальном месте – к обоюдному неудовольствию, – усмехнулся он, отмирая наконец. – О другой женщине я сказал бы, что это дама почтенных лет, но не о Бромлинской Гадюке. Чтобы получить представление о её характере и силе воли, вообразите себе… да хотя бы вашего Клэра, только не в брюках, а в юбке.

– Молитесь Небесам, чтобы дядя никогда не узнал о таком сравнении.

– Что вы, тут нечего бояться, Виржиния, он в любом случае сохранит мне жизнь – я проиграл ему слишком много денег, – мрачно пошутил детектив. – Чего не скажешь о Бромлинской Гадюке… Нет, никак не могу собраться с мыслями и понять, с чего же начинать. Скажите, а завтра с утра вы свободны? – неожиданно спросил он. – Около восьми. Вы, и всё-таки Мадлен, ей надо знать; наверное, ещё Клэр, раз уж я втянул его в это гиблое дело… А, и Лайзо, разумеется, должен же кто-то отвезти нас на автомобиле!

– Куда? – механически откликнулась я, соображая, что освободить первую половину дня совсем не сложно, только дядя вряд ли будет рад проснуться в такую рань. 

– К одной могиле. Я должен вас кое с кем познакомить… – Эллис осёкся. – То есть кое-что показать. Что-то я крайне рассеян нынче, заговариваюсь, – принуждённо расхохотался он и резко встал с места. – Словом, завтра буду у дверей вашего особняка в назначенное время. И… и вы сможете раздобыть белые ирисы?

Он выглядел таким потерянным, что я имела право ответить только одно:

– Да, разумеется. Можете на меня положиться.

Клэр без восторга отнёсся к предложению вместо крепкого, здорового утреннего сна проехаться до кладбища – без восторга, однако и без яростного сопротивления тоже. Скривился, пробормотал что-то вроде «не стоит ждать ничего хорошего от паршивой овцы», а затем отправился спать – и это за добрый час до полуночи, в детское время. Я тоже легла пораньше, но сон ко мне не шёл; зыбкое, тревожное забытьё то накатывало, то отступало, словно холодные волны на берегу моря. Ночь тянулась и тянулась до бесконечности, а затем внезапно закончилась. Отзвонили в глубине особняка часы – шесть ударов; кто-то настойчиво постучал в двери, но не у главного крыльца, а с чёрного хода, для слуг…

«Ах, наверное, это доставили цветы из оранжерей Аустера», – подумала я и проснулась окончательно.

Голова была тяжёлая, точно залитая свинцом; за окном сияло солнце, издевательски яркое.

Внизу действительно обнаружилась корзина белых ирисов – хрупких цветов почти без запаха, похожих на мираж. Её оставили в голубой гостиной, как я и велела накануне вечером. А рядом – вот уж чего никак нельзя было ожидать – в задумчивости стоял Клэр, оглаживая кончиками пальцев никнущие лепестки.

– Словно крылья ночных мотыльков. Омерзительно, – пробормотал он себе под нос, но тут заметил меня и добавил громче, нарочито неприятным голосом: – Говорят, что это цветок печали. Раньше его, как и многие другие редкости с востока, выращивали монахи. Но для подношений в церкви ирисы не годятся – вянут слишком быстро. Бесполезная трата усилий! Лучше положить к алтарю что-нибудь более прочное.

– О, в таком случае могу предложить вам подходящий вариант, дядя, – откликнулась я, не размышляя – пикировки с ним уже давно вошли в привычку. – Весной за особняком мальчики закопали несколько семечек подсолнуха. Теперь там вымахали настоящие гиганты – стебли с детское запястье толщиной, цветы как блюдо. Лиам пытался было срезать один подсолнух, однако нож отскочил. А жаль – весомое бы получилось подношение.

– Непременно воспользуюсь вашим советом, дорогая племянница, – елейным голосом произнёс Клэр. – Отдам Джулу новое поручение, как только он справится с предыдущим – раздобыть кэб с утра пораньше. Ибо в один автомобиль мы при всём желании не поместимся, о чём вы вчера, разумеется, не подумали, когда соглашались на предложение своего вздорного детектива.

Остатки сна уже улетучились; словесная дуэль бодрила не хуже чашки крепкого кофе.

– Иногда следует не думать, а действовать; боюсь, вчера был именно такой случай, – с напыщенно-философскими интонациями ответила я, и, пока дядя отвлёкся на этот обманный финт, нанесла удар в незащищённое место: – И признайтесь уже, ирисы не нравятся вам лишь потому, что они означают что-то плохое для Эллиса. Вы ведь тоже беспокоитесь о нём, верно?

– Да, – коротко признался Клэр, настолько ошарашив меня искренностью, без сарказма и манерных ужимок, что я остолбенела и не нашлась, что ответить. Он заметил это и усмехнулся: – Что ж, кажется, в схватке победа за мной, так? Запомните, милая племянница: вдруг открывшаяся уязвимость противника может обезоружить вас, а не его. И что-то у меня аппетит разыгрался; надеюсь, завтрак подадут вовремя.

Признаться, за утренней трапезой и суетливыми сборами я едва не забыла о нашей небольшой пикировке – и весьма удивилась, когда дядя и впрямь вышел к автомобилю с крупным ярко-жёлтым подсолнухом на жёстком, жилистом стебле, срезанном наискосок одним точным ударом. А вот Эллис, поджидавший нас у крыльца вместе с Лайзо, ничуть не удивился.

– А, цветок святой Люсии! – кивнул он. – Ну что же, логично, мы же на кладбище Грин-Ив едем… Надеюсь, дождь не польёт, а то что-то ветер сыроват, да и тучи вон виднеются.

«Грин-Ив».

Меня пробрало холодком. Конечно, с самого начала было ясно, что мы направимся именно туда… Однако только сейчас удалось осознать в полной мере, что там же расположен и фамильный склеп Валтеров, а значит, и место последнего упокоения леди Милдред. Где в прошлый раз ждала Абени; где открылись многие и многие страшные тайны моей семьи…

«Интересно, а Лайзо тоже чувствует нечто подобное?»

Я скосила на него взгляд из-под полей шляпки. Но, похоже, он никаких пугающих знаков судьбы здесь не видел и нисколько не беспокоился. А вот кто явно волновался, так это Эллис, который болтал без умолку, невпопад улыбался и прижимал к себе корзину с ирисами так сильно, что прутья хрустели. Судя по тёмным кругам под глазами, он вряд ли заснул нынче ночью – а с утра почти наверняка не удосужился позавтракать, иначе бы сейчас его желудок не издавал бы время от времени жалобные трели. Впрочем, последнее затруднение легко разрешилось: перед тем, как разделиться и сесть в разные машины, Мэдди сунула ему в руки свёрток с хлебом и ветчиной.

Дорога заняла немногим меньше часа. Когда мы добрались до нужного места, от свёртка осталась одна бумага, а Эллис порядком посвежел – и, кажется, успокоился. Даже предложил сперва заглянуть в собор святой Люсии, а уже потом идти к нужной могиле, раз уж у нас совершенно случайно оказался с собой подсолнух, который можно положить к алтарю.

Возражать я не стала; Мэдди горячо кивнула, поддерживая предложение – и, полагаю, оттягивая момент, когда придётся услышать неприятный рассказ; Клэр скривился, но промолчал. Так что в собор мы вошли все вместе, исключая разве что Джула – тот остался снаружи, щурясь на солнце, как большой кот, и волосы у него на солнце выглядели густо-алыми, как свежая кровь. 

Внутри, несмотря на ранний час, было довольно людно. Кто-то молча сидел на скамье, кто-то явно скучал, разглядывая витражи. Несколько священников в зелёных шарфах тихо спорили, сохраняя благообразные выражения лиц – судя по всему, предметом размолвки стала трещина в стекле одного из узких боковых окон. Служка в боковом проходе размеренно сметал сор; женщина с одухотворённым взглядом читала книжицу в потрёпанном кожаном переплёте, примостившись с краешка; большое семейство – четыре или даже пять поколений – заняло почти два ряда, и, удивительное дело, никто из них не клевал не дремал в полумраке, исключая разве что розовощёкого младенца. 

– Красивый цветок у вас, – раздался вдруг скрипучий голос.

Говорила монахиня – худощавая старушка, такая хрупкая, что её, пожалуй, мог бы унести сильный порыв ветра. Одеяния с зелёной каймой были ей великоваты, а пышная коса, обёрнутая вокруг головы, тоже смотрелась словно бы чужой, больше подходящей девице.

– Если вам так нравится, так забирайте, – ответил Клэр, толком не поглядев в её сторону.

– Не откажусь, – улыбнулась старая монахиня и осторожно из его рук цветок. Лицо у неё точно солнцем озарилось. – Не жалко? Говорят, святая Люсия особенно благоволит к тем, кто ей такие цветы приносит.

– Тогда я тем более не раскаиваюсь, что отдал его вам, – поморщился Клэр. – Добиваться внимания той, у кого и так дел невпроворот – сомнительная затея. Слишком уж многие ей докучают просьбами, а помощников наверняка не хватает.

Монахиня хихикнула было, прикрывшись подсолнухом, но спохватилась и посерьёзнела.

– Вот вроде вы и шутите, а попали в точку, – вздохнула она. – Храм большой, а пригляду за ним не хватает. Вон, намедни кто-то окно разбил – и ведь не сознается, не покается, а тем более не починит побитое. Девица одна повадилась втихую романы читать, и хоть бы рассказала, чего же там такого интересного, что у неё аж глаза горят. В склепе нашли гроб, а чей он – непонятно. Ох, чую, не место ему тут, но не выставить же его на улицу? Вот так и живём… Вы ведь не ради молитвы сюда заглянули? – внезапно спросила она.

Эллис отчего-то стушевался, и ответил за всех опять Клэр, в своей неподражаемой манере.

– Звучит так, словно вы нас прогоняете.

– Да куда мне, – беззвучно рассмеялась монахиня, отмахнувшись тяжёлым цветком, который держала словно бы без всяких усилий, как бумажный веер. – Просто вон то семейство ранёхонько пришло, малой-то уже проголодался. А голос у него зычный – видать, певцом будет…

Не успела она договорить, как розовощёкий младенец и впрямь разревелся. Мать начала его укачивать, но толку было мало; рёв отражался от высокого свода и становился, кажется, громче. Мэдди сбегала положить несколько бледных ирисов к алтарю, а затем мы вынужденно отступили, пока не лишились слуха. Впрочем, задержка оказалась не напрасной. Во время этой небольшой паузы Эллис, похоже, собрался с мыслями – и с духом, потому что к рассказу он приступил ещё по дороге, петляя среди роскошных склепов «города мёртвых», Грин-Ив.

Начал он издалека.

– Думаю, каждому из вас знакомо неприятное ощущение, когда люди дают понять: слишком высоко ты замахнулся, дружок, не по чину метишь. Ну, к примеру, что титул сомнительный, одно название… – Клэр, услышав это, запнулся на ровном месте. – Или, скажем, что юной леди с серьёзными делами не справиться. Или что… – Эллис скосил взгляд на Мэдди, кашлянул и продолжил: – Неважно, смысл, думаю, вы поняли. Я тоже очутился в непростом положении, когда начинал служить в Управлении. Там, конечно, не отрицали моей сметливости и проворности, но никто – начиная с начальника и заканчивая простыми «гусями» – не ждал от меня ничего хорошего. Ну ещё бы – выходец из приюта, да к тому же такого, о котором и упомянуть-то стыдно! Подозревали, что я или воровать начну, или взятки брать, или потворствовать преступникам, помогая им ускользнуть от справедливого наказания… Я же всеми силами старался доказать, что они неправы. Там, где другой мог бы и полениться, я работал как каторжный; там, где «гусь» без зазрения совести принимал от хозяев бокал пива и оставался на ужин, я даже стакан воды боялся попросить; там, где другие позволяли себе закрыть глаза на небольшое нарушение, я не давал уйти от закона ни жалкому бродяжке, ни почтенному лавочнику. И это принесло свои плоды. Через несколько лет я обзавёлся какой-никакой репутацией и связями. Хоупсон всё чаще меня хвалил и откровенно выделял из других «гусей»; это было и хорошо – и в то же время плохо, поскольку никто не хотел брать меня в напарники, а работать в одиночку… – Эллис цокнул языком неодобрительно, точно вспомнив нечто неприятное. – И в детективы я бы пробился нескоро, если б одно дело не свело меня со стариком, который день-деньской просиживал в архивах Управления. Голова-то у него оставалась ясной, но вот бегать за преступниками уже не получалось – правая нога не гнулась уже лет двадцать. Мы разговорились; обнаружили множество общих интересов и, главное, схожих принципов. В итоге из нас получились неплохие напарники – уважаемый всеми ветеран с кучей приятелей решительно везде, в том числе на самом верху, и нахальный юнец. Дела наконец пошли в гору; репутация у меня укрепилась настолько, что год спустя я уже смог взять под опеку Лайзо и… Ну, это другая история, – махнул он рукой, обрывая сам себя на полуслове. – А ещё через год я встретил её. Привет, Лотта, давненько я к тебе не заглядывал, каюсь. Но я принёс тебе твоих любимых цветов. Надеюсь, простишь?

Эллис так непринуждённо сменил тему, что в первое мгновение я даже обманулась – и поверила, что он обращается к живому человеку. И, лишь проследив за направлением его взгляда, увидела изваяние из белого мрамора. Девушка, невообразимо прелестная, казалось, только секунду назад забралась зачем-то на обломок чёрной скалы – и окаменела.

У основания памятника было выбито: «Здесь покоится Шарлотта Марсден, которая пала жертвой своей любви». А следом – две даты.

Когда она умерла, ей было полных семнадцать лет.

– Ложь, на самом деле, – спокойно пояснил Эллис, опускаясь на одно колено и помещая корзину с цветами у основания памятника. – Лотту погубила вседозволенность. Но это я понимаю сейчас, а тогда мне было двадцать с небольшим – считай, вчерашний мальчишка из приюта. Улица понуждает быть внимательным, цепким, хватким, но вот размышлять о нравственности она не учит… А иногда это бы не помешало.

Детектив рассказывал неторопливо, сдержанно, негромко; однако видно было, что повествование даётся ему нелегко. Временами он сбивался на неуместные шутки, над которыми сам же и смеялся, или перескакивал с одного эпизода на другой, но никто не перебивал его. Даже Клэр. Впрочем, как раз он-то выглядел так, словно ему уже доводилось слышать эту историю…

…Когда Эллис впервые встретил Шарлотту Марсден, то поначалу принял её за мальчишку. В брючном костюме с лихо подвёрнутыми штанинами, с волосами, убранными под котелок – ни дать ни взять оборванец, который обчистил добропорядочного джентльмена. Она попалась на воровстве, но не выглядела обеспокоенной: сидела себе на краю крыши, болтала ногами и отказывалась спускаться. Кража была пустячной – пара яблок, убытки торговца смешные – подумаешь, ящик упал и товар раскатился… Запоздало сообразив, что перед ним девица, только странно одетая, Эллис неожиданно для самого себя смутился и заплатил за неё из собственного кармана. Нахальная воровка сперва смотрела на него насмешливо, откусывая от яблока по кусочку; но затем, когда детектив вместе с напарником уладил неприятности и ушёл, так и не удостоив её ни словом, ни взглядом, она заинтересовалась.

А на следующий день в Управление спокойствия доставили несколько ящиков отборных фруктов с запиской «Щедростью отвечаю на щедрость. Фрэнсис Марсден».

– И вот это имя мы тогда знали хорошо, – произнёс Эллис, опустив взгляд на собственные руки. – Полагаю, что некоторые вспомнят его и сейчас.

– «Торговка людьми», – неожиданно подал голос Клэр. И скривился: – А я-то думал, куда она пропала на пике своей славы… А вы умеете наживать опасных врагов.

– Я сам себе самый опасный враг, – неловко пошутил он в ответ. – Но, честно признаюсь, тогда я даже и не подозревал, что судьба свела меня с дочерью одной из самых опасных женщин Аксонии. Лотта выглядела слишком, ну… Слишком обычной, пожалуй. Да, избалованной, да, совершенно бессовестной, упрямой, жестокой – но в то же время человечной. А о Фрэнсис Марсден говорили, что она может, не моргнув глазом, обречь на мучения невинного ребёнка или убить человека собственными руками. До личной встречи она мне казалась демоном.

– А после? – тихо спросила я.

– А после – я уверился в этой мысли.

История этой женщины оказалась весьма занятной.

Когда-то очень давно Фрэнсис Марсден начинала как служанка в очень хорошем доме. Она очень постаралась избавиться от малейших следов своего прошлого, но кое-что всё-таки осталось – слухи, рассказы… Поговаривали, что фамилию она позаимствовала из книжки, а имя – из газетной статьи; что образование ей досталось неклассическое, и до двенадцати лет её учили и воспитывали как мальчика; что происходила она из обедневшего, но достойного рода. Впрочем, ходили в столице и другие версии: что её-де в детстве похитили циркачи или что она была замужем за пиратом…

Фрэнсис Марсден ни с чем не соглашалась, но ничего и не опровергала.

Очень рано она поняла, что зарабатывать честным трудом нелегко, особенно если содержать приходится не только себя. А вот за советы, особенно пришедшиеся ко двору, люди готовы были приплачивать. Сперва она не выходила за рамки простого сводничества: не так сложно шепнуть гостю, что-де вон та служанка не прочь с ним прогуляться вечерком, или намекнуть хозяйке, что один добрый малый не прочь отдубасить её муженька в таверне, чтобы отвадить от выпивки на пару месяцев – разумеется, за скромное вознаграждение.

Как правило, все стороны сделки оставались довольны друг другом.

– Есть такая карточная игра, Виржиния, – сказал Эллис, кончиками пальцев прикасаясь к памятнику. – Нужно меняться картами; если у вас оказываются две одинаковые, вы их «жените» – то есть складываете у себя вместе, и тот, у кого к концу игры их больше, побеждает. Так вот, Фрэнсис Марсден никогда в неё не проигрывала, даже больше, подгребала под себя к концу едва ли не всю колоду.

– Ничего сложного, – пренебрежительно фыркнул Клэр. – Наблюдательность, хорошая память, умение хорошо считать в уме, блефовать и рисковать – вот и весь секрет, считайте, что победа у вас в кармане. Ах, да, если речь идёт не о картах, а о людях – нужно ещё избавиться от совести.

– Ни совести, ни жалости у неё не водилось, – кивнул Эллис и прикрыл глаза, погружаясь в воспоминания. – От сводничества она быстро перешла к сутенёрству. К тому времени – очень удачно, не находите? – глава семейства, где она ранее прислуживала, умер, завещав ей состояние, к полнейшему ужасу своих домочадцев. Фрэнсис Марсден тут же переехала в большой дом, наняла охрану, открыла «салон» – так называлось это место, где выпивка текла рекой, а ставкой в карточной игре зачастую становилась жизнь… И лишь тогда наведалась в приют при монастыре где-то в провинции и забрала оттуда девочку пяти лет, которую когда-то давно оставила там прежде, чем податься в услужение. Лотту. Свою дочь.

Он замолчал, видимо, снова вспоминая что-то; я почувствовала себя неловкость и неуклюже пошутила:

– Будь это поучительный роман, то рядом с невинным ребёнком сердце её бы постепенно оттаяло, и она бы вернулась к добродетельной жизни.

– О, напротив, – тут же отозвался Эллис, и уголок рта у него дёрнулся в намёке на злую улыбку. – Фрэнсис Марсден слишком хорошо понимала, что может ожидать очень красивую девочку в будущем, если за ней не будут стоять большие деньги или подавляющая сила.

– Конечно, ведь она сама сгубила множество таких девочек, – приторным голосом заметил Клэр, скрестив руки на груди. – Мужчинам, к слову, она тоже ломала судьбы, только иначе. Например, предлагала какому-нибудь доведённому до отчаяния папаше взять на себя вину за убийство, совершённое неким Очень Достойным Джентльменом, вы ведь понимаете, о чём я. В итоге незадачливый папаша отправлялся на виселицу, полагая, что своей жизнью покупает безбедное существование жене и детям.

Повисла многозначительная пауза.

– «Полагая»? Что вы имеете в виду? – спросила я, чувствуя, как в груди разливается холод.

Эллис ответил не сразу, но когда он обернулся ко мне, взгляд у него был тяжёлым, как свинец.

– Случалось так, что жена не знала о сделке, которую заключил муж, и в свою очередь также соглашалась выполнить кое-какую грязную работу, чтоб вытащить его из тюрьмы… Оставались дети, за которых некому было вступиться. Ни денег, ни силы, помните? – детектив помолчал. – Я ведь уже говорил, что она была чудовищем.

Конечно, он говорил; но только сейчас я это прочувствовала в полной мере.

День ото дня империя «торговки людьми» Марсден только крепла. В отличие от других некоронованных «королев» и «королей» Бромли, она помнила о предосторожностях: почти никогда не участвовала в убийствах лично, старалась не задевать людей, наделённых властью, сторонилась политики и обзаводилась личными связями. А вот в Смоки Халлоу её имя надолго стало синонимом погибели – и одновременно последней, отчаянной надежды на спасение.

Когда в уплату было нечего предложить, кроме себя, шли к Фрэнсис Марсден.

Единственным человеком, который видел от неё лишь добро, была Шарлотта. После возвращения из приюта девочка ни в чём не знала отказа – платья, сладости, развлечения… люди. Когда-то она сказала, что не хочет учиться читать – и до тринадцати лет не умела, зато всюду с ней ходил слуга, который зачитывал за неё надписи, считал, если требовалось, и вёл записи. Шарлотта Марсден была кошмарно невежественной, избалованной, дерзкой и своенравной – а ещё умной, наблюдательной и беспощадной, потому что если у кого и училась, то у своей матери.

– Лотта не читала книг, никогда в жизни не была в опере, а о живописи судила так, как судят на рынке о яблоках: чем больше и ярче, тем лучше, – без всякой жалости охарактеризовал её Эллис. – Когда мы встретились, ей только исполнилось шестнадцать. Буквально через несколько дней она заявилась в Управление, а я, к ужасу других «гусей», выставил её за шиворот на улицу. Нашу третью встречу Лотта очень постаралась сделать незабываемой: привела трёх головорезов с ножами и дубинами, а потом очень удивилась, что я тоже умею скакать через заборы и лазить по крышам. В том же духе прошло ещё две недели, а затем мне надоело упражняться в акробатике. Я применил все хитрости, какие знал – и посадил Лотту под арест на два дня за нарушение общественного порядка, надеясь, что решётки охладят её пыл. Куда там! Мера эта подействовала только на старину Хоупсона, который, видно, решил, что я совсем спятил, если решил связаться с Марсден. Потом мы с Лоттой четыре месяца гонялись друг за дружкой по всему Бромли – с переменным успехом, надо сказать, один раз я чуть не лишился зуба, а другой – она свалилась в Эйвон, и пришлось нырять за ней… Ну, а ближе к осени я вдруг обнаружил, что ужинаю в доме Марсденов прекрасным стейком, Лотта сидит в голубом платьице, потупив глаза, а Фрэнсис Марсден, главное пугало столицы, ласково спрашивает, какие я имею намерения в отношении её дочери. И знаете, что? Ровным счётом никого такое положение вещей не удивляет. 

– Похоже на сказку, – подал голос Клэр.

«Или на дурман», – подумала я, но промолчала.

– У такой сказки просто не могло быть хорошего конца, – ответил Эллис, с усилием потирая виски, точно его мигрень мучила. – Но тогда казалось иначе. У меня словно помешательство наступило, у Лотты – тоже. Она разогнала свою свиту прихлебателей, наняла учителя, чтоб овладеть марсовийским языком и тонкостями этикета… Раз даже попросила показать, как дырки штопают. Сейчас-то смешно вспоминать, а тогда я надеялся, что она встаёт на путь исправления, и это всё знаки. Но потом мне стало известно… Совершенно случайно… – Эллис кинул быстрый взгляд искоса на Лайзо. – …что Лотта велела насмерть забить попрошайку-гипси, которая в Смоки Халлоу клянчила у меня деньги и хватала за руки.

Тучи сбились куда-то к горизонту, открывая беспощадно яркое солнце; воздух дрожал жарким маревом, как перед грозой. Пахло нагретым мрамором, землёй, ломкими стеблями ирисов и ещё – вот странно – нежной пудрой, как в девичьем будуаре.

В горле стоял комок.

Мэдди нашла мою руку и крепко сжала.

– Вы поговорили с Шарлоттой об этом? – тихо спросила я.

Детектив глубоко вздохнул и отёр лицо ладонями, точно умываясь.

– Нет. Нет, я… сделал вид, что не знаю. Мне казалось, что всё ещё можно исправить. Это же дочь самой Фрэнсис Марсден, конечно, у неё чудовищное воспитание, чего другого-то ожидать? – криво улыбнулся он, явно глумясь над сами собою из прошлого. – Но ведь любовь меняет людей, и Лотта непременно изменится – вот насмотрится на меня и сама решит жить иначе, надо ведь… – он тяжело сглотнул и с трудом продолжил. – Надо ведь давать человеку шанс. Всегда. Загвоздка в том, что у Лотты тоже были планы – и они отличались от моих.

Дальше Эллис рассказывал скупо, но и такого сухого переложения фактов хватило, чтобы меня замутило. Мэдди, судя по ужасающей бледности, тоже чувствовала себя не лучше, однако не позволяла себе ни единого восклицания, осуждающего или удивлённого.

Сама Лотта не считала, что поступает дурно. Все люди, по её мнению, были одинаковы, и каждый желал бы украсть не принадлежащее ему или пустить обидчику кровь, да только страшился наказания. А если наказание тебе не грозит – то, значит, и руки развязаны, и если говоришь по-другому – лицемерничаешь.

Совесть? В совесть она не верила.

Небеса? Их она не боялась.

Эллис, разумеется, её мнения не разделял и не скрывал этого. Когда Лотта услышала его отповедь, то рассмеялась: «Ты сам, – сказала она, – закрыл глаза на моё преступление. Помнишь?»

– Речь шла о красном яблоке. Том самом, с которого и началось наше знакомство, – глухо пояснил детектив. – Я ответил ей, что невелика цена украденному яблоку, и можно просто считать, что я её угостил тогда… Мы крепко поспорили – ну, не в первый раз и не в последний, а через час уже примирились. Но в голове у меня засела одна фраза, которую Лотта обронила: если яблоку, мол, цена невелика, то чему – велика? И, знаете, мне следовало задуматься уже тогда.

Несколько месяцев после ссоры прошли мирно. Эллис завершил одно крупное дело и прославился на весь Бромли, удостоившись аудиенции во дворце. Глава Управления, Хоупсон, откровенно благоволил ему и уже больше не посмеивался над планами жениться на дочке «торговки людьми» – герою простилось бы и не такое; старик-напарник тоже охотно давал советы к свадьбе и шутил, что после замужества любая непоседа присмиреет, а егоза – остепенится, главное, мол, не тянуть с наследником…

Ещё немного – и можно было бы поверить, что всё будет хорошо, и у сказки выйдет счастливый конец.

…если б только Эллис не заметил, что Лотта исподтишка начала испытывать его принципы.

– Сперва даже смешно было, – отстранённо улыбнулся детектив, разглядывая мраморное изваяние; каменная девчонка в лёгком платье точно бы улыбалась в ответ. – Стащит она украдкой пирожок с прилавка и смотрит на меня, скажу и я что-то или нет. Я и говорил: знаешь ли ты, милая, что их из бычачьих хвостов крутят? Она тут же плюётся, я торговцу сую мелкую монетку, всем весело.

Дальше было хуже.

Выходки Шарлотты Марсден уже никак не тянули на шутки. Подуть в особый свисток, чтоб лошадь понесла, и надменный господин рухнул прямо на брусчатку; размозжить каблуком лапу крошечной собачке, убежавшей от леди в парке; толкнуть в грязь старуху-торговку с подносом, полным яблок в карамели; нанять двух увальней драться друг с другом прямо перед Управлением, пока они не покалечат друг друга или пока «гуси» не сбегутся их разнимать… Закрывать глаза на её безумства становилось всё труднее.

– Самое мерзкое, что я продолжал молчать, – добавил Эллис всё с той же неживой улыбкой. – Даже когда она принялась палить по Лайзо из револьвера, а потом соврала, что приняла его за грабителя. Ведь никто же не умер, говорил я себе. Ведь всё можно исправить – оплатить, извиниться, где-то положиться на свои связи, где-то – козырнуть фамилией «Марсден»… В один вечер Лотта между делом сказала, что хорошенько проучила «мерзкого старикана», который её оскорбил. Я тогда не понял, к чему она это упомянула, а утром узнал, что этот «старикан» – мой напарник. Его нашли в переулке за Управлением, недалеко от шляпной лавки, куда любила заглядывать Лотта. Думаю, он окликнул её; она тоже узнала его, без всяких сомнений, ведь я сам знакомил их… Не знаю, что он сказал такого, что её разозлило, но она выстрелила без колебаний. Два раза сюда, – он прикоснулся к груди. – И потом в рот, уже мёртвому. Похоже, она очень рассердилась, избалованная, безжалостная Шарлотта Марсден. В нравоучительных новеллах по такому случаю принято говорить, что перед героем-де встал выбор… Так вот, никакого выбора передо мной не стояло. К сожалению, я совершенно точно знал, что должен сделать.

…он ведь действительно был хорошим детективом. На то, чтобы собрать доказательства, опросить свидетелей и произвести все необходимые процедуры, у него ушло три дня, по истечении которых Шарлотта Марсден оказалась за решёткой по обвинению в убийстве. Дело было громкое – всё-таки убитый недавно был приставлен к награде, да и друзей, в том числе высокопоставленных, в чинах, у него хватало. Фрэнсис четырежды приходила к дочери и уходила очень бледная, с поджатыми губами; в суд она не вмешивалась.

– Догадываюсь, что Лотта сказала ей, – улыбка Эллиса, кажется, превратилась в болезненный спазм. – «Это моя жизнь, и мне решать, что с нею делать». На суде она призналась во всём, ни разу не взглянув в мою сторону. Итог был предсказуем. После этого Лотта ещё несколько недель провела в тюрьме; мы часто разговаривали. Она ни в чём не обвиняла меня, но по-прежнему считала себя правой. Как будто у нас была детская игра, кто кого переупрямит… Я не помню, шёл ли дождь в тот день, когда её казнили, или светило солнце. Казни тогда уже были непубличными, но меня, конечно, допустили к ней. Не знаю, говорила ли что-то Лотта на прощание; кажется, нет. Ей надели мешок на голову, сунули в петлю и столкнули с высоты в два человеческих роста – это делается из милосердия, чтобы шея сломалась под весом тела, а Лотта была очень лёгкой, вот и пришлось… – он оборвал себя. – Словом, всё было кончено. Я завершил те дела, где от меня хоть что-то зависело, примерно за десять дней, и пришёл с револьвером сюда, к Лотте. Не помню уже, зачем, наверное, просто хотел к ней… И когда я приставил дуло к виску, вдруг ниоткуда появилась Фрэнсис Марсден, вся в чёрном, как гневный призрак. Ударила меня по лицу – да и вообще хорошенько избила, надо сказать. И знаете, что она сказала? «Только попробуй». Мне эти слова потом долго снились… Вот такая история. Отвратительно, правда?

Не знаю, как чувствовала себя Мадлен, но я была на грани того, чтобы расплакаться. Да и у неё тоже дрожали руки… Положение спас Клэр.

– И правда, отвратительно. Но чего вы теперь хотите? – вкрадчиво поинтересовался он, сделав такое лицо, словно заметил таракана на лацкане своего пиджака. – Чтобы мы вас пожалели хором? Сказали, что вы поступили верно? Что любому здравомыслящему человеку было бы ясно с самого начала, что нельзя связываться с этим демоном в человеческом обличье… Да простят меня присутствующие здесь демоны, потому что упомянутая особа была ещё и глупа, а это сводит на нет всё её коварство и беспощадность, – пошутил он едко и нервически. – Что такого мы можем сказать, что вы не подумали ещё за минувшие десять лет? Прекратите разглядывать свои ботинки, как провинившийся школяр. Да, это премерзкое прошлое, но оно – ваше. И именно оно сделало вас таким, какой вы есть. Так что будьте так любезны отвернуться от него наконец и идти вперёд.

Эллис медленно выпрямился – и просиял:

– Так и знал, что позвать вас сюда было верным решением. Я ведь вам говорил, что всегда мечтал о таком старшем брате?

Клэр закатил глаза.

– О, нет, только не снова. Пощадите моё воображение.

– Можно, я вас обниму?

– Только попробуйте, и сильно пожалеете об этом.

– Да ладно вам, представьте, что я пьян и растроган – тем более что почти так есть.

– Шаг… нет, два шага назад! Замрите, или я… Джул, – позвал вдруг дядя, и я приготовилась услышать что-то вроде «вразуми этого полоумного», но продолжение прозвучало совсем иначе, и очень тревожно. – Джул, проверь-ка окрестности. Что-то с возрастом я становлюсь мнительным, и сейчас мне кажется, что за нами кто-то следит.

Джул, который до сих пор стоял в тени высокого памятника, сам подобный безмолвному изваянию, коротко поклонился – и шагнул в сторону, разом потерявшись за надгробием. А с плеча статуи из чёрного гранита, скорбящей женщины, вспорхнул вдруг ворон, который мгновение назад показался мне каменным, а не живым – и, оглашая окрестности хриплым карканьем, улетел в сторону собора святой Люсии.

Руки у меня покрылись мурашками, хотя было отнюдь не холодно.

И вовсе не из-за мистических предчувствий, нет.

Просто вспомнилось вдруг, что эта Фрэнсис Марсден неплохо стреляла, а мы здесь оказались как на ладони, в том числе Мэдди. До сих пор разъярённая мстительница ограничивалась запугиванием, но кто знает, когда она решит шагнуть на другую ступень? В конце концов, Лотта ведь умерла; Эллису дозволено было остаться жить лишь затем, чтоб он страдал – я уверена… И какая участь теперь уготована новой невесте?

– Женщина в траурном платье, – произнёс Джул, внезапно возникая в тени надгробного памятника; от низкого, чарующего тембра появилась, как и прежде, странная лёгкость в затылке – обладателю такого голоса безотчётно хотелось верить. – Следила издали. Заметила меня, бросилась бежать. Я потерял её из виду… она зашла в собор, – добавил он, точно это всё объясняло.

Клэр, впрочем, и бровью не повёл.

– Значит, мне не померещилось. Что ж, уже хорошо, что мы её спугнули. Но заметить Джула… – дядя качнул головой. – Она недурна. Вряд ли эта женщина планировала слежку с самого начала, скорее, по чистой случайности столкнулась с нами уже на кладбище… Что означает только одно: могилу дочери она навещает часто.

– Разделяю ваше мнение, – кисло согласился Эллис. – Но не устраивать же на неё засаду прямо у надгробной плиты? Во-первых, если мы имеем дело с Фрэнсис, то рядовых «гусей» она с лёгкостью обведёт вокруг пальца. Во-вторых, даже если и удастся её поймать… Какое обвинение ей предъявить? Злостное запугивание? Дурные шутки? Да и то доказать сложно. Твигги не видел лица нанимательницы, Лайзо тоже вряд ли сумеет опознать её… Экскурсия окончена, – мрачно подытожил он, прерывая сам себя. – Давайте-ка уйдём отсюда.

– Эту особу действительно пока не за что отправить за решётку. Однако есть и другие пути, – заметил Клэр уже на ходу. – Разумеется, лишь на крайний случай.

Он не пояснил, что имел в виду, однако я прекрасно поняла его. Если бы Фрэнсис Марсден перешла бы от запугиваний к действиям и подвергла опасности не только Мэдди, но и меня, то маркиз Рокпорт вряд ли остался бы в стороне. Между невестой одного из детективов Управления спокойствия и невестой главы Особой службы – значительная разница; покушаясь на мою жизнь, преступница в некотором роде угрожает и положению маркиза. И пусть она давно отошла от дел, ей тут же припомнят и негласный титул «торговки людьми», и влиятельность в преступном мире Бромли, и все те чудовищные преступления, причастность к которым не удалось доказать в своё время…

Или же, что ещё более вероятно, Фрэнсис Марсден трагически поскользнётся на ступеньке в собственном доме и свернёт себе шею.

Вот только Эллис не мог пойти на такое, даже вообразить не мог – только не у могилы Лотты, избалованной и развращённой девицы, погибшей именно потому, что ей вздумалось проверить его принципиальность. Тогда, десять лет назад, он не сделал исключения даже для своей возлюбленной и не пошёл против закона, чтобы спасти её от виселицы; и воспользоваться окольными путями сейчас, чтобы обезопасить Мадлен, было немыслимо. В некотором роде это бы означало, что Лотта победила – пусть и уже после смерти.

Думаю, что если бы Эллиса загнали в угол, он бы преступил закон, чтобы спасти тех, кто ему дорог…

…но я собиралась сделать всё, чтобы ему не пришлось делать такой выбор.

Хватит уже с него тяжёлых решений.

Возвращались мы снова мимо собора. Обширное семейство с плачущим младенцем в полном составе прогуливалось снаружи, и пронзительные детские вопли оглашали округу. Священник с лёгким зелёным шарфом на шее, больше похожим на шёлковый платок светского щёголя, беседовал с представительным джентльменом; судя по одухотворённым лицам и интонациям, речь шла о размере пожертвований. Босоногая девчонка-нищенка с косичками сидела на ступеньках в обнимку с огромным подсолнухом, подозрительно похожим на тот, что срубил Джул, и наслаждалась хорошей погодкой. Эллис со странной тоской оглянулся на собор, затем пробормотал что-то неразборчивое – то ли «почему бы и нет», то ли «я ведь знаю ответ» – и решительно взбежал по лестнице, крикнув напоследок:

– Я быстро! Подождите здесь!

Разумеется, вся компания ринулась следом за ним – исключая разве что Клэра и его камердинера, которые предпочли остаться снаружи.

Очутившись под высокими расписными сводами, Эллис решительно направился к ближайшему священнику – судя по ослепительной седине и благодушному виду, настоятелю храма – и заявил:

– Одна монахиня тут посетовала, что у вас-де стекло разбили…

– Монахиня? – непонимающе вздёрнул брови священник.

– Особа весьма преклонных лет, – вмешалась я. – Худощавая, небольшого роста, в одежде не по размеру. И вокруг головы у неё уложена коса, на манер короны.

Замешательство на лице священника превратилось в благоговение.

– Ах, та самая… И что же она сказала?

– Что стекло разбили намедни, – повторил Эллис. – И виновный не сознаётся, а починить некому. Так?

Священник тяжело вздохнул.

– Так-то оно так, но беда не в том, что мне жалко витража… Когда всех в храме опросили, то никто не сознался. Каждый ответил, мол, я не виноват. Выходит, кто-то солгал – вот это и плохо. Ведь кто-то убрал за собой разбитое стекло? Не угрозами же правду выбивать: сила пробуждает не совесть, а страх.

Эллис покивал: полагаю, он немало повидал подобных случаев, пока рос в приюте при храме святого Кира Эйвонского.

– Действительно, угрозы – не дело, – согласился он. И повысил голос, так, что его стало слышно даже в самом дальнем уголке собора: – А вот совесть разбудить – как раз по моей части. Я ведь детектив. Мне виноватого найти – легче лёгкого.

А потом – подмигнул.

Священник, видимо, не чуждый хорошей шутки, подхватил игру:

– Правда? И как же вы это сделаете?

– Правда, – серьёзно ответил Эллис. – Ведь виноватый сам себя готов изобличить. Его совесть терзает. Настоящий злодей бы подготовился, улики спрятал, следы замёл… А виноватого, который беспорядок по случайности устроил, издалека видать. То, что сделано по неловкости, а сокрыто из страха наказания, найти несложно.

– Разумно, – кивнул священник, пряча улыбку в бороду. – Так, по-вашему, здесь имела место случайность?

Детектив наставительно поднял палец:

– Именно так! Попробую угадать. Некий усердный послушник, чтобы заслужить одобрение, встал ещё до света, взял метлу, чтобы подмести полы. Хотел, вероятно, чистоту навести перед значимым днём. Скажем, когда важный человек приезжает, дабы пожертвовать храму солидную сумму…

Священник закашлялся.

– Это, пожалуй, опустим. Но день и впрямь был значимый, – подтвердил он.

– Опустим, – согласился Эллис. – Так вот, мёл тот достойный послушник полы, мёл – и вдруг задел плечом светильник. А когда пытался падающие свечи подхватить, то забыл про метлу – и аккурат черенком угодил в окно. Вон, видите? – указал он на подставку у окна. – С одного бока свечи помятые, одна даже поломанная. Сейчас день долгий, вы их, готов поспорить, зажигаете редко, вот не заметили этого. А что до послушника… Ищите мальчишку высокого роста, которого вы частенько браните и требуете с него больше, чем с других. А ещё у него слева, на щеке, тут, – дотронулся он до собственного лица, – свежие царапины. Но вы их опять-таки не заметили, потому что он вечно расцарапанный ходит. Почему левая щека? А всё просто. Окно с витражом у него было по левую руку, а светильник – по правую; когда свечи попадали, он, чтоб их поймать, резко вверх потянулся, повернулся и про метлу забыл… И под осколки подставился. Ну что, вспоминается кто-то?

Дылда-послушник, который подметал проход на другой стороне храма вдруг выронил метлу и неловко плюхнулся на колени, пытаясь её подхватить; плечи у него дрожали.

– Может, и вспоминается, – смущённо кашлянул священник. – Только, выходит, в том, что разбилось стекло, я сам и виноват, раз того послушника слишком часто бранил, а внимания на его усердие не обращал и на ссадины закрывал глаза… Есть о чём нынче поразмыслить. Спасибо.

– Пустое, – отмахнулся Эллис. И, уже уходя, спросил вдруг: – А тот важный человек, который деньги храму жертвует – это кто, если не секрет?

– Одна вдова, – ответил священник рассеянно, погрузившись в раздумья. – Впрочем, не знаю, вдова ли она на самом деле, но ходит та особа всегда в чёрном и вид имеет печальный. Не исповедуется и к алтарю с цветами не приближается, но каждый месяц исправно передаёт на нужды храма некоторую сумму, всегда разную.

– И часто она бывает?

– Раз в неделю заглядывает…

Детектив задал ещё несколько вопросов, уводя разговор в сторону от несчастного послушника; я же гадала, имеет ли упомянутая вдова отношение к Фрэнсис Марсден – или же это совпадение. Покинув собор святой Люсии, мы отправились в «Старое гнездо» – все вместе, ибо после услышанного и пережитого на кладбище нам совершенно необходимо было подкрепиться.

И – прояснить голову, а в таком деле, как известно, нет средства лучше кофе.

Нас с Мэдди почти сразу увлёк круговорот дел. Мистеру Мирею срочно требовалась помощь на кухне, а миссис Скаровски – свободные уши, чтобы поделиться впечатлениями от работы над сборником стихотворений гадалки-гипси, Флори. Рифмы, по мнению поэтессы, там встречались «поразительные и изумительные, свежие и сочные», но вот словарный запас откровенно хромал, причём на обе ноги.

– Всякий талант нуждается в огранке, да, да, – вздыхала миссис Скаровски. – И не стоит недооценивать важность классического образования!

Поспорить с этим было трудно.

Лайзо, наскоро перехватив вчерашний пирог, вернулся к автомобилю – оттереть забрызганные стёкла и зеркала; Клэр, которому не позволили выспаться с утра, прилёг отдохнуть в тёмной комнате, бросив на ходу, что иначе он к вечеру превратится в совершенно невыносимого собеседника. Мне, признаться, большого труда стоило удержаться оттого, чтобы не приподнять изумлённо брови и не спросить: значит ли это, что сейчас его вполне можно вынести.

– Скажите это вслух, дорогая племянница, и я наглядно покажу вам, в чём разница, – сладким голосом пообещал Клэр, угадав мои мысли, и притворил за собой дверь.

– Что сказать? – притворно удивилась я, но внутренне содрогнулась.

Вот в такие моменты и становилось понятно, как именно дяде удаётся выигрывать в карты практически каждую партию. Ещё бы, с такой-то проницательностью и умением выводить соперника из себя!

Словом, каждому нашлось занятие – даже Джулу, который вызывался подменить занедужившую служанку и перемыть посуду. А Эллис остался в зале наедине со своим завтраком – то ли поздним, то ли вторым, но, полагаю, всё равно желанным… и с невесёлыми мыслями. Когда он покончил с паштетом и кофе, собираясь уже отправиться в Управление, я наконец улучила свободную минуту – хотя бы чтоб попрощаться и проводить его.

– О чём вы так напряжённо размышляли над пустой тарелкой? Думаете, что той «вдовой» может быть Фрэнсис Марсден? – вырвалось у меня.

Что ж, тревожные мысли терзали не только его.

Детектив мрачно кивнул:

– Я в этом почти уверен. И… и, знаете, Виржиния, я в тупике, – неожиданно признался он. – Как теперь поступить? Ждать следующего покушения, уже настоящего, и собирать улики, надеясь, что никто не успеет серьёзно пострадать? Ведь не арестовывать же Марсден заранее, на самом деле… Будто она добровольно отправится за решётку. Она ведь не Лотта, – поморщился он. И вдруг остановился. – Есть, правда, одно вполне очевидное решение… Что, если для начала встретиться с ней и поговорить? К тому же вы ведь позаботитесь о Мадлен, если что…

Последняя фраза была сказана словно бы в шутку, но меня точно молния поразила. На мгновение всё тело онемело – а потом я ощутила такую ярость, что кровь бросилась в лицо.

«Что он сейчас посмел сболтнуть?»

– Только попробуйте, – очень тихо произнесла я, ухватив его за локоть. – Только попробуйте рискнуть собой, Эллис, и бросить тут Мэдди одну. Клянусь, я разыщу вас на том свете и… и…

В горле у меня резко пересохло, и фразу я договорить не смогла.

Но детективу, кажется, хватило и этого.

– Да уж, так подвести вас было бы крайне неосмотрительно с моей стороны, – усмехнулся он. – Не беспокойтесь, Виржиния, я постараюсь не допустить печального исхода – ни для тех, кто мне дорог, ни для себя самого.

– Потрудитесь сдержать своё обещание, – непререкаемым тоном ответила я.

Однако до самого вечера тревога не отпускала меня. Возможно, из-за поездки на кладбище – надгробия и могилы производят гнетущее впечатление на всех, не только на впечатлительных девиц. Кроме, пожалуй, Дженнет Блэк… А, возможно, потому, что сегодня наконец нам удалось ясно увидеть – в переносном смысле – лицо нашего врага.

И он оказался поистине устрашающим.

***

…Чего-чего, а планов у нас хватало – и тех, что касались Фрэнсис Марсден и всевозможных способов её обуздать, и тех, что относились к Валху и его тайне… Моё расписание было чрезвычайно плотным, в записной книжке не оставалось места даже на полях. Однако вскоре судьба сделала свой ход – и перекроила все замыслы одним небрежным росчерком.

Вечером, после возвращения из кофейни, Юджиния, ужасно смущаясь, принесла в кабинет несколько писем и призналась, что нашла их среди старых газет. Я вспомнила расхожую поговорку о том, что беды часто пробираются в дом через бумагу, и спросила, похолодев:

– Насколько старых?

– С прошлой недели… Это очень плохо, леди Виржиния? – спросила она совершенно несчастным голосом, словно теперь за провинность её должны были уволить, выплатив жалование мокрыми, а значит испорченными деньгами – именно так, кстати, поступил не так давно один эсквайр, тронувшийся рассудком после переезда из столицы в далёкую провинцию.

– Отнюдь. Не думаю, что там что-то важное, – пожала я плечами, успокаивая её. – Но раз уж они нашлись, думаю, стоит взглянуть.

Приблизительно так и оказалось. Из семи посланий пять оказались совершенно бесполезными: три – от поклонников, пожелавших остаться неизвестными, одно – приглашение на званый ужин от очень дальней родственницы по линии Эверсанов, на которое вполне могла ответить отказом и Юджиния с её аккуратным почерком, и ещё одно – предложение наладить поставки кофе из Колони от одного энергичного дельца, прослывшего не то мошенником, не то просто трепачом. Сложенный вчетверо листок бумаги в неприглядном, явно уже использованном ранее конверте оказался запиской от мистера Спенсера, который извинялся за задержку с ответом и сообщал, что готов прибыть в особняк и ответить на мои вопросы в любое время после третьего июля.

«Надо будет пригласить его в ближайшие дни, – подумала я, сверившись с календарём. – Ближе к середине лета он ведь хотел уехать на несколько недель к троюродной сестре в какую-то деревеньку на морское побережье…» – и попросила Юджи подготовить ответ.

Самым последним в тощей стопке позабытой корреспонденции лежал потрёпанный бланк телеграммы – и, увидев имя отправительницы, я не поверила глазам.

– Элейн Перро! – вырвалось у меня. – Какая неожиданность!

Юджиния с любопытством скосила взгляд, но, надо отдать ей должное, удержалась от вопросов.

Элейн писала, что приезжает в Аксонию через четыре дня, и просила помочь им с мужем добиться аудиенции у маркиза Рокпорта. Точнее сказать, имя маркиза она прямо не называла, а выразилась так: «…встретиться с тем, кто направлял любезного джентльмена, разрешившего досадное недоразумение на балу в ночь на Сошествие». Упомянутым «джентльменом» был, без сомнения, Мэтью Рэндалл, который принял её тогда за Финолу Дилейни, но быстро осознал свою ошибку. Направлял же его не кто иной, как Рокпорт, нынешний глава Особой службы.

Но что могло понадобиться Элейн от него? Вернее даже, не ей, а её супругу, лётчику Клоду?

Впрочем, будь это неважно, она бы ни за что не обременила меня такой просьбой. Я решила, что о подробностях спрошу при встрече, тем более что ждать оставалось недолго – прибывала Элейн уже завтра, судя по дате, указанной на телеграмме.

У меня вырвался вздох.

– Юджи, будь любезна, внеси изменения в моё расписание, – попросила я. – Ближе к полудню… нет, возможно, прямо с утра прибудет гостья с материка, моя подруга миссис Перро. Вместе с супругом. Возможно, они даже остановятся у нас на несколько дней, так что на всякий случай нужно подготовить пустые комнаты… Впрочем, это я лучше сама объясню мистеру Чемберсу. Ах, ещё ведь я велела пригласить мистера Спенсера для разговора…

Так в книжке, где и без того не оставалось уже ни единой свободной строки, появились две новые записи на полях – и, подозреваю, это было лишь начало.

Новость о том, что в особняке на Спэрроу-плэйс скоро появятся новые обитатели, мне пришлось сообщить прямо за завтраком, пусть и не хотелось портить атмосферу домашнего уюта, такую хрупкую и зыбкую после тяжёлых откровений Эллиса на кладбище накануне. Услышав о гостях с материка, Паола ощутимо вздрогнула – вероятно, вспомнила, как её собственные родичи бесцеремонно нарушили наш покой нынешней весною. Мальчики же, напротив, весьма оживились: вероятно, понадеялись, что новые лица развеют их скуку; Мэдди тоже заулыбалась – и это, пожалуй, была первая искренняя её улыбка со вчерашнего дня. Клэр же брезгливо отодвинул газету – заголовок на первой же странице гласил, что «солдатские сапоги топчут брусчатку городов Алмании» и что это не к добру – и поинтересовался:

– Гости? И когда же их ждать, скажите на милость?

– Сегодня, – ответила я невозмутимо, словно так и задумывалось. И, услышав за окном, на площади, зычный голос кэбмена, затем женский смех и марсовийскую речь, добавила: – Возможно, даже прямо сейчас.

Лицо у Клэра вытянулось.

А через четверть часа в столовую вошёл мистер Чемберс и шёпотом сообщил, что супруги Перро прибыли и, согласно моим указаниям накануне, размещены в гостевых покоях.

– Я велел подать им лёгкий завтрак прямо в комнату, – добавил он, чуть заметно нахмурившись. – Прошу простить моё своеволие, однако я также распорядился пригласить к ним доктора Хэмптона. Миссис Перро выглядит крайне измождённой, и мистер Перро также не в лучшем состоянии.

– Им нездоровится? – встревожившись, я повысила голос чуть больше, чем следовало, и Клэр скосил на меня взгляд.

Мистер Чемберс помолчал, прежде чем ответить. 

– Я не врач, мэм, но отважусь предположить сильное переутомление. Тем не менее, миссис Перро настаивает на разговоре с вами, и чем быстрее, тем лучше.

– Тогда не стану заставлять её ждать, – тут же приняла я решение, не колеблясь. И поднялась из-за стола: – Прошу простить, дядя, миссис Мариани… срочные дела.

По пути дворецкий сообщил ещё несколько важных деталей, одна из которых насторожила меня особенно. Супруги Перро прибыли в Аксонию всего лишь с одним небольшим саквояжем. А ведь они, судя по письму, предшествующему их визиту, собирались задержаться здесь надолго! Элейн была одета не по сезону, в тёплое пальто, а Клод напротив, слишком легко и весьма неопрятно – но отдать служанке хотя бы цилиндр, чтоб его почистили, отказался.

Как-то некстати вспомнились перипетии, сопутствовавшие нашему знакомству – политика, попытка отравления прямо на маскараде, «Герр Бират», загадочный и смертельно опасный мистер Берг…

«Они убегали в спешке? – пронеслось у меня в голове. – Или их преследовали? Святые Небеса, надеюсь, они не ранены!»

Чувство, что встречу супругов Перро с маркизом Рокпортом надо устроить как можно скорее, переросло в уверенность. В покои, где поселили моих гостей, я входила готовая ко всему…

…но никак не ожидала увидеть свою подругу стремительно постаревшей за то время, когда мы не виделись.

– Виржиния, – выдохнула она, подслеповато улыбаясь, и на лице её отразилось облегчение. – Кажется, мы и впрямь до вас добрались. Теперь я верю в это.

– И, похоже, вам нужна помощь, – вырвалось у меня.

Элейн не стала отрицать – впрочем, вид её говорил красноречивее слов.

Теперь я хорошо понимала, что означало выражение, когда-то давно встреченное в книге и показавшееся тогда художественным преувеличением: «…от неё остались одни глаза». Сильнейшее нервное истощение; болезненная худоба; лихорадочный, блестящий взгляд… В какое-то мгновение действительно померещилось, что голубые глаза Элейн занимают половину лица, словно у куклы – лишь потому, что они притягивали всё внимание. Одну перчатку она сняла; её рука, прежде изнеженная, сейчас напоминала руку служанки – с покрасневшей, обветренной кожей и обломанными ногтями.

– Мы покидали Алманию в спешке, – произнёс Клод, стаскивая наконец с головы чудовищный цилиндр, с заметной вмятиной и, если зрение не подводило меня, с жирным пятном на полях. – На моём самолёте. Кружным путём, через Лотарскую Конфедерацию и Марсовию. По дороге собирались сделать две остановки, но из деревеньки за Ассонскими горами, где можно было провести ночь и передохнуть, пришлось спешно убегать. Друг, которому мы доверились… – Клод сглотнул и провёл рукою по лицу, словно стирая невидимую паутину. То был нервный, слабый жест; я смотрела – и не узнавала прежнего самоуверенного гордеца, каким запомнила этого человека. – К счастью, нам с Элейн удалось разогнать самолёт и взлететь… Но за четыре дня поспать удалось лишь одну ночь, в Марсовии. Последний рывок – и мы здесь. Чудом.

Отчего-то померещился запах пороховой гари; я сглотнула, с трудом подавив волнение, и ответила со всем спокойствием, которое сумела в себе отыскать:

– Что ж, добро пожаловать. В этом доме вам ничего не грозит; отдыхайте спокойно. Что же до встречи с маркизом, о которой вы упоминали, то она состоится в ближайшее время.

– Сегодня? – порывисто спросила Элейн, и Клод, успокаивая супругу, положил ей ладонь на плечо.

Заготовленный ответ о том, что спешить ни к чему, и они здесь в безопасности, застрял у меня в горле.

– Сделаю всё возможное для этого, – ответила я негромко. И добавила: – Скоро придёт наш семейный врач, доктор Хэмптон. Он позаботится о вас. До ужина отдыхайте; уж спокойный и безмятежный сон я могу вам пообещать.

Стало очень тихо; неожиданно Элейн улыбнулась:

– Знаю. Карты сказали мне. И… спасибо, Виржиния.

Я замерла в дверях, уже готовая уйти.

– За что?

– За то, что умеете не задавать вопросы, – сказала она негромко, опуская взгляд. – В последнее время вопросов к нам было… слишком много.

«Полагаю, это потому что у вас есть очень важные ответы?» – подумала я, но промолчала.

Супруги Перро и впрямь выглядели слишком измученными, чтобы удовлетворять досужее любопытство. Что им сейчас требовалось, так это ужин, кров, сон и надёжная защита… а дядю Рэйвена, возможно, заинтересовали бы их тайны. Как заметила однажды Паола, секреты всегда ценятся дорого, а в неспокойные времена их цена и вовсе взлетает до небес.

А в том, что времена нынче настали более чем тревожные, я не сомневалась.

Как ни странно, маркиз откликнулся на просьбу о встрече охотно – даже слишком. Несомненно, те же люди, что присматривали за мною, уже доложили о гостях издалека; весьма вероятно также, он уже знал, о чём предстоит беседа. Мы условились сперва дать супругам Перро возможность отдохнуть хотя бы до вечера, затем вместе поужинать, и только затем перейти к серьёзным разговорам – скажем, в моей библиотеке… Разумеется, все эти предварительные условия не были озвучены прямо – нет, лишь намёками; никто из нас – воистину забавно – не доверял новомодной телефонной связи, каждый – по своим причинам. Потому я не упоминала имени Элейн, к примеру, а назвала её «очаровательной особой, ставшей мне подругой после минувшего бала-маскарада на Сошествие», на что дядя Рэйвен понятливо ответил: «Ах, та самая, которую ненароком обидел Мэтью». Затем мы обсудили таланты моего повара, особенно в приготовлении паштетов, которые хороши как дополнение к лёгкому ужину… и кофе, разумеется, по самому новому рецепту – как будто созданный для долгих разговоров.

После этого заветные слова – «тогда я просто обязан вас навестить» – прозвучали совершенно естественно.

– Какая удача, что вы всё ещё моя невеста, – пошутил дядя Рэйвен напоследок.

Вероятно, он имел в виду, что его визиты в особняк на Спэрроу-плейс не вызывают никаких подозрений даже у прожжённых интриганов – в конце концов, мы ведь видимся по меньшей мере раз в неделю, а то и чаще… Но отчего-то сердце у меня кольнуло.

«Всё ещё».

Так, будто он предчувствовал, что многое вскоре изменится – и узы, долгие годы связывавшие нас, разорвутся.

– Что за жадность! – рассердилась я на саму себя, уже очутившись в автомобиле, который вёз нас с Мэдди в кофейню; слова маркиза крепко засели у меня в голове, и отвлечься от них не получалось.

– Это мне? – тут же откликнулся Лайзо, которого, кажется, немного беспокоил мой сердитый вид с самого утра.

– Нет, разумеется, я про…

«…про помолвку», – чуть не слетело с языка, но мне вовремя удалось остановиться и отговориться поставками кофе из Колони, настырными мошенниками и прочим в том же духе. Уж кому-кому, а Лайзо не стоило напоминать о том, что дядя Рэйвен до сих пор считался моим женихом. Разумеется, я прекрасно понимала, что рано или поздно мы разорвём помолвку, но если раньше это всё казалось далёкой перспективой или туманной теорией, то сегодня почему-то она стала вполне реальной, ощутимой… и пугающей?

Пожалуй, я слишком привыкла.

Это отец когда-то решил, что из его друга-маркиза выйдет для меня прекрасный жених – в первую очередь, конечно, защитник от других, менее достойных претендентов на мою руку, и уже во вторую – будущий муж. Сомнительное решение, однако ни у кого не вызвавшее отпора. Всерьёз возражала, пожалуй, только леди Милдред, но и она не стала вмешиваться; сейчас становилось ясно, что из-за Валха и из-за страха оставить меня беззащитной. Я никогда не представляла дядю Рэйвена своим супругом, но вот так просто отпустить его, отдать кому-то другому…

– Что за глупость, – вырвалось у меня.

Стало противно; так, словно эти мысли пачкали всех – и в том числе Лайзо, который тут уж точно был ни в чём не виноват.

День в кофейне пролетел как в тумане. Кажется, миссис Скаровски опять нахваливала свою протеже, Флори, за поэтический талант и сетовала на её безграмотность. Полковник Арч, слишком часто прикладывавшийся к фляжке с ромом, разразился мрачной и тоскливой речью о неминуемой «бойне, которая сожрёт молодые любящие сердца». Полагаю, он имел в виду своего сына, погибшего от рук Финолы и питавшего ко мне романтические чувства, но я, разумеется, подумала о других: об Эллисе, которому предстояла схватка с Фрэнсис Марсден, о Мадлен и грозящей ей опасности, о состарившейся Абени, о леди Милдред… Предгрозовой сумрак за окном выглядел зловеще и угнетающе, а вид переполненного гостями зала утомлял, и потому приятно было уехать пораньше и вернуться домой.

Переступив порог особняка, я уже ощутила облегчение. А вскоре доктор Хэмптон, который задержался на несколько часов после обследования четы Перро, обрадовал меня сообщением, что Элейн вполне здорова, просто устала. 

– Всё, что ей требуется – сон, здоровая пища и непродолжительные прогулки на свежем воздухе, – сказал он, поглядывая на меня исподлобья. – Я оставил ей мазь для лечения обветренной кожи и царапин, но если ваша гостья не станет снова пытаться вручную самостоятельно запустить самолёт или залезть в двигатель, то её пальцы заживут быстрее. Что же касается мистера Перро… – доктор замялся, но затем решительно договорил: – Рекомендовал бы ему принимать успокоительную настойку по меньшей мере дважды в день. Я оставлю рецепт – с вашего позволения.

За ужином Клод и впрямь выглядел изрядно встревоженным; он не мог усидеть на одном месте, часто вздрагивал, тревожно оглядывался и словно бы ожидал в любую минуту увидеть вооружённых врагов прямо посреди моей гостиной. Появление дяди Рэйвена, незначительно опоздавшего к трапезе, немного успокоило его, но затем симптомы начали снова усиливаться. Когда время подошло, Клод торопливо выскочил из-за стола, хотя понятия не имел, куда теперь следует идти, затем едва ли не вприпрыжку пробежал до двери и лишь затем опомнился и вернулся назад. Сожалея, что не успела предложить успокоительную настойку заранее, я проводила его, Элейн и маркиза в библиотеку, проследила за тем, чтоб им подали кофе, а потом вышла и прикрыла за собой дверь… Но всё же услышала фразу, сказанную высоким, дрожащим от волнения голосом:

– Аксония купит у нас чертежи самолёта? Это новый самолёт, совершенно непохожий на те, что были раньше… Тот, у кого будут такие самолёты, может не бояться военных дирижаблей с их бомбами!

Что сказал дядя Рэйвен, так и осталось тайной, однако последовавшая затем тихая реплика от Элейн заставила меня на мгновение окаменеть и ощутить пугающий, точно потусторонний холод:

– Жизнь. Хотя бы жизнь.

Разумеется, я тут же развернулась и пошла прочь, не вслушиваясь больше. Но не размышлять ни о чём, оставить свой разум пустым не могла. Многие фрагменты, которые прежде казались бессмысленными, постепенно складывались в единую картину. Первое письмо Элейн о беспокойных настроениях на материке; слова дяди Рэйвена о том, что лучше бы пока воздержаться от поездок за пределы Аксонии; спешный отъезд дипломатов из страны пребывания и возвращение их на родину; «вопросы», которые задавали супругам Перро в Алмании…

«Выходит, в Алмании и впрямь будет война? – пронеслось в голове. – Но Алмания ведь далеко, зачем тогда Элейн бежать в Бромли? Да, её привечает Рыжая Герцогиня, но… Не легче ли было бы спрятаться в Марсовии, откуда родом супруги Перро? И зачем бы могли понадобиться Аксонии новые самолёты? Если только не…»

Я замерла как громом поражённая.

…если только эта грядущая война не затронет и Аксонию тоже.

Мне стало страшно.

Помнится, после неурядиц, связанных с Финолой Дилейни, человеком по прозвищу «Герр Бират» и мистером Бергом, без сомнения, имевшим отношение к особым службам откуда-то с материка, мы с Элейн изрядно сблизились. Она охотно и открыто рассказывала о своих увлечениях, начиная с гадательных карт и заканчивая полётами… и, конечно, интересы её супруга мы также обсуждали. В том числе – и мечту создать самолёт, который мог бы с лёгкостью преодолеть долгий путь через океан. У Клода уже тогда имелись собственные наработки и чертежи; возможно, через некоторое время он совершил прорыв – и закончил конструировать машину, о которой грезил. Но если прежде трансокеанический перелёт был яркой мечтой, торжеством человеческого гения над силами природы, то теперь, в преддверии войны наверняка появились люди, желающие использовать новое изобретение отнюдь не в мирных целях.

Как там говорилось? «Тот, у кого будут такие самолёты, может не бояться военных дирижаблей с их бомбами»?

Весьма зловещее обещание.

Я совершенно не разбиралась в авиации, но если уж опытный пилот и изобретатель утверждал подобное, то, думаю, ему следовало доверять.

Это объясняло и поспешное бегство супругов Перро из Алмании, где они жили и работали в последнее время, и то, как настойчиво их преследовали. Наверняка секрет чудо-самолёта крайне интересовал особые службы – причём не только одного государства. Кто подстерёг Элейн и Клода в деревеньке у подножья Ассонских гор? Лотарцы? Марсовийцы? Алманцы? Кто угодно мог! Им «задавали слишком много вопросов» – вероятно, далёких от вежливости… А как легко слетело с уст Элейн это страшное «хотя бы жизнь»!

Так она определила цену изобретения Клода?

Им угрожали?

Или пытались убить, раз уж не удалось заполучить чертежи, чтобы открытие не досталось противнику?

Голова у меня пошла кругом.

Что нисколько не удивляло, так это то, что супруги Перро бежали в Аксонию. Всё-таки здесь им покровительствовала будущая королева, Рыжая Герцогиня; здесь на их стороне была я – невеста главы Особой службы. А значит, что вопросы к ним звучали бы чуть более деликатно – всего лишь чуть, я не стала бы недооценивать бромлинских «ос» – и цену за чертежи Элейн могла озвучить сама.

Всё это вызывало тягостное, тоскливое чувство – и ясную уверенность, что вскоре жизнь вокруг может разительно перемениться.

…Разговор супругов Перро с дядей Рэйвеном продлился около двух часов. Я запретила прислуге беспокоить их и, более того, пораньше отослала прочь тех, кто не жил в особняке, а приходил на работу из города. Клэр, отличавшийся удивительной чуткостью к обстановке, помог Паоле занять братьев Андервуд-Черри и Лиама делом, чтоб те не ворвались в библиотеку в самый важный момент. Разумеется, мальчики были прекрасно воспитаны, однако дети есть дети – в самой их природе превосходить любые ожидания.

Но, к счастью, неприятных инцидентов так или иначе удалось избежать.

После разговора Клод выглядел совершенно обессиленным – но и успокоенным тоже; Элейн слабо улыбалась. Я велела Юджинии проводить их в спальню, чтоб они не заплутали в особняке, а сама задержалась, чтобы перемолвиться словом с дядей Рэйвеном.

Признаться, первая его фраза меня напугала.

– Вам не следовало пускать этих людей под свой кров, драгоценная невеста, – сказал он, разглядывая книги на верхней полке; кажется, это были детективы, которые так любил мой отец, изрядно зачитанные томики в серовато-зелёных переплётах.

– Я… – в горле пересохло, да и слова разом куда-то подевались.

Но прежде чем меня захлестнула паника, дядя Рэйвен продолжил спокойно:

– За тем, что любезно предложил Аксонии мистер Перро, слишком многие охотятся Я бы не желал взваливать на ваши плечи груз заботы о столь опасных гостях, но что случилось – то случилось. Мы можем обернуть это в свою пользу. Ваша дорогая подруга Элейн с супругом может остаться здесь, в особняке на Спэрроу-плейс, – веско произнёс он. – Я прикажу увеличить охрану; возможно, это доставит вам неудобства, однако не будет лишним в свете того, что вам угрожает и другая опасность. Речь о Фрэнсис Марсден.

На меня накатило облегчение – так резко, что захотелось присесть, потому что ноги чуть ослабели.

– Так вы знаете? – спросила я, из одного упрямства подходя к нему ближе.

Дядя Рэйвен как раз рассматривал книгу «Пёстрая удавка» – о ядовитой змее, с помощью которой хитроумный убийца избавился от конкурентов в борьбе за наследство. Забавное совпадение – особенно если учесть, что мы как раз говорили о женщине, носившей имя «Бромлинской Гадюки».

– Мне об этом доложили сразу трое, – улыбнулся он. – Миссис Мариани, сам мистер Норманн и, к моему немалому удивлению, сэр Клэр Черри. Вероятно, он достаточно наслышан о Фрэнсис Марсден, чтобы опасаться её.

– Если даже он насторожен, то это многое о ней говорит, – вздохнула я, проводя кончиками пальцев по шершавым корешкам.

Пыли на них не было; сероватый оттенок появился потому, что выцвела ткань.

– Будьте осторожны, – попросил дядя Рэйвен, не скрывая усталость, и отвернулся от полок, потирая переносицу. – Не принимайте поспешных решений. Не поддавайтесь на шантаж и провокации. Тогда вы будете в относительной безопасности… Впрочем, правила вы знаете и так.

Я согласилась.

Беда в том, что мы прекрасно понимали: даже самые разумные правила нельзя соблюдать всегда; жизнь неизменно вносит свои коррективы.

И – умеет удивлять.

***

Очередной удивительный поворот застиг меня врасплох, а причиной послужило не что иное, как беседа с мистером Спенсером. Накануне мы не смогли поговорить из-за переполоха, вызванного появлением супругов Перро, потому встречу перенесли на утро следующего дня. После завтрака в особняке стало очень тихо: Паола – под надёжной опекой Клэра и его устрашающего камердинера – вывела мальчиков прогуляться до никконского сада; там они собирались провести время до обеда за играми и познавательными беседами о восточном искусстве. Элейн и Клод крепко спали – без всяких, надо заметить, успокоительных настоек. Я успела просмотреть небольшую стопку писем и даже набросать несколько ответов, когда мистер Чемберс сообщил, что управляющий прибыл и ожидает меня в голубой гостиной.

– Пусть Мэдди сделает нам кофе по новейшему рецепту, – распорядилась я, поднимаясь из-за стола. – Мы, кажется, захватили немного жасмина из «Старого гнезда», любопытно, как мистер Спенсер с его консервативными вкусами оценит этот напиток… После того как подадут кофе, никто не должен нас беспокоить, если только у миссис или мистера Перро не возникнет срочный вопрос.

Дворецкий ответил, что все мои указания будут в точности выполнены, но вид имел при этом весьма напряжённый, и неудивительно: управляющему он приходился родным племянником и в особняк на Спэрроу-плейс попал по его рекомендации, а потому при каждом его визите – особенно неожиданном – чувствовал себя, как провинциальный чиновник при визите инспектора из столицы.

Напрасное беспокойство: мистер Спенсер своим протеже очень гордился и не упускал возможности это продемонстрировать.

– Вижу, молодой Говард Чемберс вполне освоился с обязанностями, – заметил он после обмена приветствиями. Называя дворецкого «молодым», он, вероятно, вспоминал супруга старшей сестры, ныне, увы, уже покойного, которого тоже звали Говардом Чемберсом.

– Вполне, и уже довольно давно, – кивнула я, немного подражая манерам леди Милдред. – Впрочем, разве можно было ожидать иного? Ведь я приняла его на службу по вашей рекомендации.

Управляющий заулыбался, и не думая скрывать довольство:

– Рад, весьма рад столь высокой оценке. И позвольте сразу же отчитаться о ходе ремонтных работ в замке...

По его словам выходило, что уже совсем скоро фамильное гнездо Валтеров готово будет гостеприимно распахнуть двери; внутреннюю отделку уже практически завершили, оставалось немного навести лоск и решить вопрос с мебелью, портьерами и иными предметами интерьера. Конечно, часть картин или, к примеру, никконских ваз мы планировали забрать из особняка, ещё часть – из загородного поместья или, скажем, из хранилища в банке... Но мебель, разумеется, собирались изготовить на заказ. Управляющий представил мне на рассмотрение несколько эскизов, из которых требовалось отобрать лучшие. Я пообещала это сделать в ближайшее время, а затем перешла наконец к делу, ради которого вообще устроила встречу.

– Мистер Спенсер… Возможно, мой вопрос покажется вам странным, но всё же очень прошу ответить на него со всей серьёзностью. Скажите, у моей матери… Точнее, в том особняке, где случился пожар, у моих родителей была служанка, не похожая на служанку? Возможно, женщина, близкая моей матери, или та, что пользовалась её особым доверием или расположением?

Седые брови у мистера Спенсера выгнулись – он не сумел скрыть удивление. Однако затем и впрямь задумался. В какое-то мгновение озадаченность сменилась вдруг пониманием: зрачки у него расширились, он схватился за чашку, затем отставил её, пальцами пробарабанил по столу…

«Неужели вспомнил? – пронеслось у меня в голове. – Вспомнил, но не хочет говорить?»

Наконец, спустя почти четыре минуты, мистер Спенсер кивнул сам себе и осторожно начал:

– Не уверен, что правильно вас понял, однако ваше описание заставило меня подумать об одной особе… Признаю откровенно: хотя приняла меня на службу сама леди Милдред, и делами семьи Эверсан-Валтер я занимаюсь уже без малого тридцать лет, милорд – я имею в виду вашего уважаемого отца – не доверял мне заботу о своём особняке и о хозяйственных хлопотах, касающихся его. Полагаю, это было обусловлено, гхм… – он запнулся, явно с трудом подбирая слова – удивительный случай для человека, всегда и всюду сохранявшего присутствие духа и полное спокойствие.

– Из-за того, что мой отец в то время возглавлял Особую службу? – прямо спросила я, и мистер Спенсер закивал с явным облегчением:

– Да, да, хотя распространяться о подобном не принято. Прислугу ваш отец нанимал исключительно сам… – «…и, возможно, его дворецкий был не просто дворецким», – осталось не высказанным, но буквально витало в воздухе. Мистер Спенсер выдержал паузу, затем продолжил: – Однако я имел некоторое представление о том, что происходило в особняке. Прислуги было немного, а под ваше описание подходила лишь одна женщина. Её называли личной горничной леди Эверсан-Валтер, вашей матери, однако обычной работой она почти не занималась и большую часть времени проводила за вышивкой и вязанием альбийских кружев; я знал об этом потому, что леди Милдред иногда поручала мне заняться продажей рукоделия этой женщины. Надо заметить, кружева у неё получались необыкновенные; несомненно, она имела большой талант. Говорили даже, что накидку для свадебного наряда леди Эверсан-Валтер сделала эта женщина… А звали её Элизабет Тиллер. И… прощу прощения, миледи, но больше ничего о ней я не знаю.

Раз мистер Спенсер так говорил, у меня не было ни малейшей причины сомневаться в его словах. Мы побеседовали ещё немного, но он действительно не сумел припомнить никаких важных деталей. Худощавая женщина, чуть старше моей матери; тихая, вздрагивающая от громких звуков; затворница по характеру; вероятно, вдова, потому что леди Милдред особо запретила интересоваться мужем этой особы «дабы не усугублять её горе»; талантливая кружевница… Моя мать обращалась с ней весьма тепло, звала её «Элси» и иногда брала с собой на прогулку в экипаже или в загородное поместье, но большую часть времени женщина по имени Элизабет Тиллер проводила в мансарде под крышей особняка, сторонясь других слуг, особенно мужчин.

– Я поищу старые учётные книги, – пообещал мне мистер Спенсер на прощание. – Возможно, удастся что-либо отыскать… Но я не могу сказать даже, была ли эта женщина в особняке в ту трагическую ночь, осталась ли она в живых или погибла. Пожар был слишком сильный, здание обрушилось, и…

Стало зябко.

– Можете не продолжать, – оборвала я его. Похоронами тогда занималась леди Милдред, но даже так до меня доходили слухи о том, что останки дворецкого и главной горничной так не удалось найти и опознать. А это были люди семейные, которых искали… Что уж говорить об одинокой вдове-затворнице? – Благодарю вас, мистер Спенсер, за то, что любезно откликнулись на мою необычную просьбу.

Он поднял на меня взгляд, отвечая невпопад и задумчиво:

– Иногда вы очень похожи на леди Милдред, и мне кажется даже, что я говорю с нею. Ведь она тоже иногда порою задавала вопросы, которые… Прошу прощения за дерзкое замечание, – добавил он быстро, точно опомнившись.

– Напротив, подобные сравнения мне очень льстят, – в тон ему произнесла я.

Мы обменялись положенными по случаю любезностями – и распрощались.

Оставшись в одиночестве, я прикрыла глаза, воскрешая в памяти образ из сна. Шаль, точно парящая в воздухе, изящная рука… Кем была она, Элизабет Тиллер, Элси? Действительно ли подругой моей матери? От кого пряталась? И, в конце концов, как она связана со смертью моих родителей?

Ответы ещё предстояло отыскать; я почти не сомневалась, что сумею сделать это… не была уверена, что готова их принять.

По счастью, сама судьба не позволила мне погрузиться в тягостные пучины раздумий. Вскоре из спальни спустилась Элейн, уже полностью одетая, и спросила, может ли она составить нам с Мадлен компанию по пути в кофейню. Изрядно удивившись подобной просьбе, я осторожно поинтересовалась, не посчитает ли маркиз Рокпорт такое поведение неосторожным, учитывая, как преследовали супругов Перро после их бегства из Алмании.

– Напротив! – улыбнулась она искренне. – Именно маркиз порекомендовал нам с Клодом вести светскую жизнь, как и в прошлый наш визит в Бромли. Что же до наших недругов, то, по его словам, теперь это забота Аксонии.

«И его личная головная боль», – добавила я про себя, а вслух сказала:

– Что ж, весьма рада! Надеюсь, вы не откажетесь позавтракать в «Старом гнезде»? У нас появился замечательный повар-кондитер, марсовиец…

Клод был слишком истощён переживаниями, поэтому пока ещё спал, так что в кофейню поехала только Элейн. Без сомнений, она волновалась, хотя и пыталась скрывать это. Но чудовищную тревогу, снедавшую её, выдавала и бледность, и судорожно стиснутые на ридикюле пальцы; всё-таки одно-единственное обещание защиты, пусть и от очень влиятельного человека, не могло бесследно стереть беспокойство, которое копилось до того месяцами. Лишь в «Старом гнезде» она с облегчением вздохнула – за четырьмя стенами, рядом с людьми, знакомыми по прошлому визиту и всецело её поддерживающими.

К счастью, гостей нынче было немного, и я могла уделить Элейн то внимание, в котором она нуждалась; а когда я отходила, чтобы поприветствовать новых посетителей, то за ней присматривали миссис Скаровски, миссис Прюн, Луи ла Рон – и, разумеется, Рене Мирей, обрадованный появлением соотечественницы и возможностью перемолвиться с нею словечком-другим на марсо.

Элейн была остроумна, много шутила – словом, никто из посторонних не догадался бы, что её бледность и худоба вызваны тревогой и страхом, а не переутомлением из-за долгого путешествия.

– Необычная карточная колода у поэтессы-гипси? У гадалки? – донеслось до меня её изумлённое восклицание. – Не могли бы вы её описать? Дело в том, что у меня тоже есть одна необыкновенная колода с цифрой «одиннадцать» на коробке.

– А у меня – семь, – живо откликнулась миссис Прюн. – И называется она «Колодой Незнакомца».

– У Флори коробка от колоды не сохранилась, а вот название ей на словах сообщила прежняя хозяйка. Это «Река Памяти». Необыкновенно романтично, верно? – живо спросила миссис Скаровски, обмахиваясь веером. После кофе с имбирём её бросило в жар. – Как будто мистическое послание из древних веков!

– Хочу непременно встретиться с этой Флори! – горячо откликнулась Элейн и обернулась к миссис Прюн: – И вы присоединяйтесь, я настаиваю. Мы должны обязательно сравнить наши колоды и, быть может, отыскать художника, который их изготовил. Ведь рисунки совершенно изумительные! К слову, у леди Виолетты – да-да, той самой, что готовится примерить королевскую корону, у Рыжей Герцогини – есть колода под номером девять, и называется она «Колодой Шута». И я доподлинно знаю, что ей вручила этот подарок бродячая циркачка… О, дамы, а что, если нам… – и дальше она понизила голос до заговорщического шёпота.

Судя по ответным охам и восклицаниям миссис Скаровски и миссис Прюн, предложение было весьма скандальным, но привлекательным. Луи ла Рон, безжалостно удалённый из-за дамского столика, с любопытством прислушивался, но, к явной его досаде, ничего разобрать не мог. Рене Мирей же, насвистывая бравурную мелодию, лично тащил из кухни тяжёлый медный поднос, уставленный десертами – так ему хотелось угодить гостье.

Я отвернулась, скрывая улыбку; кажется, что по крайней мере сейчас беспокоиться об Элейн Перро не стоило. Тяжкие времена вынужденного одиночества и недоверия к людям миновали, а врагами её обещал заняться сам маркиз Рокпорт.

«Теперь ещё бы избавиться от преследований Бромлинской Гадюки», – пронеслось в голове, и настроение у меня снова испортилось.

Впрочем, после неудачной попытки проникнуть в кофейню мстительница словно затаилась. Вероятно, она опасалась охраны, приставленной к особняку и к «Старому гнезду» дядей Рэйвеном; или её спугнуло наше появление на кладбище у могилы Шарлотты Марсден…

Так или иначе, но пока Бромлинская Гадюка не давала о себе знать, и у меня появилась возможность заняться и другими делами.

Мистер Спенсер обещал, конечно, поискать документы, касавшиеся Элизабет Тиллер, однако даже он не мог их найти за один день. Потому я обратилась к другому человеку, который мог что-то знать об этой женщине, если она и впрямь приходилась моей матери близкой подругой.

В прошлый раз Клэр сомневался, отвечая на мой вопрос. Но теперь, услышав имя, он тотчас же откликнулся:

– Элси? Кажется, припоминаю. Не могу назвать только её ни подругой Ноэми, ни тем более служанкой, – скривился он. – Несчастное, забитое существо. Впрочем, в детстве они и впрямь дружили. Та самая кружевница, которой попался муж с тяжёлыми кулаками, я уже упоминал её… Но, если не ошибаюсь, она сбежала в Альбу к родственникам, где уж ей наниматься в служанки к Ноэми… – нахмурился Клэр. Затем потёр виски и нехотя признался: – Впрочем, Ваш отец не слишком меня привечал, и навещал сестру я не так часто, как хотел бы. Так что допускаю, что Ноэми могла спрятать Элси в своём доме от мужа-буяна… Элси, Элси, Элизабет… как вы сказали, была её фамилия? – вдруг спросил он.

– Тиллер, – ответила я, припомнив, что говорил мистер Спенсер.

Клэр жестом, явно позаимствованным у Эллиса, откинул с лица волосы пальцами, зачёсывая их назад, и нахмурился.

– Честно говоря, сочетания «Элизабет Тиллер» я не слышал никогда – или по крайней мере не припоминаю, но мне доводилось знать некоего Артура Тиллера. Ноэми редко обращалась ко мне с просьбами, но тут, примерно за полгода до своей смерти, она попросила меня «вразумить» этого мистера Тиллера, якобы досаждавшего ей. Я ещё подумал тогда: странно, что она не пожаловалась на него супругу. Дело, к слову, оказалось пустяковое, – продолжил Клэр, задумчиво опустив взгляд. – Артур Тиллер был пьяницей и игроком; подловить его в момент слабости было несложно. Я оставил его без единого рейна в кармане, а затем велел убираться из Бромли и не попадаться мне на глаза, если он-де не хочет выплатить остаток долга как-нибудь иначе. Например, кровью, – гаденько усмехнулся Клэр, и меня пробрало холодком. – Больше я его и впрямь не встречал, а Ноэми прислала записку с благодарностью. У меня записаны адреса всех моих должников. Если интересно, могу отыскать вам этого Тиллера, – неожиданно предложил он. – Зачем бы он вам ни понадобился… Так как?

Я, разумеется, согласилась – хотя бы для того, чтоб узнать, имел ли этот Артур отношение к Элси Тиллер.

А на следующее утро пришёл ответ на письмо, которое я отправила, не питая особых надежд.

Писала Жюли Оноре; конечно, она помнила леди Милдред; разумеется, она была бы рада встретиться со мной в ближайшее время.

***

Помнится, когда я спросила у леди Клампси, как бы лучше устроить встречу со знаменитой в прошлом модисткой-затворницей, то получила странный ответ:

– Просто постучитесь к ней, моя дорогая. Не нужно ни уловок, ни рекомендаций.

– Но… – растерялась я, ибо именно за рекомендациями и пришла.

Леди Клампси улыбнулась:

– Вы всё поймёте, когда побываете у мадам Оноре. Великая женщина, да! – и она качнула головой мечтательно.

Сэр Хофф, который несмотря на мнимую глухоту умудрился расслышать нас из-за соседнего столика, позволил себе резкое замечание:

– Только вы, женщины, можете посчитать великой особу, которая всего-то и делает, что мастерит шляпки.

– Не желаю слышать это от мужчины, именующего великим человека, который загнал до смерти двух лошадей и тем прославился, – не удержалась леди Клампси от резкого ответа давнему своему врагу.

– Джонни «Малютка» Кингс – лучший жокей, которого видывал свет! – возмутился сэр Хофф. – Кто ещё приходил первым на скачках по три десятка раз за год? А что до его погибшей лошади, Ястребины, то это, несомненно, происки соперников, которые…

Тут к диалогу присоединился Луи ла Рон, которому в своё время посчастливилось освещать достопамятную гонку, и вскоре все, кажется, и забыли о том, что в начале вечера прозвучало имя знаменитой модистки. Это было мне на руку, впрочем. Я долго обдумывала совет леди Клампси, но в итоге последовала ему лишь наполовину. Изучив тщательно дневники леди Милдред, которые прежде использовала для погружения в вещие сны, на одной из страниц – о, удача – я нашла запись, гласившую: «…заказала два платья у мадам О., оба прелестные; то, что с розами, надо приберечь для карнавала в Серениссиме».

И – несколько аккуратных набросков, сделанных явно рукою Фредерика, лорда Эверсана.

Это, без сомнений, был повод написать модистке – и гораздо более весомый, чем какой-то там вымышленный конверт, подписанный леди Милдред, с вложенными туда деньгами. Кратко обрисовав свою находку, я попросила мадам Оноре о встрече. Не знаю, считалось ли подобное уловкой… но, как бы то ни было, она сработала. Письмо отправилось по назначению; скорый ответ же стал для меня полнейшей неожиданностью – ещё бы, в свете событий последних дней. Откровения Эллиса, внезапный визит супругов Перро, перспектива скорой войны…

Голова шла кругом.

Так или иначе, утром девятого июля мой автомобиль остановился у крыльца неприметного особняка на самой окраине Вест-хилл, недалеко от полузаброшенного парка. На крыше поскрипывал флюгер в виде ножниц и пары лоскутов ткани, но только он один указывал на дело, которое когда-то приносило хозяйке и славу, и доход. В остальном дом мог принадлежать небогатой леди, страстно увлечённой геранями и петуниями, или престарелой чете торговцев, которые по старой привычке выставляли бутылки для молочника на крыльцо, или наоборот молодожёнам из провинции, всегда мечтавшим о Вест-хилл, но лишь недавно переехавшим сюда вместе со своей породистой борзой… Оглядевшись по сторонам, я попросила Лайзо подождать в автомобиле, а сама поднялась по ступенькам и собралась уже было воспользоваться дверным молотком, как скрипнули вдруг несмазанные петли, и створки чуть отворились.

– Какое бесстыдство! – послышалось из темноты холла грудное, хрипловатое контральто. Марсовийский акцент, скорее, угадывался, чем звучал на самом деле. – Юная леди без компаньонки. И даже без служанки… Совсем как леди Милдред. Что же, добро пожаловать.

И дверь открылась чуть посильнее – аккурат чтоб женщине моего сложения не пришлось придерживать юбки.

В холле ожидала, без сомнений, сама хозяйка: очень высокая – почти с дядю Рэйвена ростом – и совершенно седая дама неопределённых лет. Ей можно было бы дать и пятьдесят, и семьдесят, и девяносто, а настоящий возраст угадал бы – особенно в здешнем полумраке – только одарённый детектив. Нос у дамы был с характерной марсовийской горбинкой, глаза – чёрные, как обсидиановое зеркало; серое платье из овернского шёлка сделало бы честь и герцогине, несмотря на скромность отделки; от волос, уложенных анцианской раковиной, исходил слабый аромат засахаренных фиалок и сухого жасмина. Позади дамы справа стоял дворецкий, комично приземистый и одутловатый, с косматыми седыми бакенбардами, а слева – вероятно, экономка, широкоплечая женщина в тёмном платье.

– Чай в белую гостиную, – уже знакомым хрипловатым голосом приказала мадам Оноре, не оборачиваясь. И качнула головой: – Нет, нет, совсем не похожа на леди Милдред… И к лучшему, впрочем. Она совсем сдала под конец, бедняжка.

Меня, признаться, в первое мгновение покоробило от тона, в котором она говорила о бабушке, однако затем я заметила, как опустились у хозяйки уголки губ и резче обозначились горькие складки между бровей… Заметила – и осознала смысл замечания леди Клампси. Да, пожалуй, с такой женщиной и впрямь уловки были ни к чему: она давно перестала лгать даже самой себе, смягчая реальность красивыми и сентиментальными формулировками, а потому чужую ложь чувствовала за милю.

Тем не менее, первый час мы проговорили о леди Милдред. Мадам Оноре, конечно, помнила её – и каждую пошитую для неё вещь. В том числе и то платье, украшенное атласными розами и предназначенное для карнавала; то самое, что набросал на полях дневника Фредерик.

– Мой шедевр, да, – вздохнула модистка ностальгически, кончиками иссохших пальцев проводя по странице. – Но если вы здесь затем, леди Виржиния, чтобы повторить его, то вынуждена вас разочаровать: не в мои годы. Руки уже не те. Я берусь лишь за самые простые заказы, дабы не разрушить собственную легенду о высочайшем мастерстве. Хотя, не скрою, вспомнить старые времена было приятно…

Я механически отодвинула чашку – чай, увы, напоминал по вкусу замоченные в кипятке тряпки, а бисквит, поданный к нему, был каменно твёрдым. Впрочем, если б сейчас передо мною очутилось даже творение Рене Мирея, боюсь, и оно показалось бы несъедобным.

«Была не была».

– Признаться, я приехала не из-за старых платьев, пусть даже и невероятно прекрасных. Я ищу одну женщину… и есть вероятность, что она до сих пор обращается к вам за заказами.

Мадам Оноре удостоила меня долгим взглядом и, с громким стуком отставив свою чашку, уже опустевшую, коротко произнесла:

– Говорите. Хотя, кажется, я уже знаю, кого вы ищете, леди Виржиния… – Она сделала паузу, а затем, прищурившись, пробормотала себе под нос: – Что за наваждение – совершенно непохожа на гордячку Милдред, и в то же время похожа… Как будто та за плечом стоит.

На секунду я ощутила призрачный запах вишнёвого табака – и с трудом подавила сильное желание обернуться, но морок исчез так же неожиданно, как и появился.

Описать же миссис Марсден, не называя ни её имени, ни прозвища, было не так-то просто. Женщина в возрасте около пятидесяти лет, но, возможно, с виду более молодая; сильная, ловкая, вероятно, хорошая наездница; её могут описывать как «статную»; она состоятельная, но не склонная сорить деньгами; наконец, всем нарядам предпочитающая траур последние лет десять.

– Чёрный муаровый шёлк, – пробормотала мадам Оноре себе под нос. – Да, я знаю одну даму, которая подходит под это описание. Эта особа представляется «леди Фрэнсис», хотя, конечно, она не больше леди, чем я джентльмен, – грубовато хохотнула модистка. – Приблизительно раз в полгода она заказывает новое платье, примерно одного и того же фасона, и дважды я шила ей амазонку. Модели, которые выбирает леди Фрэнсис, старомодны, – неодобрительно покачала она головой. – Я пробовала предлагать ей что-то другое, показывала даже марсовийские журналы, которые выписываю с материка, но тщетно. Она признаёт лишь моду десятилетней давности, из тканей – муаровый шёлк, а из украшений – траурную брошь, белые лилии из перламутра на чёрном ониксе. Такие платья могла бы пошить любая портниха, пусть бы и из Смоки Халлоу, – чуть повысила голос мадам Оноре, скривившись. – Если б не одно условие: заказчица в них должна свободно передвигаться. Да, именно ради этой свободы, которой не могла бы дать ей ни одна швея в Бромли, леди Фрэнсис и обращается ко мне.

Я внимательно выслушала её и поблагодарила, а затем перешла к следующему вопросу, весьма деликатному.

– Скажите, а на днях эта дама не просила вас починить платье?

Мадам Оноре вздёрнула брови – похоже, мне удалось удивить её.

– Да, вы угадали. Она как раз отправила мне для починки недавно пошитое платье в безобразном состоянии: из рукава чуть ниже локтя выдран солидный лоскут ткани. Вернее сказать, вырезан…

Стараясь сохранять непринуждённый вид, я чуть подрагивающими пальцами выудила из ридикюля аккуратно свёрнутый кусочек муарового шёлка и тихо осведомилась:

– Возможно, этот?

Модистка могла бы и не отвечать – настолько выразительным был её взгляд. Однако она не только ответила, но и вызвала, позвонив в колокольчик, служанку, и велела принести ей «то самое» платье из мастерской. Мы вместе приложили выдранный лоскут – и он подошёл идеально, шов ко шву, нитка к нитке. С позволения мадам Оноре я снова убрала клочок ткани, а платье унесли; спустя почти минуту она произнесла негромко:

– Моя заказчица натворила недобрых дел, верно?

Я не стала отрицать:

– Вы будто бы и не удивлены.

– Нисколько, – вздохнула модистка, складывая руки на коленях; пальцы у неё механически дёрнулись, точно в попытке сжать невидимую иглу – заученное движение, настолько привычное, что она повторяла его неосознанно. – Леди Фрэнсис всегда была замкнутой, точно скованной своим горем; я подозревала, что она вдова, потерявшая дорогого сердцу супруга и похоронившая с ним часть себя. На примерки она приезжала одна, в закрытом экипаже, иногда приходила даже пешком, говорила мало. Казалось, что эти редкие визиты были одним из немногих её развлечений… Готовый заказ я по договорённости отсылала ей на дом – либо иногда за ним приходили слуги, – тут мадам Оноре поморщилась. – Грубияны, сущие головорезы с виду; один, чернявый, одет, как шофёр, да и пахнет от него машинным маслом, а другой – долговязый неряха, вокруг него, кажется, даже мухи жужжат… Впрочем, с заказанными платьями они обращались бережно. Всё шло своим чередом, но около полутора месяцев назад леди Фрэнсис точно подменили. Она путала время, приходила без назначенной встречи, пыталась дважды оплатить заказанное платье. А потом… леди Виржиния, вы верите в потусторонние силы?

Мне полагалось ответить «нет», как всякой здравомыслящей особе – но беда в том, что одна из этих «потусторонних сил» сейчас сидела напротив мадам Оноре.

Я сама.

Так что оставалось только степенно кивнуть:

– Разумеется, есть многое на свете, что невозможно объяснить исключительно логикой.

У мадам Оноре с сухих губ сорвалась усмешка:

– О, да, логика, это последнее прибежище людей, которые решительно ничего не понимают… Я думаю, что в леди Фрэнсис вселился демон. Когда она приходила в последний раз, то едва могла себя сдерживать, точно ярость раздирала её изнутри; примерка, разумеется, сорвалась – булавки выскакивали из ткани, точно живые, а швы расползались сами по себе. Леди Фрэнсис сорвалась с места, сказала, что придёт в другой раз; уходя, она в гневе ударила веером по перилам – и, представьте, перекладина надломилась, словно веер был сделан из стали. Позже явились её прислужники, те, омерзительные, хотели починить перекладину, но я отослала их прочь. А несколько дней назад мне доставили платье.

Когда она договорила, то в комнате стало очень тихо; мне чудилось даже, что я слышу, как с тихим шелестом пылинки, парящие в солнечном лучше, опускаются на пол.

– Вы не боитесь рассказывать мне всё это? – прямо спросила я, стиснув пальцы на ридикюле, где, признаюсь, кроме клочка чёрного муара лежал ещё и отцовский револьвер.

Против ожиданий, мадам Оноре не рассердилась за такой вопрос, а лишь усмехнулась снисходительно:

– В моём возрасте, милочка, я уже ничего не боюсь. Впрочем, вам ли говорить о страхе? С вашим-то безжалостным взглядом.

– С бесстрашным? – переспросила я, несколько растерявшись.

Выражение лица у модистки стало задумчивым:

– О, нет. Безжалостным. Прямо как у леди Милдред, только она тогда решила не жалеть себя, а вы… Впрочем, довольно об этом, – махнула она рукой, отворачиваясь. – Я устала. Уходите. Джон вас проводит… или Джоана, словом, кто-то из них двоих.

– Ох, разумеется, простите мою настойчивость. Премного благодарна вам за…

– Просто уходите, – и она затрезвонила в колокольчик, вызывая прислугу.

Покидая комнату, я невольно оглянулась – и успела заметить, как мадам Оноре проводит рукою по лицу, а затем недоверчиво смотрит на кончики своих пальцев, точно недоумевая, откуда могла взяться там влага.

Подглядывать за нею было неловко.

Меня проводила к выходу сама экономка; наверное, именно её хозяйка называла Джоаной. Женщина была весьма молчаливой и, кажется, совершенно ничем не интересовалась. Уже в дверях она передала мне маленькую карточку, вроде игральной карты, на которой был аккуратным почерком записан адрес – и одна буква, «Ф».

– Мадам велела вам передать, – равнодушно произнесла экономка. – Доброго дня, миледи.

По ступеням я спускалась с колотящимся сердцем – похоже, неожиданно для нас всех мне удалось заполучить адрес, по которому проживала Фрэнсис Марсден.

«Надеюсь, Эллис не отправится туда в одиночку», – пронеслась в голове пугающая мысль, но я поспешила от неё избавиться.

Не настолько он ведь самонадеян…

Ведь правда?..

***

Коротенькая записка от модистки произвела фурор, сравнимый, пожалуй, разве что с объявлением о помолвке Его величества с Рыжей Герцогиней. Мне адрес был незнаком, но Эллис, как увидел его, просиял:

– Так это рядом с рынком! Там, где напали на Мадлен!

– Значит, вы были правы с самого начала, – удержалась я от улыбки. – Преступница живёт неподалёку от торговых рядов, часто покупает там цветы, а затем едет на кладбище – если верить свидетельству мадам Оноре, зачастую одна – на омнибусе… Эллис, только пообещайте мне, что не станете делать никаких глупостей.

– Каких, например? – потешно вздёрнул он брови. – Поехать к ней домой для серьёзного разговора, ночью и без свидетелей, или вызывать её на дуэль чести? Полно, я что, похож на дурня?

– Вы похожи на человека, который хорошо знает, на что способна Фрэнсис Марсден, – вздохнула я, отводя взгляд. – И вы любите Мэдди… А ещё вас до сих пор мучит чувство вины, Эллис. Будь на вашем месте трус и эгоист, я бы переживала меньше.

– Но тогда к Мадлен бы вы меня на пушечный выстрел не подпустили, – фыркнул он. – Что, разве не так? Виржиния, – посерьёзнел он вдруг. – Понимаю, недавно я наговорил странного и заставил вас беспокоиться… Но, поверьте, это была минутная слабость. Мне лучше других известно о том, что с Фрэнсис Марсден надо всегда оставаться настороже и просчитывать каждый шаг, не поддаваясь ни на провокации, ни на шантаж. Кому как не детективу знать о таких вещах? Я видел достаточно подобных случаев, чтобы понимать: если идти на поводу у преступника, добром это не закончится.

– Хорошо, если так, – не стала я настаивать на продолжении разговора, хотя смутная тревога меня так и не отпустила.

Впрочем, через некоторое время стало не до Фрэнсис Марсден с её местью.

Мистер Спенсер прислал записку, в которой крайне многословно – необычно для него – извинялся за то, что сохранилось очень мало документов за интересующий меня период, а уж упоминаний об Элизабет Тиллер там нет и вовсе. Как и оставшихся от неё вещей: вероятно, они сгорели вместе с особняком моих родителей…

Так ниточка, ведущая к загадочной служанке, оборвалась.

Наверное, эта новость – не такая уж плохая и, более того, вполне ожидаемая – стала последней соломинкой. На остаток дня мною завладела меланхолия. В кофейне это, разумеется, заметили, но удалось сослаться на дурную погоду – небо и впрямь нахмурилось к вечеру. Я собиралась предложить Мэдди отправиться домой пораньше, но, как нарочно, супруги Перро, уже оправившиеся от пережитого кошмара, нынче блистали в «Старом гнезде», иначе и не скажешь; многие гости пришли именно ради их рассказов о путешествиях и самолётах. Смех Элейн звучал как колокольчик, и слышать его было бы сплошным удовольствием... если б не моя неуместная, неурочная тоска.

Не в силах находиться больше в зале – бесконечные разговоры, звон чашек, запах кофе и выпечки, блики света, движение и суета – я выскользнула мимо кухни к чёрному ходу, чтобы подышать немного свежим воздухом на крыльце.

И – услышала знакомые голоса.

Клод Перро стоял рядом с моим автомобилем, у которого сейчас был открыт капот, и с энтузиазмом жестикулировал, втолковывая собеседнику что-то на забавной смеси марсо и аксонского. Лайзо, впрочем, понимал его без труда и даже сам отвечал. От меня же смысл разговора ускользал, отдельные понятные реплики не складывались в общую картину, так и оставаясь разрозненными фрагментами.

«…приятно видеть, как это сказать… одарённого? Умелого?»

«…я был механиком, но к самолётам прежде никогда…»

«…помощь, признаться, не помешает, ибо мою милую Элейн тревожить не хочу…»

«…недолго разбираться…»

Постояв немного на ступенях, я вернулась, никем не замеченная; вдобавок ко всему появилось абсурдное ощущение, что теперь у меня ещё и Лайзо отнимают. Хотя на подобные просьбы он откликался не в первый раз – то помогал починить мотор у автомобиля в Управлении спокойствия, то учил управлять машиной Дагвортских Близнецов… Но тогда обошлось без дурных переживаний, а сейчас душу охватила тревога.

Отругав саму себя за мнительность, я вернулась в зал и остаток вечера провела в кофейне, среди гостей, старательно изображая жизнерадостность и хорошее настроение. Элейн ничего не заметила; Мэдди заподозрила неладное, но спрашивать ни о чём не стала – на моё счастье, ибо что ей можно было ответить?

В итоге вернулись в особняк мы весьма поздно. Клод ехал впереди, рядом с Лайзо, продолжая оживлённую беседу на смеси аксонского и марсо, правда, больше в одностороннем порядке; мы же втроём теснились на задних сиденьях, и утомлённая Мадлен дремала, пристроив голову ко мне на плечо, а Элейн с любопытством смотрела в окно, в ночную тьму.

Клэр встретил нас на пороге особняка – с крайне кислым даже по собственным меркам видом. Я ожидала уже услышать нотации, скажем, из-за того, что мы изрядно задержались в кофейне, однако он, кажется, и не собирался об этом заговаривать, вместо этого коротко поинтересовавшись у меня:

– Найдётся несколько минут для разговора?

«Прямо сейчас? Это не терпит до утра?» – хотела спросить я, но вместо этого отчего-то кивнула… и вскоре мы уже сидели в моём кабинете.

Начал Клэр издалека.

– Общество считает, что юным особам крайне вредно слушать истории о мерзавцах и подлецах, – скривился он и откинулся на спинку стула, скрестив на груди руки. – Однако, по моему мнению, такие истории весьма полезны. Ведь как молодая женщина иначе распознает мерзавца, когда его встретит? Небеса весть пошлют? Весьма сомневаюсь… Артур Тиллер умер несколько лет назад от пьянства, – неожиданно сменил он тему – или, вернее сказать, развил её. – Вот уж кто был отменный негодяй: оставил уйму долгов своей бедной сестре и её трудолюбивому супругу. Правда, вдобавок к долгам они получили дом – тот самый, в котором раньше жил Артур – и потому не отказали кредитору, то есть мне, в небольшом разговоре, разумеется, в обмен на возврат долговой расписки. Перейду сразу к главному. У Артура Тиллера действительно была жена по имени Элизабет, талантливая кружевница, но, по словам его родичей, она сбежала в Альбу через несколько лет после свадьбы – сходится с историей некой Элси, подруги моей Ноэми. И у бедняжки были причины убежать подальше… Вы готовы выслушать неприятную историю?

Мне этого совершенно не хотелось, особенно после тяжёлого дня, однако я согласилась.

Элизабет – фамилию до замужества, увы, родственники по мужу не помнили – отчаянно не везло. Родители рано покинули её; за воспитание взялась тётка, которая с удовольствием избавилась от лишнего рта, как только девочке стукнуло шестнадцать, и выдала её за «благонадёжного человека».

Им оказался Артур Тиллер – пьяница, игрок и гуляка.

Названный так в честь одного из самых благородных героев сказок, он вырос отнюдь не галантным воителем. Но если на публике ему ещё удавалось поддерживать образ рыцаря в сияющих доспехах, то дома он давал волю дурным наклонностям. Элизабет частенько появлялась на людях с синяками, а то и пропадала на неделю-другую, если ей доставалось от муженька особенно сильно. Разве что по рукам он не бил – боялся остаться без прибыли, которую получал за кружева. Время от времени – после выигрышей или когда удавалось выпросить некоторую сумму у строгого отца-торговца – Артур становился добрым, нежным и заботливым. Отправлялся с Элизабет на прогулку, дарил платье, приезжал с ней в гости к сестре или к родителям, всячески нахваливая её таланты... А потом деньги опять кончались, и снова начинались побои.

– Главной добродетелью женщин у нас считают не ум, а терпение, – поморщился Клэр. – Моя мать, к примеру, была очень добродетельной женщиной… И это сгубило её, а отцу развязало руки – он творил что вздумается. Ноэми же хорошо знала, как выглядит несчастная, измученная женщина – думаю, она не отвернулась бы от подруги детства, если бы увидела её в подобном состоянии. Я ведь говорил, что у Ноэми было мягкое сердце, да? – кисло спросил он. И тут же продолжил: – Об обстоятельствах исчезновения Элизабет сестра Артура Тиллера ничего не знает, но я догадываюсь, как всё произошло. Ноэми встретила давнюю приятельницу и предложила ей помощь; бедной женщине, какой бы забитой она ни была, хватило ума согласиться. Артур выследил сбежавшую жёнушку и попытался пригрозить ей или Ноэми; Ноэми обратилась ко мне.

– И вы решили проблему, – тихо произнесла я.

Рассказ был скупым и почти наполовину состоял из неподтверждённых догадок, но слишком уж походил на правду… и от этого становилось зябко и неуютно.

Мы слишком привыкли считать, что зло – нечто огромное, страшное и, как правило, далёкое от нас. Но оно бывает и таким: мелочным, подлым, живущим по соседству и даже не думающим скрываться. Привычным, да – вот что самое жуткое.

– И я решил проблему, – согласился Клэр. – Не вдаваясь в подробности и не задавая вопросов. После этого Артур Тиллер начал рассказывать о том, что жена якобы уехала к родичам в Альбу, чтобы поправить здоровье… Тщетная попытка сохранить репутацию, впрочем, ибо все вокруг уже прекрасно знали о его характере и догадывались, что произошло на самом деле.

– Примите мои искренние благодарности, – чуть церемонно ответила я, когда он договорил, и опустила взгляд в задумчивости. – Не покривлю душой, если скажу, что вы совершили невозможное… спасибо.

С одной стороны, этот рассказ прояснил ситуацию, а с другой – ещё больше меня запутал. Да, о личности Элизабет Тиллер – или Элси – стало известно гораздо больше, но тяжёлое прошлое нисколько не объясняло, что могло её связывать с гибелью моих родителей. Логика подсказывала, что через неё, такую уязвимую после всех перенесённых тягот, действовал Валх… Но как? И даже если пожар устроила Элси, то почему мои родители не проснулись… да и все в доме, включая слуг?

И как, в конце концов, это поможет разгадать мне слабость Валха?

– Вижу, что вы благодарны, но отнюдь не рады, – ворчливо заметил Клэр и изящно зевнул, прикрывая рот рукою. – И неудивительно – время позднее для серьёзных разговоров, а история неприятная. Но, надеюсь, эта скромная безделушка вас обрадует – я надеюсь, потому что леди Милдред отчего-то питала слабость к подобным вещам.

И с этими словами он протянул мне маленькую кружевную салфетку из тех, какими сентиментальные леди украшают свои спальни.

Я тотчас же всё поняла.

Разумеется, Клэр говорил не о бабушкином увлечении красивыми безделицами, а намекал на сновидческий дар!

– Это ведь принадлежало Элизабет Тиллер?

– Салфетка сделана её руками, – пожал плечами Клэр, вручая необычный подарок с нарочито небрежным видом. – Не представляю почему, но леди Милдред особенно ценила, когда ей преподносили такие вещи – какие-нибудь мелочи, принадлежавшие людям, о которых она хотела узнать больше. Вероятно, коллекционировала их… А вы, как многие, полагаю, не раз уже говорили, похожи на неё.

– И на отца, – механически откликнулась я, оглаживая кончиками пальцев тонкое кружево. – И на мать.

– Чему здесь удивляться? – вздёрнул бровь Клэр. – Вы ведь наследуете им всем… Доброй ночи, племянница. Надеюсь, что капля моего благоразумия и осторожности вам тоже досталась.

Признаться, в ту ночь я уснуть так и не смогла, так что о вещих снах речи не шло. А утром, едва занялся рассвет – послала за Лайзо и попросила его приготовить машину.

– Куда отправимся? В кофейню? – с показной бодростью спросил он, явно стараясь не подать виду, что предпочёл бы сейчас ещё час-другой провести в кровати.

– Нет, – качнула я головой рассеянно. – Вы… ты помнишь, я как-то рассказывала об особняке моих родителей, где случился пожар? Хочу взглянуть на то, что осталось от дома. Прямо сейчас.

Он открыл рот, точно собираясь меня урезонить, успокоить… но промолчал, только взгляд у него вспыхнул колдовской зеленью.

Или, возможно, мне так просто показалось от усталости.

Погода нынче была пасмурная, хмурая; наверное, поэтому город пока спал, окутанный пышным, густым туманом, приглушающим звуки и делающим сизые рассветные сумерки ещё темнее. Проснулись только те, кто вынужден был любыми силами зарабатывать себе на пропитание: рабочие с фабрик, прачки, прислуга-на-все-руки, мальчишки-газетчики, разносчики молока… Но мало кого из этой братии можно было встретить в респектабельном районе Вест-хилл, разве что ближе к краю «бромлинского блюдца». А дом моих родителей располагался в самом сердце благополучных кварталов, среди таких же аккуратных особняков… точнее, то, что от него осталось.

На месте, где он стоял, до сих пор ничего не построили. Земля оставалась чёрной, выжженной, точно выгорело там не только здание с пристройками, но и сама жизнь; ни единая травинка не проклюнулась на пепелище. Деревья – вишни, в основном, – которые находились ближе к огню, чернели обугленными остовами: их никто так и не спилил. Те, что были чуть подальше, тоже засохли, и лишь у самой ограды бушевал живой бурьян – чертополох вперемешку с крапивой.

– Виржиния? – Лайзо осторожно коснулся моего плеча.

В тумане его голос прозвучал приглушённо, почти неслышно, точно само это место, где случилось большое горе, впитывало все звуки.

– Не стоит беспокойства, – качнула я головой, чувствуя себя странно отстранённой; сказывалась ночь, проведённая без сна. – Просто вдруг захотелось сюда приехать… Мы немного постоим здесь и вернёмся.

– Скорей уж похоже на просьбу, чем на указания, – тихо произнёс он. – Ты бледная что-то.

Я собиралась ответить, но так и не успела – на короткое мгновение накатила дурнота, и нужные слова начисто стёрлись из памяти. А когда недомогание прошло, то туман вокруг закипел, забурлил, приходя в движение; как заворожённая, я наблюдала за тем, как он облизывает каменный скелет особняка, рваными клочьями повисает на обгорелых ветвях вишен, фонтанами взмывает над выжженной землёй… И среди этого жуткого, болезненного движения померещилась мне вдруг фигура женщины, прежде незнакомой – однако не узнать её было невозможно.

Нащупав в ридикюле кружевную салфетку, я стиснула её и наполовину бессознательно позвала:

– Элси?

Призрачный силуэт замер, почти сливаясь с туманом. А потом женщина, точно разглядев меня, прижала к лицу дрожащие ладони и разразилась плачем, захлёбывающимся, отчаянным, от которого замирало сердце; звук доносился глухо – точно бы издали, из-за каменной стены… или из-под земли.

– Это не я, – повторяла женщина сквозь слёзы. – Он меня заставил… не я…

– Кто заставил? – спросила я, но собственного голоса не услышала, только ощутила, как напрягаются лёгкие и гортань. – Что ты сделала?

– Он заставил, – снова прорыдала женщина, и плечи у неё затряслись, как желе; чёрная шаль вздыбилась, смешиваясь с туманом, подобно дыму от пожарища. – Я взяла своё лекарство и… и… я не виновата! Это не я! Я не могла спать, и он…

Речь у неё стала совсем неразборчивой. Несколько раз я повторила вопросы, но теперь женщина теперь словно бы и не слышала меня. Её облик размывался и отдалялся; туман вспухал, подобном закипающему молоку, перетекал по обгорелым камням, по остовам стен и с каждым мгновением укрывал пепелище плотнее и плотнее. Тогда, точно по наитию, я достала из ридикюля кружевную салфетку и протянула на вытянутой руке, крикнув:

– Это твоё?

Женщина застыла подобно мраморной статуе… а потом вдруг улыбнулась, и жутко было видеть эту улыбку, повисшую в серой пустоте, на месте лица.

– Да, да, – прошептала она. – Это моё. Это я сделала. Красиво, правда?

Одним длинным скользящим шагом женщина пересекла пепелище, потянулась через бурьян – и попыталась схватить салфетку.

Меня точно огнём обожгло; я резко отшатнулась – и очутилась в объятиях Лайзо.

– Виржиния? – позвал он меня странным голосом… неужели испуганным? – Виржиния, что ты сделала? И что ты видела?

– Женщину в чёрном, – растерянно ответила я, чувствуя сильное головокружение. – И туман. А ты?

– Только пожарище, – откликнулся он задумчиво, глядя на меня как-то по-новому. – Нужно вернуться домой, – добавил он таким голосом, что спорить не захотелось.

Накатила страшная слабость. До автомобиля Лайзо вёл меня под руку, и в последнюю очередь я думала о том, что кто-то нас может увидеть и донести дяде Рэйвену или, скажем, нажаловаться Клэру. Кошмарные образы – рыдающая безликая незнакомка, закипающий туман, обгорелые остатки здания – так и стояли перед глазами; стоило только сомкнуть веки, и видения становились ярче. Уже на полпути я вспомнила про злосчастную салфетку, достала из ридикюля – и едва подавила дрожь.

На ярко-белом кружеве чётко проступил обугленный отпечаток аккуратной женской ладони.

Весь следующий день прошёл как в тумане. В кофейне я передвигалась, точно сомнамбула, и отвечала невпопад; на кухне зачем-то взяла чужую, для гостя приготовленную чашку кофе и едва не опрокинула на себя – и тут уж забеспокоился даже беспечный Рене Мерей. С удивительной заботливостью – и настойчивостью – он отправил меня в тёмную комнату отдыхать.

– Нет, нет и нет, возражения не принимаются, – строго сказал он. От человека, у которого левая щека была изрядно перемазана в шоколаде, это звучало забавно. – У меня четыре младшие сестры, и, поверьте, мон ами, я знаю, как выглядит измождённая юная особа на грани обморока! Вот так, как вы сейчас, да, да и да.

– Но… – нахмурилась я, собираясь напомнить, кто его нанял на работу и, соответственно, кто имеет сейчас право принимать окончательные решения…

…и заметила, что Мэдди стоит в дверях кухни, сурово скрестив руки на груди, а Георг уж больно многозначительно посматривает на меня исподлобья, не отвлекаясь, впрочем, от приготовления очередной порции кофе.

Что ж, пришлось отступить перед подавляющей силой противника – то есть, конечно, прислушаться к голосу разума, да.

В тёмной комнате меня быстро сморил сон. К счастью, не вещий и не кошмарный, просто забытьё, изменчивый туман иллюзий, в котором образы изменяются и исчезают едва ли не быстрее, чем успевают принять форму. Гости приходили и уходили; шум голосов, отдельные восклицания, смех, звон посуды – всё сливалось в монолитный фон, удивительно успокаивающий, подобно звуку набегающих волн или потрескиванию углей в камине дождливой ночью. Дважды в комнату заходила Мэдди, чтобы удостовериться, что со мною всё в порядке; один раз тихо заглянул Лайзо – шагов не было слышно, однако слабый аромат вербены выдал его с головой… Но окончательно очнулась я лишь поздним вечером, перед самым закрытием.

– Вот, это определённо поможет вам проснуться. Мой новый рецепт – кофейный десерт к десертному кофе! – с гордостью произнёс Рене Мирей, водружая на столик перед моим креслом новое своё творение; кажется, он больше гордился тем, что уговорил-таки меня отдохнуть немного, а не пирожным. – Жду ваших комплиментов, уи, да!

– Именно комплиментов? – ответила я с показной строгостью, но Мирея было этим не смутить:

– Разумеется! Восхищения, восторгов! Даже мсье Белкрафт был в изумлении и сделал так, – и он потешно округлил глаза. Самое смешное, что в исполнении Георга такая реакция могла означать что угодно, вплоть до крайнего неодобрения. – Как вы себя чувствуете? – добавил Мирей уже без шутовских замашек.

– Гораздо лучше, благодарю. Как дела в кофейне?

– О, превосходно! – откликнулся он живо. – Ваши друзья из Марсовии, как это говорят… заимели сердца публики?

– Завоевали.

– Уи, уи, завоевали, – закивал Мирей. – А сегодня Клод рассказал презабавный анекдот, которого я не знаю, вот послушайте…

Десерт представлял собой сливочный мусс, облитый шоколадом, на бисквите с пропиткой из кофейного ликёра – приятное сочетание, но, скорее, усыпляющее, чем бодрящее. Тем не менее, оно показалось мне безупречным – после бессонной ночи, тревожных видений и утра, наполненного беспокойством. Размышления об Элси и её судьбе отошли на второй план; зато детали, которые прежде виделись неважными, предстали теперь в новом свете.

«Я взяла своё лекарство и… и… я не виновата!»

Какое лекарство она имела в виду – и почему это могло принести вред? Недолгие раздумья привели к выводу, от которого по спине пробежали мурашки: лауданум, настойка, которую ещё недавно назначали едва ли не чаще, чем любое другое лечение. При болях, истощении, кровотечениях, от уныния или излишне возбуждённого воображения, от беспокойства и даже от желудочных колик… И, разумеется, при бессоннице и изматывающей тревоге без лауданума не обходилось.

Элизабет Тиллер с угрозой для собственной жизни бежала от супруга и затем долго скрывалась от него. Печаль, волнение, страх, возможно, что и боли от побоев в прошлом – она наверняка страдала; логично предположить, что врач прописал ей лауданум.

Могла ли она подлить его в еду или питьё?

Эта настойка очень горькая, с заметным красно-коричневым цветом. Её вкус невозможно не заметить, скажем, в вине или в чае. А в кофе? Или пересолёной пище? Или в перчёной?

Дядя Рэйвен упоминал, что мой отец очень любил острое…

Сердце у меня сжалось, но довести размышления до логического конца я не успела, потому что услышала на улице крик – и узнала голос Мэдди.

Посторонних в кофейне к тому времени уже не осталось. Зал опустел; со всех столов до единого было уже убрано, а увядшие цветы, которые следовало заменить свежими, неаккуратным пучком торчали из ведра. Но главные двери, по вечерам обыкновенно запертые изнутри на засов, сейчас поскрипывали на ветру, распахнутые настежь. Очевидно, что Мадлен успела отправить домой дневных помощниц с кухни и прибраться перед завтрашним днём… так что же заставило её выйти?

– Постойте же, глупая женщина! – с несвойственной ему жёсткостью рявкнул Мирей, в последний момент хватая меня за талию и возвращая обратно в кофейню. Лицо его побелело, как полотно. – Погодите, молю! А если там опасно?

– Но Мэдди…

Хватка у него оказалась неожиданно крепкой, хотя руки и дрожали.

– Мадемуазель Рич не хотела бы вам вреда! – твёрдо произнёс он, пусть в последний момент голос у него и сорвался. – Будьте здесь, прошу, пока я…

Договорить Мирей не успел – снаружи отчётливо и страшно прогремел выстрел. Руки, удерживающие меня, разжались; я наконец выскочила наружу, оглянулась, пытаясь хоть что-то разглядеть в окружающем сумраке… Из низин, от реки, поднялся туман, заволакивая окрестные улицы белесоватой пеленой, приглушающей звуки. Наверное, поэтому Мэдди мне удалось различить лишь тогда, когда она пошевелилась – и отстранилась от человека, до того бережно сжимавшего её в объятиях.

«Лайзо».

Узнавание было первым; бессмысленный и глупый укол ревности – вторым.

…а затем я рассмотрела в тумане ещё два силуэта: сгорбленный, трясущийся от ужаса ребёнок у стены дома, на углу, и недвижное тело громилы, распластавшегося на тротуаре.

Сильно пахло кровью, порохом и ещё чем-то неприятным.

Чуть поодаль валялся топор.

Позади меня раздался судорожный вздох, и кто-то – вероятно, Мирей – рухнул без чувств прямо на пороге кофейни. У меня перехватило горло; тем не менее, я нашла в себе силы выпрямиться и громко, чётко спросить:

– Что здесь произошло, хотелось бы знать?

– Покушение на убийство, – бесцветным голосом ответил мужчина, выступая из туманной пелены, словно призрак; облик его был мне смутно знаком – кажется, мы сталкивались несколько месяцев назад в особняке у дяди Рэйвена, когда я нанесла визит, не согласовав заранее время. – Ваша подопечная не пострадала, как и водитель. Надеюсь, они согласятся ответить на несколько необременительных вопросов?

Мужчина, казалось бы, не ждал ответа, но цепкий взгляд его, блуждающий по окрестностям, и пистолет за поясом со знаком Особой службы на рукояти говорили достаточно красноречиво. Спорить я не стала и кивнула, добавив только:

– Не здесь. В кофейне.

– Возражения отсутствуют, – так же бесцветно откликнулся мужчина.

Из тумана вынырнул ещё один человек, вероятно, его подчинённый и, после обмена взглядами, склонился над телом поверженного великана. Мы же – все, включая трясущегося ребёнка, грязного и тощего мальчишку лет девяти – переместились в «Старое гнездо».

Мэдди выглядела бледной и напуганной; у Лайзо кровью пропитался рукав… к счастью, виной тому была лишь царапина, пусть и весьма глубокая, а более серьёзных ран чудом удалось избежать.

Рассказ о происшедшем не занял много времени.

Вечер в кофейне, оказывается, закончился чуть раньше обычного, потому что у Элейн разыгралась мигрень. Они с Клодом – с разрешения Мэдди, разумеется – отправились в верхние комнаты, чтобы отдохнуть. Посетители же, лишённые развлечений, вскоре также откланялись. Уборка и приготовления к завтрашнему дню шли своим чередом, когда в двери – запертые, естественно – настойчиво постучался ребёнок и попросил о помощи… попросил знаками, ибо он был немым. Мадлен, которая сама долгое время провела без голоса и возможности говорить, сжалилась над ним и вышла на порог; ребёнок потянул её дальше, в сторону угла, где заворачивала улица. Казалось бы, чего бояться там, где каждый камень знаком, в одном из самых респектабельных кварталов Вест-хилл?

Мэдди решила, что нечего.

А в следующее мгновение из-за злосчастного угла вылетел громила с топором, и одним Небесам ведомо, что случилось бы, если б не подоспел Лайзо.

От первого удара Мадлен увернулась сама, успев ещё и ребёнка оттолкнуть в сторону, в безопасное место. Второй Лайзо парировал ножом… но что такое нож против топора, да к тому же в руках силача? Мэдди закричала, бугай замахнулся снова и на сей раз сумел чиркнуть Лайзо по предплечью – а затем раздался выстрел.

И весьма меткий.

Дядя Рэйвен не слукавил, когда пообещал, что за нами будут теперь присматривать чуть внимательнее, чем прежде; одной пулей несостоявшегося охотника за головами убило наповал. Беда в том, что опознать бы его по лицу теперь, увы, теперь бы точно не получилось. А ребёнок мало того что оказался взаправду немым, так ещё и ничего не знал, похоже. С наводящими ужас «осами» он общаться отказывался даже знаками. После чашки какао и куска подогретого кекса мальчик немного успокоился и осмелел; Мэдди, как умела, расспросила его. И никого из нас, пожалуй, не удивило, что наняла ребёнка – за кусок чёрствого хлеба и сладкое яблоко – женщина в чёрном.

– Фрэнсис Марсден, – выдохнула я.

– Вполне вероятно, – согласился мужчина с пистолетом, который и совершил спасительный выстрел. – Леди Виржиния, мы сопроводим вас и ваших гостей до особняка.

Судя по его лицу, возражения не принимались… впрочем, я и не собиралась возражать.

Меня била дрожь.

Впрочем, до особняка мы добрались без приключений. Супруги Перро поначалу всполошились, предположив, что Мадлен едва не стала жертвой из-за них, и мои туманные объяснения нисколько их не успокоили. Царапина Лайзо вообще поразила Клода до глубины души; он резко побледнел – могло даже показаться, что непереносимость вида крови свойственна всем марсовийцам без исключения. Но все волнения прекратило одно-единственное замечание человека из Особой службы, сопровождавшего нас:

– К вашему вопросу это отношения не имеет.

– Но… – растерялась Элейн.

Выглядела она, к слову, болезненно: вероятно, мигрень у неё так и не прошла.

– К вашему вопросу произошедшее отношения не имеет, – повторил мужчина негромко. И добавил: – Однако я доложу о том, что сегодня случилось.

«Доложить» из уст представителя Особой службы было практически равнозначно слову «решить… похоже, что Фрэнсис Марсден перешла невидимую черту, за которой её не ожидало ничего хорошего. Супруги Перро, очевидно, хорошо понимали намёки даже на другом языке, и потому их такой ответ успокоил.

Но не меня.

Ведь «решения» ещё надо было дождаться. И если за это время Бромлинская Гадюка вновь сумеет атаковать…

На пороге нас встретил Клэр. Увидев сопровождающих «ос», он скривился так, словно разом откусил пол-лимона, к тому же несвежего.

– Вы словно не можете жить без неприятностей, – процедил он сквозь зубы, окидывая поочерёдно меня, Мадлен и всех остальных пристальным взглядом. – Признайтесь уже, что вам доставляет удовольствие находиться в самом сердце хаоса.

– Ничуть, – ответила я, вздёрнув подбородок. – А вы признайтесь, что вам нравится встречать нас вот так и квохтать, как наседка…

Повисла многозначительная пауза; в наступившей тишине кто-то отчётливо сглотнул – надеюсь, право, что это была не я сама.

– Ах, так, – сощурился Клэр, и по спине у меня пробежали отчего-то мурашки. – В дом – сию секунду, – добавил он. И повернулся к «осам»: – А от вас я жду объяснения.

Спорить с ним никто не отважился.

К счастью, позже Клэр проявил милосердие. Он не стал отчитывать нас с Мадлен и позволил даже выпить по чашке успокоительного чая наедине, прямо на кухне, хотя такое, разумеется, в обычные дни не поощрялось. Супругов Перро он буквально с рук на руки передал прислуге и позаботился о том, чтобы их проводили до гостевых покоев; Джулу поручил обработать царапину Лайзо, а сам около получаса проговорил с «осами» на пороге и лишь затем вернулся в особняк – мрачнее тучи.

– Что вы думаете? – вырвалось у меня.

– Любая змея должна понимать, что рано или поздно найдётся способ её укротить, – ответил он, и уголки губ у него дёрнулись вниз. – Даже Бромлинская Гадюка. И если она продолжает действовать всё более и более дерзко, не смущаясь из-за провалов… значит, о собственной жизни она больше не думает. А это весьма скверно. Будьте осторожны, дорогая племянница, – добавил он чуть более мягким тоном. – Моя интуиция игрока говорит, что в ближайшее время Фрэнсис Марсден может пойти ва-банк. А интуиция, знаете ли, подводит меня крайне редко.

– И что вы предлагаете? – спросила я кротко.

– Пусть мисс Рич несколько дней посидит под домашним арестом, – произнёс Клэр, ни секунды не колеблясь. – Здесь, в особняке. Ненадолго это собьёт Бромлинскую Гадюку с намеченного пути, а затем… а затем, возможно, ветер переменится, – заключил он загадочно.

Вскоре после этого мы пожелали друг другу доброй ночи и отправились спать. Проходя около лестницы, ведущей вниз, в холл, я заметила Лайзо, уже в домашней одежде, с перевязанным предплечьем; он проверял, хорошо ли заперта дверь – а через мгновение наши взгляды встретились, точно притянулись друг к другу.

– Как твоя рука?

Я и сама не поняла, как очутилась внизу.

– Пустяки, – улыбнулся он, осторожно увлекая меня под лестницу, так, чтобы случайному свидетелю нельзя было нас заметить сверху. – Через день-другой заживёт. Ты сильно перепугалась?

– Да, – честно призналась я, позволяя себе на мгновение уткнуться лбом в чужое плечо. – Особенно когда раздался выстрел… А ты?

– Кто б не испугался, когда б пришлось с ножом против топора выйти, – со смешком выдохнул он, осторожно погладив меня по спине. И – отпустил, когда я отстранилась; пускай пока нас никто не мог увидеть, однако следовало соблюдать осторожность. – Уже второй раз мне не хватает сил, чтобы защитить близких людей. Что тогда, когда Гадюка к кофейне подобралась, что сейчас…

– Идти с ножом против пистолета ещё более глупо, чем против топора, – возразила я горячо, почувствовав в только что прозвучавших словах острую, очевидно, давно гнетущую его вину. – Никто не требует от тебя невозможного. Главное не поймать преступницу, а не допустить, что Мэдди пострадала… И уже дважды ты спасаешь её.

– Невозможного, – эхом откликнулся Лайзо, и у него снова появился взгляд, который так пугал меня в последние недели: задумчивый и будто бы отчаянный, словно у человека, которому предстояло принять судьбоносное и очень тяжёлое решение. – В том и беда, что именно это мне и надо сделать. Нельзя оттягивать дальше…

Интуиция подсказывала, что он имеет в виду обещание, данное после возвращения из недолгого плена у Финолы Дилейни. Стать достойным человеком, чтобы… нет, не так.

Стать ровней мне, графине Эверсан-Валтер.

Тогда я сказала ему: «Придумайте что-нибудь, вы же мужчина». Похоже, что решение он уже отыскал, но вот какое? И почему оно его так… пугало?

– Не понимаю, о чём ты, – собственный голос прозвучал незнакомо, точно принадлежал кому-то другому. А Лайзо вдруг улыбнулся ласково и протянул руку, легко прикоснувшись к моему лицу:

– Позже поймёшь, – ответил он. И добавил едва слышно, так, что мне это могло и померещиться: – И, надеюсь, простишь.

После всех событий и разговоров сон был тревожным. То мерещилась в ночной тьме Бромлинская Гадюка, Фрэнсис Марсден, почти неразличимая в чёрном платье и с густой траурной вуалью; то вдруг накатывал резкий запах гари – не такой, какой исходит от пылающего камина, а тот, который ветер доносит с пепелища; то слышались вдали захлёбывающиеся рыдания Элси Тиллер; то чудилось, будто Лайзо уходит из особняка, перекинув через плечо дорожную суму, а сквозь рукав у него проступает кровь и расплывается безобразным пятном…

Проснулась я даже более измученная, чем легла спать – и оказалась совершенно не готовой к сцене, которую устроил Клэр за завтраком.

– Не торопитесь, – елейным голосом произнёс он, когда мы с Мэдди, бледные от бессонницы, с небольшим опозданием спустились в столовую. – Ибо спешить вам некуда: ни в какую кофейню вы сегодня не поедете.

– Неужели? – откликнулась я быстрее, чем успела обдумать ответ и вспомнить, что вчера мы о чём-то подобном говорили… но разве это касалось не одной Мадлен, а ещё и меня? – Не представляю, что вы имеете в виду.

Выражение лица у него стало крайне мерзким – вероятно, он тоже нынче ночью скверно спал.

…или же видел нас с Лайзо вчера ночью.

Лицо у меня вспыхнуло.

– Я имею в виду ровно то, что сказал, – ответил Клэр пугающе слащавым голосом. – Давно пора вспомнить, что безответственным девицам не следует переступать через порог своих покоев, а развлекаться подобает исключительно вышиванием и чтением легковесных романов.

Если дети не обращали на развернувшуюся сцену ровным счётом никакого внимания, да и привычной ко всему Паоле диалог нисколько не портил аппетит, то Элейн от удивления уронила кусочек паштета обратно на тарелку, а Клод, с недоверием прислушивавшийся к последней тираде, даже привстал от негодования:

– Сэр, что вы себе позволяете? Смею напомнить, что хозяйка в этом доме…

– …хозяйка в этом доме вчера безрассудно выскочила на улицу и поспешила на крики и выстрелы, – сварливо перебил его Клэр. – И затем провела такую чудную ночь и так прекрасно отдохнула, что нынче не может даже двух слов связать, чтобы мне возразить. Сдаётся, что её пока вообще бесполезно просить о том, чтобы вести себя поосторожнее – она просто не различит опасность, пока не столкнётся с ней лбами под лестницей в собственном особняке.

«Точно видел нас с Лайзо», – промелькнула мысль, и язык точно прилип к нёбу.

– Но… – попыталась было вставить словечко Элейн, но куда там!

– А вторая девица попросту дура, – тем же мерзким голосом продолжил занудствовать Клэр. – Вчера я пощадил ваши чувства, мисс Рич, но нынче не буду. Раньше я считал, что болван Эллис не заслуживает столь прелестной особы, и чурбан дубовый ему годится в жёны, но теперь переменил мнение. Это вы не годитесь ему в невесты – вы едва не подставили его вчера. А вам было прекрасно известно, кто такая Фрэнсис Марсден и на что она способна! Тем не менее, вчера вы спокойно вышли из кофейни на зов подозрительного попрошайки и подставили свою хорошенькую шейку под топор убийцы. Вас накануне спасло чудо, но два раза подряд чудеса не случаются. Так что впредь до поимки Марсден вас будет спасать арест и заключение в собственной спальне… или, так и быть, можете посидеть ещё и в библиотеке – кажется, я видел там несколько поучительных книг, которые могут вложить в вашу очаровательную головку немного благоразумия.

Клод уронил вилку.

Элейн застыла, подобно истукану, недоверчиво хлопая ресницами.

Мальчики продолжали усердно расправляться с завтраком; Паола смотрела в стену; я пыталась найти нужные слова для ответа… А по щекам у Мадлен скатились две аккуратные слезинки.

«Довёл, – пронеслось в голове. – Может, он мстит за вчерашнюю оговорку? Но почему ей, а не мне? Она этого не заслуживает!»

И тут Мэдди прижала пальцы к губам и срывающимся голосом произнесла:

– Сэр… сэр Клэр Черри… Вы нас так любите! Я и не знала! Спасибо за заботу, вы и правда как насе… – она осеклась, сообразив, что чуть было не сказала непоправимое, и быстро добавила: – Как матушка!

Стало очень тихо.

– Миссис Мариани, – оглушительным шёпотом произнёс Лиам, любопытно скосив глаза. – А если сэр Клэр Черри для Мэдди матушка, то Эллис ему кто? Ну, будет после свадьбы.

– Зять, – ледяным тоном ответила Паола, но в глазах у неё промелькнула тень веселья. – Кажется, мы с вами уже изучали родственные связи, баронет Сайер.

– Виноват, – так же шёпотом повинился Лиам.

Клэра аж перекосило.

– Я вам не матушка, мисс Рич, – еле выдавил из себя он. – И я вас не люблю. Вы, безголовая, безответственная…

– А я люблю вас, – твёрдо возразила Мадлен, платком вытирая выступившие слёзы. – Вы хороший.

– И я люблю, – вклинилась я с репликой, чтобы перевести возможный гнев на себя. – Признаюсь, пока я одна управлялась с кофейней, с фабриками, с графством и с вложениями капитала, мне очень не хватало такой заботы. Такой, знаете, дядя… искренней.

– И мы любим папу! – пискнул Кеннет, толкнув брата локтем в бок. – Да?

Чарльз охотно закивал; верю, что от чистого сердца – в своём строгом воспитателе близнецы души не чаяли.

– Дедушку, – исправил их Клэр, скрежеща зубами.

На виске у него забилась жилка.

– Я тоже люблю! – встрял Лиам, которому, очевидно, была невыносима сама мысль о том, чтобы сдержаться и пройти мимо веселья. – Прям очень, как эту… географию, во! Как атлас про животных, особенно про львов! Сэр Клэр Черри, а вы меня драться на шпагах научите? А страшно смотреть глазами? Я тогда вас ещё больше любить буду, честно.

Супруги Перро обменялись выразительными взглядами и одновременно опустили головы, пряча выражение лица – готова спорить, не потому, что испугались этой сцены, скорее, наоборот.

Уж больно выразительно тряслись у них плечи.

Мне стало ясно, что пора брать дело в свои руки, пока оно не кончилось катастрофой.

– Вот видите, дядя, – произнесла я серьёзно. – Мы все очень любим вас и благодарны за заботу.

– Я вижу только, что вам стало несколько лучше – ответ вы придумали, хоть и с опозданием, – едко откликнулся он, поднимаясь из-за стола. – Но только попробуйте сегодня уехать из особняка и заняться делами вместо того, чтобы ждать, пока Бромлинскую Гадюку лишат ядовитых зубов… Что-то я уже сыт. Позвольте откланяться.

– Не останетесь на кофе? – умудрилась я спросить ему вслед, когда двери хлопнули так, что едва не обвалились с петель.

…и всё-таки я успела заметить, как у Клэра полыхали уши – и верхняя часть шеи над воротником.

«Неужели смутился?»

Позже, обсуждая это с Мэдди, мы решили, что такого не может быть; вероятно, он просто чересчур разозлился.

Да, именно так.

***

Всё познаётся в сравнении; только когда останавливаешься, осознаешь, с какой скоростью приходилось бежать до сих пор.

День, проведённый в домашнем заточении, должен был показаться скучным, особенно в сравнении с моим обычным насыщенным расписанием. Однако около двух часов дня обнаружила вдруг себя с чашкой чая у окна с видом на сад – в блаженном безделье. Компанию мне составляла Мадлен, которая – не иначе, чтобы порадовать Клэра – усердно трудилась над вышивкой; чуть позже к нам присоединилась и Элейн со стопкой газет за последние две недели, собираясь скоротать время за чтением и заодно изучить новости и сплетни, свежие и не очень, чтоб без труда поддерживать беседы в кофейне.

– Ах, а в Алмании это событие освещалось совсем иначе! – восклицала она то и дело. И затем непременно уточняла: – О посланнике говорили, что он был замечен в порочащих его связях и тайно бежал из страны. А у вас пишут, что его выслали без объяснения причин, не позволив даже собрать вещи! Интересно, кто же прав?

Я вспомнила, как живописали весьма уважаемые бромлинские издания те события, в которых довелось участвовать мне самой – например, поимку Душителя с лиловой лентой или смерть мистера Чендлера на корабле, направлявшемся в Серениссиму – и только пожала плечами:

– Полагаю, искать правду в газетах не стоит. Во-первых, обычно она звучит неприятно; во-вторых, её можно очертить всего парой строк – а чем потом заполнять развороты и первые страницы?

– Боюсь, что так и есть, – вздохнула Элейн, откладывая одну газету и забирая из стопки следующую. – Но в таком случае вместо заголовка «Немыслимо! Что на самом деле произошло в проливе», к примеру, лучше писать: «Наше предвзятое мнение о том, что на самом деле произошло в проливе»… О, взгляните-ка сюда! – вдруг оживилась она; впрочем, это оживление явно было показным, сродни браваде, потому что голос у неё зазвучал хрипловато от волнения, а плечи заметно напряглись, точно закаменели. – И действительно, чем заметка короче, тем больше в ней правды. Тут пишут, что в Алмании началась «новая охота на ведьм» – хватают любого, кого только заподозрят в шпионаже, и без жалости бросают в тюрьму. И простой народ с большим удовольствием участвует в охоте! Ах-ха! – деланно рассмеялась она и бессознательным жестом прижала чуть дрожащие пальцы к губам. Затем отвернулась и произнесла в сторону чуть тише. – На нас с Клодом донёс человек, который сдавал нам дом в столице. А ведь ещё год назад он сам мечтал выучиться и стать лётчиком, просил у Клода совета… Люди так быстро меняются.

«И редко – в лучшую сторону», – подумала я, однако подливать масла в огонь не стала и аккуратно перевела разговор в другое русло, заговорив о том, как изменился в лучшую сторону Клэр за последнее время.

Ответом был исполненный ужаса взгляд Элейн, точно говоривший: «Если это чудовище уже приручённое, то каким оно было?»

Мне оставалось лишь мысленно извиниться перед Клэром… впрочем, разве я сказала хоть слово неправды?

Во второй половине дня отдых нам всё-таки наскучил. Супруги Перро вызвались провести урок географии для Лиама и мальчиков Андервуд-Черри; Мэдди предложила помочь Юджинии с моей перепиской… А я наконец обратила внимание на солидную пачку бумаг и толстых тетрадей, перевязанную тесьмой – документы, переданные накануне мистером Спенсером и относящиеся к тому периоду, когда Элси предположительно жила в особняке моих родителей.

Некоторую часть занимала переписка – в основном, инструкции, которые пересылала управляющему сама леди Милдред; они содержали немало интересных сведений, однако ни прислуга из особняка родителей, ни какие-либо значимые события в них не упоминались. Попалось мне и несколько писем к моему отцу, Идену – в основном долговые поручительства и несколько пространных посланий от дальних родственников; к слову, некоторые конверты даже не были распечатаны. Одна из тетрадей, обтянутых шёлком, представляла собою дневник Ноэми – но, увы, там было заполнено всего несколько страниц; очевидно, что мама очень быстро утратила к нему интерес и забросила.

«Что же, – подумала, я откладывая бесполезные документы. – Когда буквы не помогают, пора обращаться к цифрам».

Леди Абигейл как-то сказала: «Если хочешь узнать правду о чьей-то жизни, то лучше взять не мемуары, а приходно-расходные книги».

Человек может лгать даже себе, что уж говорить о других? О чём-то умолчать, что-то пересказать своими словами… и вот картина уже меняется до полной противоположности. С цифрами проще, особенно с теми, которые изначально не предназначены для посторонних взглядов – проще говоря, с записями, которые некто ведёт для себя самого.

К счастью, учётные книги из особняка моих родителей сохранились, пусть и только две; я убрала со стола всё лишнее, чтобы меня ничего не отвлекало, и углубилась в чтение.

…и вскоре прониклась уважением к дворецкому – и, вероятно, личному помощнику моего отца – который в записях обозначал себя скромным «Л».

Расход муки и масла; закупка мыла для нужд прислуги и для хозяев; званые вечера, выезды в свет, визиты к портнихам или в джентльменские клубы – любая, даже самая незначительная сумма тотчас вносилась в книгу. Всякое денежное поступление также записывалось, причём не простыми чернилами, а красными: подарки, дорогие и не очень, наследство от какой-то троюродной тётки – сервиз и портьеры из марсовийского бархата, даже свежие овощи, которые летом доставляли из поместья… Расходы, связанные с хозяевами, незнакомый мне «Л» записывал синими чернилами, а то, что касалось прислуги, исключительно чёрными и отчего-то более мелким, сжатым почерком. Неудивительно, что нужное название я едва не пропустила, не заметив его между ценой за фунт мыла и за отрез хлопка на платье горничной.

«Лауданум».

И тут же – короткая заметка о визите врача, отчего-то не семейного, а постороннего; сумма сперва была вписана, затем вымарана с пометкой «оплатила сама миледи».

– Раз запись сделана чёрными чернилами, значит, речь о прислуге, – пробормотала я, вчитываясь в размытые строчки. – Но мама оплатила визит доктора сама… Значит, это была не простая служанка.

Ответ напрашивался сам собой: Элси Тиллер. И лауданум, скорее всего, тоже приобрели для неё.

Мои предположения подтвердились, однако радости это не принесло. Ведь тогда слова призрака Элси обретали новый смысл… и становилось понятно, что именно заставил её сделать Валх и почему не проснулись мои родители.

Всё-таки их опоили лауданумом; оставалось только понять, почему это случилось спустя год или даже больше после появления Элси в особняке. Неужели раньше Валх просто не мог подобраться ближе и завладеть её сознанием?.. Нет, маловероятно. Ведь наверняка она была уязвимее всего тогда, когда только что спаслась от своего жестокого супруга, а не тогда, когда уже долгое время жила под кровом у близкой подруги и занималась тем, что приносило ей радость… Конечно, оставалось вероятность, что Элси просто стало хуже…

«Или Валх, который давно подсматривал за моими родителями её глазами, узнал нечто важное – и это заставило его немедленно действовать», – озарило меня.

Вот оно.

То, что его напугало; то, что узнала моя мать, по словам Абени…

Способ убить Валха?

– Возможно, если получится увидеть правильный сон… – пробормотала я, ощущая, как на висках выступает испарина. – Возможно…

Заходить дальше – даже мысленно – отчего-то пока было страшно.

А пока жизнь шла своим чередом.

Когда Клэр предположил, что вскоре ситуация может измениться, и угроза со стороны Бромлинской Гадюки ослабнет, я посчитала, что легковесные слова утешения – и совершенно упустила из виду тот факт, что дядя не считает нужным тратить время на пустые формальности…

А ещё позабыла о его удивительной интуиции игрока в покер.

На следующий день, который мы с Мэдди также собирались посвятить домашним делам, сразу после завтрака прибежал мальчишка-посыльный из Управления спокойствия с коротенькой запиской. Отправил его, разумеется, Эллис; уже по размашистому почерку стало ясно, что новости необычайные – и весьма срочные.

Внутри же оказалось ровно четыре слова:

«Нашли их.

Загляну вечером».

И ничего больше – ни пояснений, ни даже подписи.

– Миледи недовольна? – потешно задрал брови тощий, скуластый мальчишка с пронзительно-серыми глазами, наверняка ужасно похожий на самого Эллиса в детстве; даже великоватое кепи, сдвинутое на затылок, было точь-в-точь как то, которое предпочитал сам детектив.

…и руку ладонью вверх он протягивал так же требовательно.

– Очень довольна, – вздохнула я и, подозвав дворецкого, велела ему дать мальчишке несколько мелких монет.

Нет, надо ведь так наловчиться составлять записки… Кого «их»? Улики? Подручных Фрэнсис Марсден? Уловки, чтоб арестовать её? Или послание Эллиса вообще не связано с нею?

Разумеется, опасно было бы пересылать важные сведения через мальчишку, поэтому умолчание вполне оправдано. Но ведь можно же намекнуть… хотя бы немного…

– Любопытно, что он там раскопал? – послышался негромкий оклик, когда я, убедившись, что мистер Чемберс отослал парнишку-посланника с вознаграждением, начала уже подниматься по лестнице. – Может, мне подсказать?

Это был Лайзо; похоже, что всю сцену он наблюдал с самого начала из-под лестницы – весьма востребованное местечко в последнее время, что ни говори.

– Звучит как слова осведомлённого человека, – ответила я с показным равнодушием, стараясь как можно тщательнее скрыть уязвлённые чувства: как же, кто-то оказался догадливее меня самой. – Нет, пожалуй, обойдусь без подсказок. Предпочитаю услышать всё из первых уст… И да, надо бы приказать повару сделать на ужин что-нибудь примечательное. Нечасто Эллис оказывает честь этому особняку своим присутствием.

– Ему вполне хватает талантов мистера Белкрафта и Мирея, – фыркнул Лайзо, явно развеселившись. – А также пирогов, которыми его Мадлен потчует… И всё же я подскажу: моя матушка, похоже, преуспела в том деле, которое пообещала решить.

– Не представляю, о чём речь, – задрала я подбородок. – Что ж, доброго дня.

И уже в кабинете поняла, что несмотря на лёгкое раздражение во время самого диалога, сейчас у меня прекрасное настроение – и вовсе не из-за перспективы с горем пополам дожить до ужина и узнать наконец, какие новости подготовил для нас Эллис.

Нет. Из-за сияющего взгляда Лайзо.

Так мог выглядеть человек, который наконец принял нелёгкое решение – и теперь с азартом предвкушал, какие преграды придётся одолеть для того, чтоб всё исполнить.

– Удачи, – шепнула я, прикрывая за собой дверь кабинета.

А сама подумала: во что же мне самой обойдётся его решение?..

Впрочем, терзаться сомнениями и мучиться дурными предчувствиями я не собиралась – и вместо этого с головой ушла в работу. Благо от мистера Спенсера прибыла очередная партия документов с просьбой в кратчайшие сроки определиться с убранством фамильной резиденции Валтеров, потому что с самого начала лета цены росли как на дрожжах – и останавливаться не собирались. Управляющий считал, что виною тому дурные слухи из Алмании; я не вполне понимала, как затруднения на материке могут влиять на краснодерёвщика из соседней деревни, однако принимала это как данность. Что же до намёков Лайзо, то разум нет-нет да и возвращался к ним. Дело, которое обещала решить Зельда… Вроде бы она собиралась расспросить свою родственницу, не видела ли та в пабе приметных морячков – пособников Фрэнсис Марсден.

Чем дольше я размышляла об этом, тем больше утверждалась в мысли, что не ошиблась.

Когда Эллис после изобильного – повар превзошёл самого себя – ужина намекнул, что не прочь обсудить некие важные вопросы в библиотеке со мной, Мэдди и Клэром, подозрения переросли в непреклонную уверенность. Из-за разгоревшегося азарта я едва держала себя в руках; когда детектив по обыкновению принялся дразнить всех нас намёками, затягивая с новостями, у меня само по себе вырвалось:

– Неужели вы всё-таки поймали тех моряков? Рыжего и седого?

Эллис замер – а потом разочарованно скривился:

– Вы знали, – досадливо констатировал он. И нахмурился: – Интересно, откуда… А, что тут гадать – наверняка Лайзо сдал. Но самого главного, спорю, он не знает, – продолжил Эллис оживлённо. – В целом всё верно. В «Счастливчике Джо» работает многоуважаемая тётушка одной из невесток Зельды. Одна из тех женщин, которых ничем не удивить и не испугать… Так вот, она действительно приметила среди постоянных клиентов паба двух моряков, подходящих под описание Флори. Приметила – и, когда они в очередной раз заказали по пинте пива, подсыпала им кое-что в кружки, а затем с приятельницей отволокла в сарай, якобы отсыпаться. На двери снаружи повесила замок… А люди вашего грозного маркиза проявили неожиданное рвение в непростом деле Фрэнсис Марсден и предложили помощь… Словом, не буду утомлять вас подробностями: теперь у меня есть чистосердечные показания двух соучастников нападения на Мэдди, которые недвусмысленно указывают на Бромлинскую Гадюку. И это вполне законный повод арестовать её! Что Управление спокойствия и осуществит через несколько дней. Ну, как вам новости?

От неожиданности я потеряла дар речи. Что, неужели так легко? После всех мытарств, догадок и мучений?..

– Никогда не думал, что скажу это, ибо предпочитаю переходить всегда сразу к сути дела, – прозвучал вдруг осторожный голос Клэра. – Но будьте так любезны, Эллис, утомите нас немного подробностями.

Что и говорить, я горячо поддержала это предложение – и детектив, лучась от удовольствия, начал рассказ.

Молли О’Кейн, коренная альбийка на много поколений, отродясь с гипси никаких дел не имела – и, более того, искренне считала всех их поголовно мошенниками и проходимцами. И надо же было такому случиться, что именно за проходимца-гипси, самого что ни есть подозрительного, выскочила замуж её любимая младшая племянница! На семейном совете О’Кейнов сообща решили, что бедняжечку обдурили, закружили ей голову. Засучив рукава застиранной блузы и грозно нахмурившись, Молли отправилась в Смоки Халлоу разбираться, кто там посмел охмурить её «кровиночку»… Нужный дом отыскался не сразу. Сперва Молли наткнулась на охальников-пьяниц – ну, их она навидалась и в «Счастливчике Джо», где работала чуть ли не с самого детства, а потому разогнала выпивох одним грозным взглядом и зловещим похрустыванием суставов в сжатом кулаке. Затем она влезла в перебранку двух девиц не слишком благопристойного поведения, которые спорили о том, кто у кого увёл «богатейчика» – и едва унесла ноги, потеряв солидный клок из юбки и два пучка волос. Наконец Молли натолкнулась на грабителя, который, пригрозив ей ножом, забрал тощий кошель…

…но и в таком жалком виде она не постеснялась-таки постучаться в дом семейства Маноле и прямо с порога высказать всё, что думает, о сквернавцах-гипси, похищающих сердца чистых и невинных альбийских прелестниц. Зельда выслушала её очень внимательно, то и дело хмурясь, а затем поинтересовалась, почему гостья так неважно выглядит.

Ответ возмутил её до глубины души.

«Мы ж теперь одна семья! Кто ж тебя, душечка, ограбить додумался? – воспылала гадалка искренним возмущением. – А что за девки тебя выбранили? Как, говоришь, они выглядели? Знаю таких… Что, и у притона к тебе пристал кто-то? Ну, совсем стыд потеряли!»

После этого она велела Молли накинуть на плечи платок потеплее – ведь уже вечерело – и следовать за ней.

Сперва Зельда отыскала беспутных девиц – и пристыдила их так, что они сами извинились перед Молли за свару; затем отчихвостила хозяина притона ближе к реке за то, что, мол, позволил своим посетителям пристать к «уважаемой, работящей женщине, которая только честным трудом на жизнь всегда и зарабатывала». Наконец она опознала по смутному описанию и грабителя-злодея – и заставила его вернуть Молли кошелёк.

– Бедняжка была впечатлена до глубины души, – ухмыльнулся Эллис. – Вернувшись, она поведала семейству О’Кейн, что гипси их драгоценной племяннице достался неправильный: достойный, порядочный, из хорошего семейства, а уж мать его – золотая женщина, и она, Молли, теперь за неё горой… Секрет был в том, что за Молли, пока она шла по Смоки Халлоу, не стоял никто – там ведь не знали её пятерых братьев-великанов и племянников, которые сплошь были моряки. А Зельду знали – как и её сыновей: благоразумного Тома, который многим обитателям Смоки Халлоу в своё время подсобил и помог уладить дела с «гусями», и силача Яна с его дурным характером, и бесноватого Бесника, который за матушку кого угодно голыми руками порвёт… И Лайзо, у которого в трущобах была заслуженная слава колдуна и в целом человека очень везучего. Потому-то Зельда и могла одним словом на место поставить кого угодно… Ну, да речь не об этом, а о том, как добрые чувства и взаимная приязнь навеки связали семейства О’Кейн и Маноле – и о том, к чему это привело. Молли О’Кейн, как я говорил уже, уважает Зельду, а потому на её просьбу она откликнулась весьма охотно. Желаете отыскать и расспросить парочку подозрительных морячков? Нет ничего проще, пусть только заглянут в «Счастливчика Джо» пропустить пинту-другую пива…

Между прочим, паб этот пользовался у матросов, заглядывающих в Бромли, известной популярностью. Во многом потому что многочисленные племянники Молли О’Кейн, все как один моряки, не гнушались навещать её прямо на работе, где она разносила кружки по столам и временами помогала на кухне. Наблюдательная от природы, а также наделённая хорошей памятью, Молли помнила большинство завсегдатаев «Счастливчика Джо» – и, конечно, сразу же опознала двоих из них по описанию Зельды. Один – рыжий, помоложе, другой – седой, со шрамом через всё лицо; оба – пропойцы, каких свет не видывал.

Платили они, впрочем, всегда честь по чести; ходили слухи, что на суше они прирабатывают на некоего «серьёзного человека» – и не брезгуют контрабандой по его поручению.

– «Серьёзный» – это, по мнению таких пройдох и выпивох, некто богатый, жестокий, тот, кто не боится преступить закон, – пояснил Эллис, кажется, нарочно для меня. – И угадайте, о ком я подумал, едва услышав о «серьёзном» нанимателе? Ну конечно, о Фрэнсис Марсден. И, представьте, оказался прав!

Сперва морячки долго не хотели трезветь, хотя хмель у них явно выветрился давным-давно. Перед Эллисом, которому «осы» любезно предоставили право первого допроса подозреваемых, упомянутые подозреваемые только ломали комедию: несли чушь, изображали пьяный храп, бранились – словом, всячески тянули время. Он выудил из их оговорок всё, что сумел… а затем вышел и передал свои записи людям, которые могли не стесняться в средствах ради достижения цели – и были начисто лишены жалости.

Следующий этап продлился несколько часов.

Моряки быстро поняли, что шутки кончились, и тут же подтвердили, что именно они наняли Флори, чтоб та прокляла Мадлен… а затем сознались ещё в целом десятке подобных преступлений. Карманники, нищие, уличные безумцы – все неприятные происшествия последних недель оказались отнюдь не простым стечением неблагоприятных обстоятельств. Не чурались морячки и того, чтоб лично запачкать руки – как метафорически, сунув под дверной косяк записку с угрозами, так и буквально, швырнув шматок грязи в окно…

– Тут бы самый тупоумный секретарь из Управления догадался бы спросить – а записки-то кто составлял? – вздохнул Эллис. И поморщился: – Вот только на этом вопросе честность и желание сотрудничать у морячков отчего-то резко закончились. Они только и делали, что сбивчиво уверяли нас наперебой, что буквы для записок из газет вырезали и складывали в слова сами, чисто из желания припугнуть Мадлен.

– Я не испугалась! – возмутилась она искренне.

– О, похвальная храбрость перед лицом опасности. Жаль, что бессмысленная, – приторным голосом протянул Клэр и скривился: – А эти ваши морячки даже не удосужились придумать правдоподобную ложь. Сами составили записки с угрозами, ну разумеется… Спорю, что они и алфавита не знают.

– И вы бы выиграли в споре, – мрачно подтвердил Эллис. – Пара букв им, впрочем, известна – те закорючки, которые они ставят вместо подписи. Если это можно подписью назвать, конечно… Когда стало ясно, что допрос заходит в тупик, несмотря на выбитые зу… гхм, – быстро оглянулся он на нас с Мэдди. – …несмотря на неопровержимые аргументы джентльменов из Особой службы, то младший офицер предложил перейти к более изощрённым пы… гмх, убедительным тезисам. А старший ответил ему, что на это нет времени – и пригласил вашего восхитительно кошмарного жениха, Виржиния.

– Надеюсь, вам хватило ума не называть так маркиза Рокпорта за пределами стен моего особняка, – осторожно заметила я.

Эллис разбойно ухмыльнулся:

– Не хватило. Он, к слову, был польщён… Так вот, маркизу хватило четверти часа, чтоб морячки перестали отпираться – и выложили всё как на духу. Да, они давно работают на Фрэнсис Марсден, уже больше пятнадцати лет – ещё с тех времён, когда она крепко держала весь преступный мир Бромли в своём маленьком кулачке. Да, именно Фрэнсис Марсден отдавала им указания о том, как делать жизнь Мадлен невыносимой… И именно Фрэнсис Марсден, узнав о том, что гадалка Флори побывала в «Старом гнезде», приказала морякам убираться из Бромли. «Чтоб я вас год не видела, ясно?» – сказала она.

Я, как наяву, увидела эту женщину – постаревшую, закованную в траур, но не утратившую ни грана своей силы; меня пробрал озноб.

– И что же привело их обратно в столицу? 

Эллис поднял на меня взгляд; глаза у него сейчас были до того светлыми, что казались прозрачными, как холодная речная вода.

– Не привело, а подвело. Пагубная страсть к выпивке, Виржиния – вот что их сгубило, а нам сыграло на руку. Фрэнсис Марсден никогда не скупилась на награду, вот и в тот раз хорошо заплатила своим подчинённым. А они решили, что раз уж придётся покинуть столицу надолго, то неплохо бы и покутить напоследок. Вознаграждение было щедрым – кутёж вышел долгим… и завершился в «Счастливчике Джо». И знаете, какая из этого мораль?

– Хмель есть зло? – предположила Мадлен, явно копируя интонации священника на воскресной проповеди.

– Если умный человек велит вам уносить ноги – будьте так любезны, уносите, – не без удовольствия откликнулся Клэр, которому только дай возможность сцедить немного яда, и неважно, на кого именно.

– На допрос к маркизу Рокпорту лучше не попадать, – выдвинула я беспроигрышную, на мой скромный взгляд, версию.

Эллис сложил пальцы домиком – и хитро посмотрел на нас поверх своих рук:

– Всё верно. Но главная мораль: порой родственные и дружеские связи могут сделать больше, чем приказы начальства. Помощь Зельды и вашего, Виржиния, жениха оказалась куда полезнее, чем усилия половины «гусей» в Бромли… Но завтра ночью мы постараемся исправиться и арестуем наконец Фрэнсис Марсден на законных основаниях. И, поверьте, даже если она ни слова не скажет на допросе, того, что наговорили её подчинённые, хватит, чтоб засадить её за решётку… Так что с послезавтрашнего дня смело возвращайтесь в кофейню. Посетители «Старого гнезда» наверняка уже соскучились без вас, – добавил он и подмигнул нам.

Я не сдержалась – и улыбнулась в ответ.

От сердца отлегло.

Труды стольких людей всё же оказались ненапрасными! Зельда и её родственные связи; дядя Рэйвен и его особая власть; мои полезные знакомства… Сколько усилий пришлось потратить для того, чтобы загнать в угол одну-единственную мстительницу! Она действовала чужими руками, однако если на одном конце нити есть марионетка, то на другом непременно обнаружится кукловод – и лишь вопрос времени, когда его, сокрытого в тенях, обнаружат.

В тот вечер, когда около кофейни раздались выстрелы, а Мэдди чуть не погибла, мы чувствовали себя точно в ловушке, но теперь положение дел полностью изменилось, и в ловушке оказалась уже сама Фрэнсис Марсден.

Всё должно было решиться завтра; по словам Эллиса, пятая часть Управления спокойствия готовилась поучаствовать в её аресте…

…разве что-то могло пойти не так?

Как ни старалась я выбросить беспокойные мысли из головы, но возвращалась к ним снова и снова. И казалось, что абсолютно всё вокруг только раздувало огонёк тревоги в груди до размеров лесного пожара, точно сама судьба издевалась над моими попытками сохранить здравый смысл. Погода на следующий день менялась едва ли не ежечасно. На рассвете солнце расписало город в ржаво-алые противоестественные оттенки – и, не дожидаясь завтрака, ухнуло в иссиня-чёрные клубы грозовых туч. На Бромли налетел ветер, с яростью раскрутил флюгеры, взметнул с мостовых щекочущие облака пыли, грозно погудел в трубах… и стих.

На крыши и тротуары не упало ни капли дождя.

В серой мгле, окутавшей город, мы с Мэдди вынуждены были всё-таки отправиться в кофейню: возникли некоторые трудности с поставками ингредиентов с континента, и Рене Мирей слёзно просил пересмотреть меню на ближайшее время. Кроме того, в обществе уже поползли слухи, что меня то ли поразила некая ужасная болезнь, то ли настиг вероломный удар в спину от отвергнутого поклонника… Учитывая, как быстро распространялись сплетни, стоило их пресечь прямо сейчас. Да и к тому же нас вызвался сопровождать Клэр вместе со своим жутковатым камердинером, так что опасности не было никакой – так мы себя убеждали.

День и впрямь прошёл без потерь, если не считать за таковые шесть чашек, которые разбила Мэдди, и телефонный аппарат, который она же уронила со стола и тем самым привела в негодность. Я утешала её, что аппарат нам пригождался не так уж часто, а что до чашек – так их и вовсе давно следовало заменить на что-то более современное и утончённое. Старый фарфор хорош, когда он красуется на столе в фамильном замке, а для кофейни лучше подходит что-то более новое, модное. Рене Мирей торопливо кивал в такт моим уверениям и прятал глаза; похоже, одна из чашек была на его совести…

Мадлен мне, похоже, так и не поверила, однако улыбнулась – уже победа.

К вечеру тучи… нет, не развеялись даже, а просто опустились на Бромли, укутав его плотной туманной пеленой, точно впитывающей каждый звук. Цоканье копыт, рёв моторов, людские голоса, птичьи крики над рекой… Городской шум доносился будто сквозь прикрытое окно, вдобавок занавешенное пыльными шторами. Клэр едва не задремал, рассердился на самого себя и, приказав Джулу наблюдать за порядком с чёрного хода, торжественно прошествовал в зал – и за какие-то считанные минуты виртуозно завладел вниманием гостей, оттеснив супругов Перро на второй план. И неудивительно: постороннему человеку его манеры могли показаться очаровательными, а шутки – остроумными. Но я-то видела, что он отнюдь не шутил, когда говорил, например, миссис Скаровски, что от дурной поэзии у него начинается мигрень, а поскольку в наши дни трудно-де отличить хорошие стихи от плохих, то лучше не рисковать вовсе.

– Ой! – послышался тут тихий возглас Мэдди прямо у меня за плечом. Когда я обернулась, она с виноватой улыбкой показала чашку с отколовшейся ручкой: – Седьмая уже… Что за невезение!

– Говорят, что посуда бьётся к счастью, – так же негромко возразила я, качнув головой.

Взгляд у меня точно бы приклеился к тёмно-красной, маслянисто блестящей капле крови, которая медленно стекала по бледной ладони, постепенно истощаясь; за ней тянулся яркий след.

– Порезалась, – растерянно шепнула Мэдди.

Накатила дурнота; всё происходящее показалось мне скверным предзнаменованием.

«Скорей бы Эллис схватил эту негодную Фрэнсис Марсден».

– Иди… иди перевяжи руку. Или я попробую помочь тебе… Нет, лучше попросить Лайзо… мистера Маноле, – поправилась я и нервически оглянулась.

Но никто, к счастью, моей оговорки не заметил. Кроме разве что Клэра – но и он откликнулся, скорее, не на слова, а на выражение лица. Что же до царапины, то она оказалась неглубокой, и, когда мы вернулись в особняк, её уже с трудом можно было разглядеть.

Перед сном на глаза попался свёрток из пергамента, перетянутого бечёвкой. Внутри обнаружился платок с отпечатком женской руки. Не сразу я сообразила, откуда он взялся, а когда вспомнила, то внезапно меня охватил суеверный ужас.

«Только мертвецов сейчас в этой комнате не хватало».

Трясущимися руками я выдвинула потайной ящик комода, где уже лежала шкатулка с отцовским кольцом и с серьгами, принадлежавшими моей матери. Затем сунула туда же свёрток с платком, укрыла всё сверху собственной домашней шалью, чтоб даже краешка тех вещей не было видно – и заперла ящик на ключ, на три оборота, а ключ бросила в коробку с украшениями.

Меня колотило, как в ознобе.

Ночь прошла в тревожном полузабытьи. Иногда чудились в тишине сдавленные рыдания, но всякий раз выяснялось, что источник звука не имеет отношения к человеческим страданиям. То ветер завоет под крышей, то кошке вздумается подать голос, и непременно под моей дверью… Совершенно истощённая беспокойством, я проснулась на рассвете, ничуть не отдохнув – и вдруг заметила краем глаза у дверей спальни движение.

Невысокая стройная девушка с кучерявыми волосами, одетая как уличный мальчишка, в низко надвинутом кепи, точь-в-точь как у Эллиса, кружилась, кутаясь в мою шаль.

– Мэдди? – сипло позвала я, уже зная, что это не она: не тот возраст, цвет лица, осанка, рост…

Девушка обернулась; вместо лица у неё был чёрный провал.

В ужасе я подскочила на кровати – наконец очнулась по-настоящему.

Шаль – та самая, которой мне вздумалось накануне укутать вещи в ящике стола – лежала на полу, у двери.

К завтраку Клэр не спустился. У него и впрямь разыгралась мигрень – вчерашняя колкость, брошенная вскользь, стала пророчеством. Впрочем, он обещал – через Джула – подъехать в кофейню чуть позже, скажем, к полудню, и мы с Мэдди без колебаний тронулись в путь вдвоём, ибо супруги Перро также остались в особняке.

…Автомобиль плыл сквозь густой туман – даже не молочный, а серый, тёмный, и не понять было, кому здесь отведена роль призраков: нам, затихшим в повлажневшем, душном салоне, или прохожим, почти невидимым за белёсой хмарью.

– Эллис, наверное, к обеду придёт, – сказала вдруг Мадлен, и на скулах у неё проступил румянец. – Ну, рассказать о том, что он поймал ту Гадюку. Леди Виржиния, может, сделаем ему пирог? Эллис ведь всё время поесть забывает, прибежит в кофейню голодный…

Не знаю, отчего, но после её слов меня точно замогильным холодом пробрало.

– Ко… конечно… – и голос внезапно сел.

– Конечно, испечём пирог, отчего не испечь-то? – ответил Лайзо громко, залихватски, напоказ грубовато, и от сердца чуть отлегло. В салоне словно бы стало свежее, и запахло вербеной. – И пирог сделаем, и бульон – Эллис-то всегда прожорлив был, а как разволнуется – так и вовсе в бездонную бочку превращается. Верней, топку – сколько ни кидай, всё сгорит.

– И то правильно, – улыбнулась я. – Хорошая мысль. Непременно дам указания мистеру Мирею, когда приедем в «Старое гнездо». В конце концов, надо ведь заняться делом, а то погода что-то слишком уж навевает хандру.

– И немудрено: гляньте-ка, какой туман нынче: и дурит, и с толку сбивает, – согласился Лайзо и повернул руль; автомобиль, ворча, выехал на более широкую дорогу, где прохожие уже не выглядели бездушными призраками, а звуки не поглощала седая хмарь, затянувшая окрестности. – Есть поверье, что туман – саван для земли, а потому мёртвые получают в такое время особую силу.

Сказал – и скосил взгляд в зеркало, точно подначивая: ну же, что ответишь? Испугаешься?

Разумеется, во мне тут же взыграла кровь Валтеров.

– Поверье? Как вульгарно. Я отнюдь не суеверна, стоило бы это уже запомнить, – откликнулась я, самой себе интонациями напоминая Клэра. – И к тому же мёртвые все разные, подобно живым. Не каждый человек стремится навредить другому, чаще наоборот… если с живыми так, отчего мертвецы должны вести себя по-другому? И если уж так рассудить, то они, скорее, должны быть свободны от мелочных человеческих страстей, должны знать цену самому главному, отделять важное от неважного.

Я запнулась, не договорив. Возможно, потому что со стороны всё это звучало чересчур напыщенно… или потому что на ум мне пришёл образ леди Милдред, в последние годы жизни измученной противостоянием с Валхом и болезнью, а в моих снах – сильной, спокойной.

– И то правда, – неожиданно согласился Лайзо; он, кажется, был вполне серьёзен. – Мертвецы разные, и духи тоже – даже и святые, всякий со своим характером. Кто-то норовит вразумить грешника доской по лбу, а кто-то знай смотрит со стороны и улыбается… Так что приметы приметами, а хандре поддаваться не стоит.

– Удивительно здравая мысль для человека, приверженного суевериям, – не удержалась я от поддёвки.

– Так я ведь колдун, мне без суеверий никуда, – ухмыльнулся он.

Мэдди хихикнула в кулачок, не особенно скрываясь от меня; я, разумеется, и не думала сердиться – наоборот, обрадовалась, что напряжение спало.

Двери кофейни пока что были закрыты для гостей – слишком раннее время; но Георг и Рене Мирей уже готовились к новому дню, полному забот, и на кухне витали изумительные ароматы. Идея приготовить что-нибудь особенное для Эллиса им понравилась, и не столько потому, что они хотели порадовать детектива, сколько из-за Мадлен, которая держалась уже не как невеста, а как молодая жёнушка, поджидающая супруга дома. Лайзо же остался на улице, чтобы позаботиться об автомобиле: капот по пути немного забрызгало грязью. Поэтому когда хлопнула дверь у чёрного хода, я сначала решила, что это вернулся он – и немало удивилась, выглянув из кухни и увидев в коридоре Эллиса, который молчаливо замер, точно не решаясь шагнуть дальше.

Выглядел он прескверно: глубокие тени под глазами, порванный рукав пиджака, заляпанные грязью брюки… Стараясь не шуметь и не привлекать лишнего внимания раньше времени, я шагнула к нему навстречу; сердце прерывисто колотилось в груди.

– Что случилось? – Голос у меня резко сел.

– Ничего, я… – Он оглянулся по сторонам и затем тихо продолжил: – Только сразу Мэдди не говорите, хорошо? Мы её упустили.

Если до тех пор меня снедала страшная тревога, то сейчас она внезапно исчезла. Так, словно наконец-то всё стало правильно: в воздухе витало предчувствие беды – и беда наконец-то произошла.

– Речь о Фрэнсис Марсден? – спросила я негромко, но спокойно.

Лицо у Эллиса просветлело, словно он ожидал несколько иной реакции, а сейчас, когда так и не столкнулся с нею, расслабился.

– Да. Кто-то её предупредил, похоже. Нисколько не удивляюсь, впрочем, – вырвался у него вздох. – У Бромлинской Гадюки всегда хватало своих людей в рядах Управления спокойствия, глупо было думать, что за десять лет она растеряла все связи. Однако вести не так уж плохи: мы сумели арестовать почти всех её подчинённых, включая тех двух морячков. Ускользнуть сумели лишь некоторые слуги и те два странных посланника, которые исполняли поручения Фрэнсис Марсден, например, к мадам Оноре ездили, помните? Ну, да рожи у них приметные, найдём. И всех предателей в наших рядах найдём тоже, сколько бы усилий это ни потребовало, даже если они прямо тут, в кофейне затаились… Кстати, сама Бромлинская Гадюка поменялась одеждами со своей горничной и сбежала. Вот ведь изворотливая змея, да? Мне надо перевести дух, Виржиния, а потом уже думать, что делать дальше, – признался он тихо. – Скорее всего, придётся обращаться за помощью к вашему жениху… В любом случае, пути назад нет.

– Но есть горячий пирог, – улыбнулась я. – И, кажется, бульон – по крайней мере, Мэдди собиралась его приготовить.

Детектив немного оживился:

– Да? Это очень славно. Где, говорите, можно отыскать упомянутые сокровища?..

Если кто-то и удивился из-за внезапного визита Эллиса ещё до открытия кофейни, то вслух этого не выказал. Даже Мадлен не стала задавать вопросов о поимке Фрэнсис Марсден: вероятно, догадалась по выражению лица Эллиса, что не всё прошло гладко. Он же откровенно избегал разговоров – то ли из-за усталости, то ли потому что боялся сказать лишнего… Пирог и бульон исчезли, впрочем, в одно мгновение, а затем детектив устроился с чашкой кофе прямо в зале, за ширмой, на своём привычном месте, явно что-то обдумывая.

Может, и впрямь вычислял предателей в рядах «гусей»; может, просто отдыхал.

Вскоре подошло время открытия, и «Старое гнездо» начало постепенно заполняться гостями.

Беседуя с миссис Скаровски, громогласно сожалеющей об отсутствии сегодня сэра Клэра Черри и желающей непременно передать ему лично в руки томик «отменно хороших стихов, избавляющих от любой мигрени», я заметила, как в кофейню проскользнул мальчишка-оборванец. Он повертел головой по сторонам – и, увидев Эллиса, опрометью кинулся к нему, на ходу вытаскивая записку из-за пазухи.

«Посланец из Управления спокойствия? – промелькнуло у меня в голове. – Не похож что-то…»

Подспудно ожидая, что детектив вот-вот попросит у меня пару мелких монеток, чтоб наградить мальчишку за труды, я постаралась аккуратно закончить диалог с миссис Скаровски… и оказалась совершенно не готова к тому, что Эллис вдруг подскочит, с грохотом опрокидывая стул, и выбежит из кофейни.

Мальчишки тоже и след простыл.

Скомканная записка, впрочем, осталась на столе. Она была короткой; подпись отсутствовала. Однако нескольких слов хватило, чтоб меня снова охватил ужас:

«Если хочешь, чтоб твоя невеста дожила до вечера, приходи к мосту через Эйвон у старой церкви не позднее, чем через час пополудни…»

Клочок бумаги выпал у меня из рук.

Вот только боялась я не за Мадлен – она-то сейчас хлопотала на кухне под незримой, но надёжной защитой людей из Особой службы, а среди «ос» предателей точно не было. До Особой службы Фрэнсис Марсден не дотянуться, даже если заключить сделку с демоном.

И детектив ведь не мог не понимать этого… или мог?

Тревога, терзавшая его на протяжении стольких дней; нервное истощение; ночь без сна…

– Эллис, – хрипло прошептала я, чувствуя головокружение. – Что же вы творите, вы ведь обещали мне…

Сейчас, в эту самую секунду, я твёрдо знала одно: надо остановить его немедленно.

Любой ценой.

Поначалу мысли спутались. Что сделать в первую очередь? Люди маркиза Рокпорта наблюдают за кофейней, можно ли как-то обратиться к ним за помощью? Ведь у них-то наверняка бы хватило и навыков, и сил, чтобы вернуть Эллиса даже с полпути…

«Нет, – внезапно осознала я и замерла посреди зала. Кажется, миссис Скаровски взволнованно звала меня, да и полковник Арч, оторвавшись от кофе с коньяком, уже поднимался из-за стола. – Нельзя. Дядя Рэйвен, скорее всего, дал им вполне чёткие указания – следить за этим местом, охранять супругов Перро и заодно нас с Мэдди… Спасать Эллиса они не станут. А вот задержать меня здесь, чтобы не подвергать лишней опасности, вполне могут».

Одна здравая мысль потянула за собой другую.

Сообщать что-либо Георгу или Мирею тоже нельзя: пусть они и мужчины, толку от них в нынешнем положении немного. Я только потеряю время – или вообще окажусь взаперти, без возможности сделать что-либо… Единственный, на кого можно положиться – это Лайзо.

…а ещё можно схитрить: заставить «ос» помогать нам, не нарушая приказа.

Ведь если мы с Мадлен покинем кофейню при крайне подозрительных обстоятельствах, в явной спешке, то люди маркиза Рокпорта почти наверняка последуют за нами. И нужно дать Клэру знать о том, что произошло – и чем быстрее, тем лучше...

– Леди Виржиния? – донёсся до меня осипший от беспокойства голос миссис Скаровски. – Вы так побледнели, просто чудовищно! Что произошло? Дурные вести?

– Нет, – заставила я себя ответить с некоторым трудом и окинула зал взглядом в поисках человека, на которого могла бы положиться. И – о, счастье – увидела синюю шевелюру, которая могла принадлежать только одному эксцентричному художнику. – Нет, пока никаких дурных вестей. Просто детектив Эллис, как это говорится… умеет произвести неизгладимое впечатление. Приношу свои извинения, кажется, мы с вами не сможем закончить в высшей степени интересную беседу о поэзии, поскольку у меня появились дела… Мистер Калле, добрый день! Право, вы всегда вовремя! – воскликнула я, направляясь навстречу художнику, который только вошёл в двери кофейни.

В конце концов, однажды мы с Эллисом помогли ему в весьма деликатном деле – не станет же он отказывать мне в небольшой просьбе?

– Ах, что вы, драгоценная леди Виржиния, я же просил называть меня просто Эрвином, как подобает добрым друзьям? – жеманно откликнулся он, явно обрадованный тёплым приветствием. И обернулся к своей спутнице, очевидно, новой «музе»: – К слову, о доброте. Эта прекрасная и кроткая нравом особа давно мечтала…

– Боюсь, что я сейчас украду вас у неё на неопределённый срок, – улыбнулась я – и, заморозив фамильным валтеровским взглядом бедную девицу, не ожидавшую такого холодного приёма, увлекла художника в сторону.

Он, вероятно, весьма удивился; но суровые времена требуют суровых мер – я не могла себе позволить терять ни секунды. Эрвин Калле, к его чести, выслушал меня совершенно спокойно – и пообещал немедленно доставить в особняк на Спэрроу-плейс записку, а там передать её в руки Клэру, и никому иному.

– Полагаю, дело важное? – осведомился он только.

– Смертельно, – ответила я, ничуть не покривив душой.

Мадлен восприняла новости об Эллисе стоически – похоже, она ожидала чего-то подобного и мысленно готовилась к худшему. Спросила только, кивнув на измятое послание от Фрэнсис Марсден:

– Когда?

– Он выбежал из кофейни четыре минуты назад, – ответила я тихо, чтобы Рене Мирей или Георг не услышали лишнего. – Надо его вернуть. Поедем наперерез, на автомобиле…

– К мосту? Но где он? – на лице у неё за решимостью проступила растерянность.

– Не знаю, – честно призналась я. – Но есть тот, кто почти наверняка знает.

…Это было самое тонкое место плана. Лайзо мог выслушать – и отправиться на выручку к Эллису в одиночку, чтобы не подвергать нас с Мэдди опасности. Но, во-первых, тогда Фрэнсис Марсден могла бы с лёгкостью солгать, к примеру, что Мадлен у неё в руках – или в руках у её пособников. Если не видеть пленённую «жертву», то, боюсь, слишком просто навоображать себе ужасы – и поверить в них. А во-вторых, я всё-таки надеялась, что люди маркиза последуют за нами – и это будет явно нелишним, если Бромлинская Гадюка действует вместе с сообщниками.

– Нет, – предсказуемо и очень твёрдо ответил Лайзо, выслушав меня. – Вы – вы обе, разумеется – останетесь здесь.

– Не останемся, – так же уверенно возразила я, не отвлекаясь от составления записки, адресованной Клэру. Воображаемые часы, чьи стрелки начали бег по кругу сразу после бегства Эллиса, продолжали отсчитывать время – и его оставалось всё меньше. – Но ты можешь выбрать: едем все вместе, или мы с Мэдди чуть позже добираемся туда на кэбе. И, к слову, у меня с собой револьвер.

– Я взяла нож, – добавила Мэдди, вздёрнув подбородок. – Подарок. От мистера Белкрафта. Называется «Галантный Джентльмен», – и она наполовину высунула из ридикюля увесистую деревянную рукоять, которая и без лезвия уже могла устрашить кого угодно.

Но не Лайзо, конечно.

– Вот я и поведаю мистеру Белкрафту о ваших планах, и все вместе мы вас, храбрых воительниц, свяжем для верности и закроем в тёмной комнате, – откликнулся он; взгляд у него, правда, стал холодным и задумчивым – вероятно, Лайзо просчитывал свои шансы в столкновении с людьми Фрэнсис Марсден и с ней самой. – Маркиз Рокпорт, спорю, только спасибо мне скажет.

На это у меня был только один ответ:

– Но мы не собираемся воевать с Бромлинской Гадюкой, нет. Только остановить Эллиса – перехватить его по дороге или около моста… Как ты думаешь, Эллис послушает тебя – или Мадлен? Или его ты тоже свяжешь?

…лично я не знала никого упрямей детектива. Лайзо, вероятно, тоже. Да и время уже поджимало… Поэтому он всё же согласился – аккурат в тот момент, когда была готова записка для Клэра с изложением последних событий и просьбой о помощи. Мэдди передала её Эрвину Калле – тот уже успел где-то раздобыть кэб и даже договориться с возницей о плате; затем мы, не теряя более ни секунды, покинули кофейню через главный вход, чтоб подчинённые дяди Рэйвена уж точно нас разглядели.

И – сели в автомобиль.

– До того моста далеко? – спросила я наконец то, о чём следовало разузнать с самого начала.

– Отсюда аккурат час добираться, Гадюка всё хорошо рассчитала. Но я знаю, где срезать путь, – откликнулся Лайзо. И добавил, трогаясь с места: – Жаль, что и Эллис тоже.

…Пешком к нужному месту было никак не успеть. Значит, детектив взял кэб. Пути же, которыми передвигается транспорт, весьма ограничены: кэбы – не птицы, над крышами не летают, и не гипси-ловкачи, не срезают дорогу через чужие дворы. Это означало, что при должном везении мы и впрямь могли перехватить Эллиса, ещё даже не добравшись до моста.

Да, при должном везении.

«Интересно, – пронеслось у меня в голове. – Кто более везучий: Фрэнсис Марсден или мы?»

Туман, висевший над Бромли, со вчерашнего дня не только не рассеялся, но даже стал ещё гуще. Всякое движение воздуха прекратилось; из-за влажности горло то и дело сдавливало спазмом, точно от кашля. Юбки казались вчетверо тяжелее обычного из-за сырости – впору позавидовать мужской моде – и всякое движение давалось с трудом. И чудилось, что автомобиль тоже едет с усилием, словно преодолевая сопротивление тумана; чем ближе к Эйвону, тем больше замедлялся ход, хотя виновата в том была, разумеется, не сизая хмарь, а резко сузившаяся и к тому же извилистая улица.

– Мы так Эллиса не увидим, пока вплотную не подъедем, – прошептала Мэдди, напряжённо вглядываясь в серую мглу за окном.

– Зато и в нас будет сложнее прицелиться, если Фрэнсис Марсден или её сообщники начнут стрелять, – возразила я, чтобы поднять нам всем настроение, но Лайзо тут же осадил меня:

– Чтоб попасть, к сожалению, целиться не обязательно, – сказал он. И добавил: – Но Эллиса мы обязательно издали заметим… Я замечу.

Мне померещился при этих словах зеленоватый отсвет, словно искра вспыхнула и погасла – впрочем, туман вокруг словно был создан для того, чтобы порождать всевозможные мороки и обман зрения.

– Осталось около получаса до назначенного времени, – нахмурилась я, прижимая ладонь к запотевшему стеклу. – Далеко ли ехать до моста? Если прибудем чуть раньше, то проще будет перехватить нашего храброго беглеца.

– Храбреца? И впрямь, – эхом отозвался Лайзо, и автомобиль прибавил скорости. – Требуется немало храбрости, чтоб открыто выступить против такой Гадюки. Но иногда лучше побыть трусом.

– Может, у него есть план? – прошептала Мэдди, зажмурившись на мгновение. – Не может быть, чтоб не было плана!

Я хотела сказать ей что-нибудь в утешение, что угодно, любую банальность – но так и не смогла. Потому что вспомнила о Валхе – и о том, сколько раз сама безрассудно кидалась в расставленные им ловушки, взять бы хоть тот последний случай с Финолой Дилейни, едва не закончившийся трагедией… Эллис ведь противостоял сейчас не только Бромлинской Гадюке, но и собственному прошлому. Своим ошибкам; старой, уже отболевшей любви.

– Эй, Лотта, – выдохнула я почти беззвучно. – Разве ты хотела, чтобы всё кончилось вот так?

И почти тут же, словно откликаясь на мои слова, где-то далеко раздался жутковатый вой, едва различимый – так, что не понять было даже, собака это или кошка, птица кричит – или просто скрипит несмазанное колесо. Машина замедлила ход и остановилась у обшарпанной стены покосившегося дома, а Лайзо сказал:

– Приехали. За тем углом – выход к мосту. Заброшенная церковь на другой стороне, она такая в Смоки Халлоу одна, не перепутаешь. Время ещё есть; Эллис, может, и не добрался пока…

Договорить он не успел – Мэдди потянула за ручку, распахнула дверцу автомобиля и буквально растворилась в тумане, звонко стуча каблуками по выщербленной мостовой.

Мы с Лайзо застыли буквально на мгновение. У меня, каюсь, промелькнула мысль: «Лучше б было её оставить в кофейне». О чём думал он – не представляю, но уже в следующую секунду машина опустела.

Я бросилась в погоню за Мадлен, а Лайзо – за мной.

– Куда? – свистящим шёпотом спросил он, ухватившись за мой рукав. – Эх, как знал, что одному надо было ехать… Что?

Но тут я словно закаменела.

– Там Эллис. На мосту, приглядись.

…туман у реки немного поредел, хотя дышать стало, пожалуй, даже тяжелее. И пусть с трудом, но можно было рассмотреть на перекошенном горбу моста смутно знакомую мужскую фигуру, размытую из-за сизой мглы вокруг, точно акварельный контур. Но Мэдди, безусловно, хватило и этого, чтоб узнать жениха. Она ринулась к нему, не колеблясь.

Эллис успел только охнуть – и распахнуть объятья, процедив сквозь зубы:

– Ты-то зачем пришла сюда, дурочка?

Никогда я не видела детектива прежде таким испуганным.

– За тобой, – упрямо ответила Мэдди, утыкаясь ему лбом в плечо. – Давай вернёмся?

Кажется, Эллис готов был уже согласиться – да спорю, что он сейчас с чем угодно бы согласился, если б предложение исходило от Мадлен. И трагедия могла бы завершиться, так и не начавшись, когда бы мы все действовали чуть быстрее.

Чутьё Лайзо не подвело – опасность он заметил первым.

Заметил – и оттолкнул меня так, что я оказалась спиной к стене дома, а сам рывком отшатнулся, уклоняясь от удара мясницким ножом такой величины, что им, пожалуй, можно было бы лошадь на ходу разрубить. Противником его оказался коренастый человек, одетый в чёрное рваньё; гротескно длинные руки едва не волочились по земле, а мощная нижняя челюсть выступала вперёд, как у гориллы из географического атласа Лиама. От мужчины несло машинным маслом; его курчавые волосы выглядели грязными, точно приклеенными к голове.

Увы, ловкостью он Лайзо не уступал, а силой так и вовсе превосходил.

Подавив дрожь, я кое-как сумела достать из сумки револьвер – и вовремя, поскольку появился ещё один враг. Долговязый, сутулый, совершенно седой, он был настолько худ и измождён с виду, что, казалось, едва держался на ногах; глаза его словно точно очерчены углём. Двигался он непредсказуемо, рывками, а вокруг него вились мухи, как над навозной кучей.

К счастью, меня он угрозой не посчитал – и сразу рванулся к Лайзо.

Опрометчиво с его стороны.

– Стоять, – скомандовала я резко севшим голосом. Револьвер у меня в руках чуть ходил из стороны в сторону, но в такую большую целью попасть было несложно. – Бросьте нож и не вздумайте делать глупостей.

Сердце колотилось в горле, словно собиралось выпрыгнуть наружу; когда нож звякнул о мостовую, выпадая из скрюченных пальцев, от облегчения я едва сама не рухнула в обморок, туда же, на грязные камни.

«Неужели это всё?» – проскочила мысль.

Но тут мимо меня – и мимо Лайзо, с трудом удерживающего своего противника на безопасном расстоянии – промелькнуло что-то тёмное, двигавшееся совершенно беззвучно. Я держала на прицеле седого верзилу и просто не могла позволить себе отвлекаться, а потому с опозданием осознала ужасающую истину: то была Фрэнсис Марсден собственной персоной.

Облачённая в траурное платье, пошитое, несомненно, у мадам Оноре; не слишком высокая, но и не низкая; с волнистыми волосами, убранными в простую причёску, так, чтоб ни одна выбившаяся прядь не мешала обзору…

Я видела Бромлинскую гадюку только со спины, но, судя по тому, как резко напрягся Эллис, лицо её не сулило нам ничего хорошего.

– Как ты посмел, – произнесла Марсден отчётливо и ясно, несмотря на плотный туман, словно приглушавший все звуки. – Как ты посмел… как ты осмелился быть счастливым, когда моя Лотта мертва?

Эллис оттолкнул Мэдди, заставляя её отступить к нему за спину; я думала, что он промолчит – но он ответил, отрывисто, точно задыхаясь:

– Шарлотте не нужны заступники. Она поступила – и всегда поступала – так, как считала нужным. Найдите в себе силы, чтобы уважать её выбор.

Седое страшилище, которое я держала мушке, вдруг дёрнулось – и непостижимым образом стало ближе. Так, что можно было разглядеть каждый кровеносный сосуд в помутневших глазах и крылышко каждой из мух, с жужжанием вьющихся у него над головой.

Горло у меня пересохло от ужаса; палец на спусковом крючке точно окостенел.

«Это точно смертный человек?»

Будто угадав мои мысли, седой – или же просто светловолосый? – широко ухмыльнулся, демонстрируя слишком уж белые и острые зубы.

– Сказала же, не двигаться, – прошептала я.

Между нами оставалось два или три шага, не больше.

Послышалось утробное, словно бы звериное ворчание, и противник Лайзо ловко отпрыгнул в сторону, зажимая глубокий порез на боку. В тумане чудилось, что жидкость, пропитывавшая его одежду, и та, что стекала по лезвию ножа, была густо-чёрного цвета, как машинная смазка. Мерзкая промышленная вонь стала сильнее, но теперь к ней примешивался лёгкий запах вербены.

А между тем, Фрэнсис Марсден продолжала говорить, и с каждым словом силуэт её искажался всё сильнее, то принимая очертания большой птицы, то вовсе размываясь… А может, то были проделки тумана, который пришёл в движение из-за ветра с Эйвона.

– После того как ты погубил Лотту, я мечтала разодрать твоё поганое горло вот этими самыми руками, – прошипела она. – И позволила тебе жить только по одной причине: чтобы ты страдал. За твоё предательство смерть и покой – слишком мягкое наказание. Ты должен был чувствовать боль, всё время, каждую секунду. Как я. Как Лотта.

Несомненно, она хотела уколоть этим, Эллиса, но его ответ был не болезненным и не полным страха за свою жизнь или за Мэдди… а усталым?

– Вот в этом и разница между вами, – вздохнул детектив, потирая виски с усилием. – До демона вам далеко, Фрэнсис, уж простите мою прямоту. Вы сожалеете, сомневаетесь, склонны обвинять в своих бедах других людей и колебаться. Шарлотте вы и в подмётки не годитесь. Уж она-то никогда не сомневалась в своей правоте… И ничего не боялась. И если что и уважала в других, то вот эту верность самому себе. Я не передавал её, Фрэнсис. И я, и она – мы всегда поступали так, как считали правильным, и я, и она. Но вы, наверное, не поймёте.

Из груди у Фрэнсис Марсден вырвался жуткий хрип… А потом случилось сразу много всего одновременно.

Справа громыхнуло, словно пар сорвал крышку с кипящего котла; Лайзо и его противника разметало в стороны друг от друга, чудовищный тесак гулко шлёпнулся на камни плоской стороной и задребезжал. Но и Лайзо едва не уронил свой нож и, похоже едва устоял на ногах, тряся головой, и из носа у него закапала кровь.

Мои руки дрогнули – и, уловив момент слабости, беловолосый торжествующе рванулся ко мне…

…чтобы через мгновение повалиться на мостовую со сломанной шеей.

Джул стоял над ним, вытирая пальцы платком с вишенкой, вышитой в углу; выражение лица оставалось спокойным, безразличным, но в глубине потемневших глаз горел жутковатый огонёк удовлетворения.

– Я с вами поседею, дорогая племянница, – послышался рядом голос Клэра, и почти сразу же я очутилась в горячих, но чересчур крепких объятиях. – Вы целы?

Святые Небеса, как же у него колотилось сердце!

– Да… – выдохнула я, зажмуриваясь, а когда вновь открыла глаза, то Лайзо уже разделался со своим врагом и привалился спиной к стене, тяжело дыша и утирая кровь с лица рукавом.

– Уже хорошо, – откликнулся дядя, поглаживая меня по плечам. – За ваше безрассудство я выбраню вас позже, а пока давайте просто порадуемся, что все живы. Отдайте-ка револьвер, слишком опасная игрушка для благовоспитанной девицы… Вот так.

– Живы? – возвысила голос Фрэнсис Марсден; тот же ветер, что сносил клочья тумана от реки прочь, раздувал парусом её чёрные вдовьи одежды, искажая силуэт. – Это легко исправить. Всё верно, Эллис, вы хорошо меня знаете. Но даже если демоном мне не быть, продать демону душу я могу. А для того чтоб избавиться от одного предателя и одной распутной девки не понадобится даже этого.

И она наставила на Эллиса пистолет.

От неожиданности я разжала пальцы, и револьвер, вместо того чтоб оказаться в руках у Клэра, упал на мостовую куда-то к нам под ноги. Клэр выругался, пытаясь его нашарить, Фрэнсис с щелчком взвела курок…

Но не выстрелила.

Перед Эллисом, распахнув руки, как крылья, стояла давешняя странная девица из сна, кудрявая, как Мэдди, но явно младше, и одетая вдобавок как мальчишка, с кепи, лихо сдвинутым на затылок.

Вот только лицо у неё на сей раз было видно, а глаза пылали багровым пламенем, как у демона.

– Только попробуй, – звонко произнесла она.

Те самые слова, что Фрэнсис Марсден сказала Эллису, когда он пытался совершить самоубийство.

И она их тоже, без сомнения, вспомнила.

– Лотта?

– Только попробуй, – повторила девица. – И тогда ты мне…

Что она сказала, я не расслышала. Зато прекрасно услышала Фрэнсис Марсден. Безумно расхохотавшись, она пристроила дуло пистолета у себя под челюстью…

Прогремел выстрел.

Безжизненное тело в чёрных одеждах повалилось через перила в Эйвон, чьи воды в этом месте были мелкими и грязными. А на мосту остался Эллис, который выглядел так, словно увидел призрак… И Мэдди, так и стоявшая перед ним с руками, распахнутыми, словно птичьи крылья.

«Померещилось? – промелькнуло у меня в голове. – Или нет?»

Ответ, впрочем, мы вряд ли узнали бы когда-то.

Другой загадкой стали трупы пособников Бромлинской Гадюки, седого и кучерявого. Одному свернули шею, другому перерезали горло, если не ошибаюсь – и оба тела исчезли до того, как на помощь подоспели изрядно опоздавшие «осы» и «гуси».

Но работы им хватило и без того.

Даже после того как Фрэнсис Марсден отошла от дел, в подчинении у неё осталось немало людей – и некоторые весьма доходные предприятия. Как совершенно незаконные, вроде притонов и публичных домов, замаскированных под пабы и гостиницы, так и существующие на вполне легальных основаниях: две ювелирные мастерские, небольшая спичечная фабрика на дальних окраинах Бромли, склад в порту и три дома по кромке трущоб, сдаваемые в аренду по комнатам. Морячки же, допрошенные в Особой службе, поведали вдобавок о двух каналах контрабанды, по которым поступало в столицу оружие и чжанский опиум – этим Фрэнсис Марсден продолжала заниматься лично, не доверяя управление даже самым приближенным к ней особам… Размах, конечно, был совсем не тот, что в прежние времена, да и интересовали её теперь только деньги, а не власть и не слава, как раньше. Исчезли толпы прихлебателей; она разогнала своих любовников – а прежде, поговаривали, немало смазливых и неразборчивых в средствах молодых людей прошло через её дом. Казалось, что Фрэнсис потеряла интерес ко всему – к удовольствиям, к развлечениям, даже к самой жизни…

И лишь одно место на протяжении десяти лет она посещала с неизменным упорством: кладбище, где была похоронена её единственная и любимая дочь, Лотта.

Некий священник в храме святой Люсии после непродолжительной беседы лично с маркизом Рокпортом – «не подумайте дурного, дорогая невеста, всего лишь дань уважения весьма немолодому человеку» – опознал Фрэнсис Марсден по описанию и вспомнил немало странных и интересных подробностей. К примеру, то, что настроение у неё могло резко измениться без всяких причин: в одну минуту она была вежлива и щедра, а в другую становилась раздражительной, резкой. Поговаривали даже, что она приказала избить монахиню, которая то ли отнесла на могилу Шарлотты не те цветы, то ли не к месту заговорила о смирении перед судьбой и о прощении… Вскользь упомянула Фрэнсис Марсден и о неких «лекарствах», которые доставляли ей из Колони и которые якобы помогали «от любой боли». По уверениям священника, именно после тех лекарств она и «дурнела нравом»… А ещё не раз и не два заговаривала Фрэнсис о том, что на этом свете её ничего не держит.

И – спрашивала священника о том, что бывает после смерти с тем, кто заключает договор с демоном.

– Бромлинская Гадюка, какой я её знал, не верила ни в демонов, ни в святых, – помрачнел Эллис, когда в разговоре с ним зашла речь об этой странности. – Ну, глупо было б предположить, что смерть Лотты её никак не изменила… И всё равно я с трудом могу поверить в то, что произошло. Покончить с собою – выход не для Фрэнсис Марсден. Она бы точно попыталась забрать с собой на тот свет хотя бы меня.

Спину точно сквозняком обдало; я поёжилась, вспомнив невольно сцену на мосту.

– Что ж, люди меняются, и никто не может предположить, на что способна женщина, доведённая до отчаяния… Особенно мать, потерявшая ребёнка. Но скажите, Эллис, – осторожно продолжила я, со всем тщанием подбирая слова. – Вы не заметили ничего необычного перед тем… перед тем, как Фрэнсис Марсден лишила себя жизни?

На лицо его набежала тень, точно он попытался припомнить что-то, некий ускользающий образ – и не сумел.

– Кажется, нет… Впрочем, подождите, – нахмурился детектив и с усилием надавил пальцами себе на виски, как тогда, на мосту. – Тогда на мгновение вдруг почудилось, что между мной и Фрэнсис промелькнула некая тень, и… и я услышал голос Лотты, как наяву. Наверное, в голове помутилось от тумана, – добавил он, отворачиваясь.

– Наверное, – согласилась я.

…Той ночью мне снился престранный сон. Я видела Лотту – Шарлотту Марсден. Она сидела на краю обрыва, простоволосая, облачённая в мужскую одежду. Ветер раздувал её локоны; сильно пахло гарью; из пропасти поднимался багровый жар, огневеющее марево, и оттуда, из пламени, тянулись костлявые, измождённые руки, перепачканные жирной сажей, шарили по краю обрыва… тянулись к Лотте.

– Как ты думаешь, – произнесла вдруг она, не оборачиваясь. – Во мне было хоть что-то хорошее?

Я вспомнила рассказ Эллиса и хотела покачать головой... но сказала почему-то:

– В каждом человеке есть что-то хорошее. Или по крайней мере что-то настоящее.

Она кивнула, а затем спросила снова:

– Как ты думаешь, Эллис меня любил?

Здесь в ответе сомневаться не приходилось.

– Да. Всем сердцем.

Мне почудилось, что Лотта фыркнула; кажется, моя уверенность её позабавила.

– Пусть так… И скажи ещё вот что: как ты думаешь, что там? – и она указала на огненную пропасть.

Язык точно к нёбу присох.

– Я… я не знаю.

– Тогда есть повод взглянуть, – откликнулась Лотта и вскочила на ноги, отряхивая колени от сора.

Потом она полуобернулась ко мне – на лице у неё блеснуло что-то, как роса – и прыгнула с обрыва, прямо к костлявым рукам, к жуткому багровому пламени…

Но не упала в него, а просто исчезла – вспыхнула, как сгорает на небосклоне падающая звезда.

…Когда я очнулась, то за окном занимался рассвет. Из окна немного тянуло затхлостью и гарью, верно, от Смоки Халлоу. Было удивительно тихо: не пели птицы в саду, молчали автомобильные моторы, даже редкие прохожие – и те передвигались абсолютно бесшумно.

Туман схлынул с города, унося с собою тревожные миражи и пугающие иллюзии.

Лето едва подбиралось к середине; впереди были самые жаркие, самые томные дни, самые яркие цветы, пламенные закаты и тёплые ночи.

Целая жизнь…

Всю следующую неделю «Старое гнездо» пользовалось необычайным вниманием светских сплетников, профессиональных репортёров и безудержных романтиков. Новости о том, что поймана особа, угрожавшая Мэдди, разошлись едва ли не по всей столице за считаные дни. Подробностей, впрочем, никто не знал, но каждый отчего-то находился в полной уверенности, что враг проявил исключительную подлость и коварство, и если б не храбрость и острый ум детектива Эллиса, то не миновать большой беды; во всём этом чувствовалась невидимая рука Особой службы, но дядя Рэйвен лишь пожимал плечами и говорил с улыбкой, что это «осы» должны выразить благодарность нам за избавление от Фрэнсис Марсден и за то, что попутно удалось обнаружить тайные пути контрабанды в Бромли.

– В такое время шпионаж и контрабанда, как никогда, угрожают Аксонии, – проронил он напоследок, уже собираясь покинуть особняк на Спэрроу-плейс.

Я нахмурилась, пребывая в замешательстве:

– Что значит – «в такое время»?

Взгляд у маркиза сделался пустым и усталым:

– Скоро узнаете, дорогая невеста. К слову, как там продвигается восстановление фамильного замка?

– О, ремонт уже завершён, да и мебель почти готова, и мистер Спенсер запросил…

– Великолепно, – прервал он меня. – Продолжайте в том же духе. И воздержитесь пока от поездок.

– Из Аксонии?

– Из Бромли.

На сей таинственной ноте мы распрощались.

Впрочем, и без того неразрешимых тайн хватало.

Клэр так и не отчитал меня за безрассудное поведение, хотя и грозился это сделать. Более того, он даже о Фрэнсис Марсден не вспоминал! Гораздо больше его, кажется, интересовали её подручные – те двое, что атаковали нас с Лайзо. Тогда, у моста, разглядев их, он побелел как полотно и, заставив Джула наклониться, принялся что-то втолковывать ему на ухо с необычайной живостью, указывая то на одно тело, то на другое. Я предположила, что ему уже приходилось встречать этих двоих – при самых неприятных обстоятельствах; Клэр не стал опровергать мою теорию, однако подробности излагать отказался. А после того как мертвецы загадочно исчезли – Эллис считал, что их забрали другие слуги Марсден, находившиеся в то время ещё на свободе, – он и вовсе несколько дней не выходил из особняка и выглядел крайне встревоженным.

Конец его затворничеству положил Джул: как и подобает хорошему камердинеру – не столько слуге, сколько компаньону – он настоял на прогулке и, если не ошибаюсь, на посещении некоего увеселительного заведения, откуда Клэр вернулся изрядно повеселевшим – и немного разбогатевшим.

Что же касалось моей собственной жизни, то после событий на мосту я долго не могла оправиться. Нет, меня больше не терзали кошмары, да и недобрые знамения не мерещились на каждом шагу… Но особенно остро отчего-то ощущалось теперь одиночество. Эллис и Мадлен были так откровенно увлечены друг другом, что становилось неловко даже подолгу на них смотреть. Супруги Перро готовились к переезду, но не говорили, куда им предстоит отправиться. Лайзо… Лайзо, кажется, чем-то помогал Клоду Перро с его самолётом, поскольку они часто обсуждали вдвоём детали конструкции, а несколько раз даже уходили вместе на целый день.

– Как же так, снова просишь выходной? Чувствую себя брошенной, – полушутливо упрекнула я Лайзо, когда он в очередной раз постучался в мой кабинет с утра, чтобы сообщить об отлучке.

– Сожалею.

Ответ прозвучал так серьёзно, что меня пробрало холодком. Продолжая негнущимися пальцами бессмысленно перебирать письма, я натянуто улыбнулась и произнесла, не рискуя поднимать взгляд от стола:

– Звучит так, словно за твоими отлучками стоит нечто большее. Мне пора искать нового водителя?

…когда Лайзо ничего не ответил даже через минуту, стало страшно по-настоящему.

«Надо его удержать, – пронеслось в голове. – Но как? И… от чего?»

– Виржиния…

– Мне нужна твоя помощь, – быстро произнесла я, ещё не представляя, о чём собираюсь попросить. И – через мучительно долгую секунду – придумала: – Сон. Я хочу покончить с Элси Тиллер… то есть со снами о ней. О моих родителях… о Валхе. Ты мне поможешь?

И – наконец решилась оторвать взгляд от столешницы.

Лайзо выглядел… виноватым?

– Да, Виржиния. Конечно, я буду рядом, – ответил он.

– Тогда сегодня, – кивнула я. – Приходи… приходи к ночи, как всегда.

Он покинул кабинет; сердце колотилось как сумасшедшее.

«Что происходит?»

Хотя просьба моя и прозвучала спонтанно, а продиктована была исключительно эгоистическими мотивами, за день я уверила себя, что приняла правильное решение. После встречи с призраком Элси на пепелище минуло почти две недели. Первые впечатления изрядно поблекли; ужас и ощущение собственной уязвимости теперь казались чем-то надуманным, нереалистическим. Наверное, потому что человек – существо простое и не может вмещать в себя слишком много беспокойства… Любые переживания, даже очень сильные, со временем точно выгорают, теряют яркость и остроту.

Страх за Мадлен, а затем и за Эллиса, настоящее – без шуток и преувеличений – сражение на мосту, сны о мёртвой Лотте, призраки, самоубийство Фрэнсис Марсден…

Пожалуй, я слишком устала быть ведомой; устала лишь следовать капризам судьбы, отражать её удары, ничего не решая.

Пришёл срок самой сделать шаг, пусть бы и навстречу опасности.

Словно в подтверждение того, что решение верное, события в течение дня складывались в мою пользу. Клэр отправился, как он выразился, «развеять хандру» и сообщил, что, вероятно, вернётся только назавтра.

– Ведите себя хорошо, дорогая племянница, – бросил он на прощание жеманно. – Не бросайтесь в погоню за опасными преступницами, не вступайте в схватку с подозрительными демонами, отложите подальше свой револьвер… Впрочем, нет, револьвер можете держать и поближе – вполне достойная дамская игрушка в нынешнее время.

– О, постараюсь, – ответила я.

Дети под предводительством Паолы так нагулялись днём в парке, на живых примерах изучая ботаническое разнообразие Аксонии, что вечером легли спать, едва закончился ужин. Лайзо тоже возвратился раньше обычного, хотя и задержался с Клодом Перро на пороге, беседуя о преимуществах и недостатках разных моторов; разговор шёл частью на марсо, потому, увы, разобраться в деталях не представлялось возможным.

Я заранее поднялась в спальню, но переодеваться не стала и отослала Юджинию, сказав, что собираюсь сегодня допоздна читать отчёт от мистера Спенсера. За окном догорал закат; тянуло холодом и сыростью от Эйвона. На столе стояла шкатулка, под крышкой которой покоились на бархатной подушке мамины серьги и отцовский перстень, а рядом лежала кружевная салфетка с отпечатком женской руки.

Три вещи, принадлежавшие трём людям, чьи жизни оборвались в одну ночь…

– Вижу, ты уже готова, – произнёс Лайзо, появляясь на пороге.

Дверь спальни была заперта, но когда это могло остановить гипси, к тому же колдуна?

– Не думаю, что к подобному можно подготовиться, – со вздохом призналась я, вскользь касаясь прохладной эмали, и потянула вверх крышку шкатулки. Одновременно в двери щёлкнул замок – ключ провернулся на два оборота. – Но, как сказал бы Клэр, у меня на руках все козыри – глупо медлить с партией… Ты ведь разбудишь меня, если что-то пойдёт не так?

– Обещаю.

…сначала я собиралась сесть в кресло, как в прошлый раз. Но сейчас, взглянув Лайзо в лицо и отметив тот же задумчивый взгляд и странную, обречённую решимость, передумала – и легла на постель, прямо поверх одеял и подушек.

– Сядь ближе, – услышала я свой голос словно со стороны, незнакомый, хрипловатый. – Мне так… мне так спокойнее.

Лайзо обернулся ко мне недоверчиво.

– Кресло придвинуть? Боюсь, тяжеловато будет, да и услышать могут…

– Нет же, – мягко прервала его я. – Прямо сюда. Здесь вполне хватит места и двоим, а я… я хочу держать тебя за руку.

И – похлопала по одеялу рядом с собой.

Кажется, что в первое мгновение он не мог осознать моих слов, а потом зрачки у него вдруг расширились так, что глаза издали стали выглядеть чёрными; на скулах появились едва различимые из-за полумрака пятна румянца.

«Что ж, теперь Лайзо, по крайней мере, думает обо мне, а не о своих нелёгких решениях и грандиозных планах».

От этой мысли я чувствовала странное удовлетворение.

Он действительно сел рядом, хоть и не сразу. От его тела исходил жар, который ощущался даже на расстоянии – смущающий и будоражащий воображение. Чтобы отвлечься от него и настроиться на нужный лад, я аккуратно завернула отцовское кольцо и мамины серьги в злополучную салфетку, стиснула в кулаке – и прижала к груди, над сердцем. Закрыла глаза…

И лишь затем вслепую, осторожно прикоснулась к руке Лайзо.

– Теперь главное – заснуть, – вырвалось у меня легкомысленное признание.

Сердце, которое сперва билось часто-часто, постепенно замедлялось, точно успокаиваясь. Звуки города за открытым окном отдалялись; меркнул свет лампы, пробивающийся даже сквозь сомкнутые веки.

– Нет, – тихо возразил Лайзо, пальцами нежно поглаживая мою ладонь. – Главное – это проснуться.

Я хотела ему ответить, но не успела – провалилась в сон.

И стала Элизабет Тиллер.

Элси.

…дом родителей всегда казался мне очень тихим. Не мирной гаванью и не родным гнёздышком, нет; скорее, то был покой монастырского госпиталя или древней темницы, где обитают давным-давно приговорённые к казни узники. Мать, которая редко выходила из своей комнаты и вздрагивала от любого постороннего звука; отец, терзаемый чудовищными головными болями, а потому избегающий яркого света и громкого шума…

Да, темница или госпиталь; однако там я всегда чувствовала себя в безопасности.

Но не Элси.

Для неё особняк с прочными стенами и надёжной охраной – что ветхая хижина, колеблемая ветром, что блеклый круг света от костра в лесу, полном диких зверей.

Точнее, зверь вокруг бродит один, но страшнее его в целом свете нет.

– Элси, – зовёт он. – Любимая, отзовись. Выйди ко мне. Я больше никогда тебя не обижу.

Он зовёт, и Элси только ниже опускает голову, горбится. Крючок пляшет в пальцах: петля, ещё одна, ещё… Если считать их, то того, снаружи, похожего на Артура, почти не слышно.

…да, да, он только похож, только притворяется; настоящий Артур далеко, он бежал из города, поджав хвост – так сказала Ноэми, уж она-то никогда не врёт.

Бежал без оглядки, испуганный; не вернётся никогда.

И всё же стоит за окошком, стучит в стекло рукоятью плети и зовёт:

– Элси, любимая… Да отзовись ты, тупица! – рявкает вдруг таким знакомым голосом, и крючок выпадает из пальцев, звякает, заваливаясь под кресло.

Страшно.

Элси откладывает кружева – аккуратно, так, чтобы ни одна петля не распустилась. Ненастоящий Артур снаружи колотит кулаком по стеклу и смотрит тем самым тяжёлым взглядом, после которого следует обычно удар в грудь или по животу. Туда, где синяки никто не увидит.

Тум, тум, тум; стекло дребезжит.

Нет там никакого Артура, только ветер злой – непогода нынче.

Звякает колокольчик – пора спускаться к завтраку.

Элси долго кутается в шаль, хотя в доме совсем не холодно; прибирает кружево – славно выходит, как изморозь на окне, как взаправдашний иней. Не-Артур за стеклом исчезает. Он никогда не показывается в присутствии Ноэми или её красивого, ласкового мужа. Наверно, боится их.

Хотела бы Элси быть рядом с ними всегда – хоть кружевной шалью на плечах у подруги, хоть тонкой вышивкой на манжетах у её супруга…

– Стать бы белой кошкой и качать бы колыбель… – напевает Элси, складывая крючки, и бездумно прижимает руки к животу.

Нет, про колыбель думать нельзя. Если ли б только тогда, хоть один раз, Артур бил не так сильно...

Колокольчик звенит второй раз, поторапливает. Элси спускается вниз, стараясь не видеть, не замечать, как следует за ней от окна, по стыку между стеной и потолком, серая тень.

…так страшно; так ненадёжна защита.

Завтракать вместе с Ноэми и её мужем – это не привилегия, а лечение. От страха, от слабости, от дурных мыслей.

Опаздывать нельзя.

Двери прикрыты; через узкую щель доносится островатый запах поджаренного бекона и сливочно-сладкий – каши. Вкусы у супругов разнятся; Ноэми вот обожает острое и солёное – не для леди пища, и её страшный братец не устаёт на это ворчать, если заглядывает в гости. Сладкая каша – для мужа, хотя он в присутствии гостей, в особенности строгой своей матушки, храбро уверяет, что тоже-де не прочь попробовать что-нибудь поострее.

А Элси честно любит всё.

У дверей она замирает; не затем, чтоб послушать, нет, просто мешать не хочет, если тем двоим хочется поворковать. Однажды ей случилось уже войти, когда муж целовал Ноэми в шею, за ухом… Ох, и стыдно было.

Артур её никогда так не целовал – и не спрашивал, хорошо ли.

– …и Гинни наконец вернём домой, а то она уже, верно, забыла твоё лицо, – щебечет Ноэми – шутит.

Видно, у неё хорошее настроение нынче.

Вот и славно.

– Не удивлюсь, если забыла, – так же весело откликается её муж. – Зато вот Рэйвена, готов спорить, прекрасно помнит. Может, им и правда пожениться? Будут вдвоём наводить ужас на врагов отечества: один – репутацией, другая – строгим взглядом… Или наоборот?

Ноэми смеётся, словно услышала невероятно смешную шутку. Элси переступает с ноги на ногу; не хочется портить им веселье; завтрак подождёт.

Славные, думает она. Какие славные, за что ж вы мне такие…

– Главное, чтобы всё получилось, – мрачнеет Ноэми вдруг.

– А если мне попробовать разузнать… по-своему?

После этих слов воцаряется особая, напряжённая тишина.

Элси делает шаг назад; колеблется облако мрака, нелепый туманный клок под потолком.

– Кыш, – тихо говорит она ему, этому не-Артуру.

– Не вздумай, – отвечает Ноэми супругу. И голос у неё ломкий, сбивчивый. – Он мертвец, а мертвецы – моя забота. Наберись терпения. Главное сейчас – найти его тело. Оно где-то неподалёку, иначе бы он не заполучил такую силу здесь, не смог бы натравливать на нас всех этих людей… Мы его найдём. Мертвецы тоже любят поболтать, я с ними каждую ночь разговариваю… Мы его найдём, точно. Ну же, Иден, миленький, улыбнись. Не пугай меня.

Элси думает, что, верно, не следует сейчас заходить; может, они поцелуются сейчас, а у неё наверху кружева лежат, так и просят их доделать. Она пятится, по шажочку, по полшажочка, а потом разворачивается – и оказывается нос к носу с не-Артуром.

С Артуром.

– Попалась, – обнажает он в улыбке кривые зубы.

Элси страшно. Очень страшно, но кричать не получается.

…особняк колеблется под порывами злого ветра, как ветхая хижина, как сухая трава.

Теперь он рядом всегда, её кошмар, её погибель. Почти всегда: когда Ноэми вместе с Элси, не-Артур исчезает, но подруга, даже самая лучшая, не может оставаться рядом всегда. Ночью она возвращается к себе, а именно по ночам-то и происходит самое скверное.

Не-Артур ложится на кровать; запах, руки, слова – всё как настоящее, и боль настоящая тоже.

Элси не может отвернуться, даже пошевелиться.

Он охватывает потными ладонями её шею и сжимает.

– Послушай меня хоть раз, паршивка. Ну? Мало тебе?

Иногда постель по утрам мокрая. Это стыдно.

Кружева больше вязать не получается – руки дрожат, путают нитки, рвут. Горькие лекарства не помогают, не дают спокойного сна. Да и не различить уже, где кошмарное наваждение, а где явь… В солнечном луче кружатся пылинки, опускаются на паркет; в тени, в углу стоит не-Артур и ухмыляется.

– Иди сюда, милая жёнушка, – скалит он кривые зубы. – Иди сюда. Хочешь, я тебя утешу? Ляжем вместе… Хочешь, я тебя поцелую?

Он стоит далеко, но Элси чувствует его руки на шее; щёки мокры от слёз.

Не могу, думает она, не могу.

Боль в груди становится резкой, невыносимой; Элси скрючивается на полу, чувствуя, как что-то ломается внутри.

Когда она снова встаёт, это уже другое существо… Нет, просто оболочка, кукла.

Сомнамбула.

Это существо спустится на кухню и скажет повару, что хозяйка просит нынче вечером положить побольше перца в жаркое – и хозяину тоже. Затем оно добавит прямо в тарелки лекарство – то самое, горькое, которое должно подарить беспробудный сон… А потом, когда одни слуги уйдут, а другие уснут, оно раскрутит газовые светильники и пройдёт по особняку со свечой.

Огонь распространяется быстро, жаркий и жадный.

Двое в спальне даже не успевают понять, что происходит – и умирают одновременно, рука об руку, голова к голове. Сомнамбула стоит в дверях, обугливаясь – боли она не чувствует – и скалится торжествующе.

…до тех пор пока Ноэми – мёртвая Ноэми – не приподнимается на супружеском ложе и не смотрит чёрными-чёрными глазами.

– Ты поплатишься за это.

Её голос не громкий, но перекрывает даже рёв пламени.

Сомнамбула – тот, кто управляет ею – перестаёт улыбаться.

– Я не боюсь твоих проклятий.

– Это не проклятие, – говорит Ноэми спокойно. – Это пророчество. Твоя погибель ближе, чем ты думаешь – птица с железными крыльями, моя кровь… его кровь, – и она бережно касается лица Идена. – А когда ты умрёшь окончательно, там, по ту сторону, я буду тебя ждать.

Она улыбается.

Сомнамбула делает шаг назад – а потом пол обрушивается, и всё тонет в огне.

Так странно, думает Элси. Теперь не страшно.

Совсем не страшно.

Когда я очнулась, была ещё кромешная ночь. На столе горели свечи – сразу с десяток; сильно пахло воском и ароматическими травами, резковато и пряно... И ещё вербеной, пусть и слабо, едва уловимо.

Губы отчего-то саднило.

Лайзо, кажется, не заметил моего пробуждения. Он сидел на краю постели, чуть сгорбившись; сомкнутые веки слегка подрагивали. Страх, безнадёжность, глухая тоска – все те подавляющие чувства, что наполняли мой сон, медленно отступали, рассеивались. Наверное, потому что Элси умерла без сожалений, и последним, что она ощущала, было облегчение, что им с Артуром уже никогда не встретиться.

– Ты узнала, что хотела? – спросил вдруг Лайзо.

– Да... и нет. Узнала совсем не то, что ожидала, – призналась я, присаживаясь.

Голова сильно кружилась; рука, которая сжимала салфетку с завёрнутыми в неё серьгами и кольцом, чуть саднила, слово заживающий ожог. Рассказ получился коротким – мне не хотелось раскрывать тайны Элизабет Тиллер даже близкому человеку… да и как облечь в слова столь непростые чужие чувства? То, что она переживала, когда видела Артура – пусть даже и зная, что перед нею подделка, иллюзия – ошеломляло настолько, что причиняло почти физическую боль. Сейчас, пожалуй, никто не мог бы обвинить Элси в том, что она поддалась наваждению, ибо врага, с которым ей пришлось столкнуться, было невозможно победить лишь с её собственными силами.

А ещё стало понятно наконец, что заставило Валха атаковать без оглядки на любые риски: его слабое место было раскрыто.

Он стал уязвим.

– Тело мертвеца, – задумчиво протянул Лайзо, так и не обернувшись ко мне. – Что ж, это действительно похоже на правду… Мать рассказывала один случай. Как-то давно беспокойный дух стал преследовать их табор и строить пакости. И никак не удавалось его прогнать, пока наконец некий умелец – это мой прадед был – не заставил каждого выложить на стол все вещи, полученные за последнее время. Среди тех вещей были очень красивые ботинки. «Откуда эти ботинки?» – спросил он девушку, которая их принесла. «Я нанялась работать к вдове башмачника, и она мне заплатила ботинками», – ответила та. Ботинки разрезали и внутри каблука нашли косточку из человеческого мизинца. Оказалось, что вдова своего мужа отравила, а чтоб мертвец не стал ей мстить, спрятала косточку в каблуке и отдала их девице-работнице с заговором: «Кто твой прах топчет, на того и злобу копи, а на меня не серчай». Косточку похоронили, и несчастья в таборе прекратились.

Одна из свечей на столе зачадила и погасла; стало темнее.

Я поёжилась.

– Какая занимательная история.

– Таких много, – пожал плечами Лайзо. – Но на всякого мертвеца своя управа. Кого-то надо с почестями предать земле, а кого-то разобрать по косточкам да раскидать на все четыре стороны.

В задумчивости я села, свесив ноги с края постели. Губы по-прежнему слегка пекло; аромат вербены окружал меня, точно облаком, кружил голову…

«Что-то не так, – пронеслось в голове. – Что произошло, пока я спала?»

– Сперва надо разыскать тело Валха, а после уже думать, как от него избавиться, – произнесла я рассеянно; мысли у меня крутились отнюдь не вокруг расследования. Вспыхнула чуть ярче, догорая, и погасла другая свеча. Темнота окутывала нас с Лайзо, ложилась на плечи одной шалью на двоих, словно подталкивая друг к другу… – Моя мать была уверена, что в этом и лежит ключ к победе над ним. И ещё: он должен прятаться где-то в Бромли, но где? Можно, пожалуй, проследить за Абени, но вряд ли он держит своё тело рядом с той, что его ненавидит и использует любую возможность, чтобы вырваться на волю и сбросить оковы рабства длиною в двести лет… Ты слушаешь меня?

– Да, – кивнул он, всё так же глядя в сторону.

Погасла ещё одна свеча; из окна пахнуло сырой свежестью, как перед дождём.

– Ты на меня не смотришь.

– Прости, – ответил Лайзо невпопад, и тут меня осенило, а все несуразности сложились в цельную, непротиворечивую картину.

– Ты меня поцеловал. Пока я спала. Верно? – спросила я быстро, чувствуя, как щёки заливает краска. – Угадала?

Уже по болезненно напряжённой линии плеч был ясен ответ. Лайзо вдохнул, точно набирая воздуха перед тем, как нырнуть:

– Виржиния, я…

– Повернись ко мне. Немедленно.

…не знаю, чего он ожидал, но точно не того, что я придвинусь к нему – прикоснусь к его губам невесомым поцелуем.

Признаться, я сама от себя этого не ожидала.

Глаза у него потемнели; скулы окрасил румянец, заметный даже в полумраке… Не знаю, что могло бы случиться в следующую секунду, но тут снаружи, за окном, пронзительно взвизгнула бродячая кошка, потом раздался лай – и почти сразу ругань. Меня буквально подбросило на постели. Я вскочила на ноги, босиком, без комнатных туфель, пересекла спальню и остановилась у стола, с трудом борясь с искушением сделать какую-нибудь глупость – погасить прямо пальцем свечу, распахнуть ставни настежь… или обернуться к Лайзо и увидеть выражение его лица.

– Спасибо тебе за всё, – тихо произнесла я, прижимая ладонь то к щеке, то к шее в тщетной попытке охладить поднимающийся из груди жар. – Уже поздно. Давай продолжим разговор завтра.

Он ничего не ответил, но вскоре щёлкнул замок в двери.

Я осталась в комнате одна.

Спать совершенно не хотелось.

***

Глаз не удалось сомкнуть до самого утра. Лишь незадолго до завтрака, когда дом уже наполнился шумом, из кухни стали доноситься пленительные ароматы – точь-в-точь как во сне о моих родителях – я задремала. Но вскоре в двери несмело постучалась Юджиния – и день пошёл своим чередом… Разве что из-за усталости навалилась слабость, и не хотелось даже заговаривать лишний раз, и уж тем более что-то делать. Мысли мои возвращались то к тайне Валха, то к поцелую с Лайзо – попеременно, как в дурной пьесе, но сосредоточиться толком ни на чём не получалось.

Утренняя трапеза проходила в молчании, за исключением одного эпизода.

– Как странно, – сказала Паола, когда подали кофе. – Отчего-то нет утренних газет.

– Вечерних тоже не было, – ответил Клэр рассеянно, без обычных гримас, колкостей и сарказма.

– Может, позже будут…

Они переглянулись и помрачнели, явно зная больше, чем могли рассказать – каждый по своим причинам.

День промелькнул в одно мгновение. Утром – суета в кофейне и многозначительные намёки на скорую свадьбу Мэдди; вечером – отъезд четы Перро в дом, арендованный для них Особой службой, не иначе. Элейн, впрочем, обещала навещать нас как можно чаще – мы привыкли друг к другу, да и дети полюбили её рассказы о дальних странах.

Словом, размышлять было толком и некогда.

«Надо же, – подумала я, уже отходя ко сну. – Мы так и не поговорили».

Лайзо и впрямь даже словом со мной не перемолвился за целый день, но утром, стоило обосноваться в кабинете, зашёл первым, даже раньше Юджи.

«Сперва надо проявить строгость, – пронеслось в голове. – Но затем я непременно скажу, что не сержусь на него. В конце концов, дамы из романов постоянно дарят поцелуи направо и налево, но всё-таки сохраняют честь».

Неудивительно, что с таким настроем я не сразу осознала, что за бумагу протягивает мне Лайзо.

– Что это? – сорвалось с губ. Буквы были знакомые, но ни во что осмысленное они не складывались. – Не могу понять…

– Это письмо, – тихо сказал Лайзо. – В котором я сообщаю, что оставляю службу в особняке и уезжаю из Бромли. Я хотел предупредить раньше… Прости.

В груди стало холодно. Я с трудом сглотнула; казалось, что в горле что-то застряло и давит.

В этом «прости» не было ни капли вины.

– И что ты собираешься делать?

Я наконец осмелилась поднять взгляд.

Лайзо точно окружал свет, невидимый обычному глазу; так всегда выглядят люди, которые ясно знают, что им предстоит, и не страшатся того, что нужно преодолеть на пути к цели.

– Отправлюсь туда, где пригодятся мои таланты, – улыбнулся он, смягчая свои слова. – Обещаю, что когда снова переступлю порог этого дома, тебе не стыдно будет ни встать подле меня, ни выслушать то, что я захочу сказать.

– Мне и сейчас не стыдно.

– Слуга не ровня графине, – ответил он чуть резче, чем следовало. – Я должен стать кем-то больше… кем-то лучше.

– Тогда иди, – сказала я, ощущая, как смертельный холод от сердца распространяется по всему телу, обращая меня в подобие хрустальной статуэтки. – Но если только ты нарушишь слово и не вернёшься, то, клянусь, я…

– …Найдёшь меня и на том свете, – улыбнулся Лайзо снова. – Эллис жаловался уже, как ты его запугала. Но я вернусь. И спасибо.

Он вышел и тихо прикрыл за собой дверь.

Самое сложное было не рассыпаться в тот же миг на осколки.

…даже удивительно, но я справилась.

Позавтракала, сохраняя спокойствие; хладнокровно попросила Клэра найти мне кэб – учитывая многочисленные отлучки Лайзо в последнее время, это никого не удивило. С некоторым трудом добралась до «Старого гнезда»; перемолвилась парой слов с Мэдди и с Георгом, попробовала новый десерт Мирея, почти не ощутив вкуса… В кофейне только и разговоров было, что об отсутствии газет вот уже второй день.

Вскоре мне пришлось уйти из зала: Мэдди шёпотом сообщила, что приехал маркиз Рокпорт и ждёт меня в тёмной комнате.

Выглядел он весьма усталым.

– Драгоценная невеста, – произнёс он после всех необходимых приветствий, и от этого обращения лёд, сковывающий меня, словно дал трещину. – Думаю, к вечеру новости уже разлетятся по столице, и уже нет смысла ничего скрывать, но всё же я хотел бы сказать вам чуть раньше. Два дня назад армия Алмании перешла границу с Марсовийской Республикой, с которой нас связывает союзнический договор. Думаю, мне не надо объяснять, что это означает.

– Будет война?

«Вот куда отправился Лайзо, – отрешённо подумала я. – И вот почему он столько времени проводил с Клодом Перро… Похоже, в армии сейчас есть и самолёты, а значит, что без толковых механиков и лётчиков не обойтись».

– Она уже идёт, – ответил дядя Рэйвен негромко. – Бромли, полагаю, в безопасности, но жизнь так или иначе изменится, и это затронет всех.

Сердце защемило.

– Понимаю. И благодарю за предупреждение, – нашла я в себе силы кивнуть. – Хорошо, что вы зашли сегодня, потому что я тоже должна сказать вам нечто очень важное… Я разрываю помолвку.

Зрачки у него расширились, и он приподнялся в кресле.

– Виржиния, вы…

– Это обдуманное решение, – тихо перебила я его. – Вы навсегда останетесь для меня особенным и безмерно дорогим человеком, но помолвку я разрываю, потому что люблю другого. Да, сейчас я не могу быть рядом с ним… Но ведь вы как никто иной знаете, что значит всецело отдать кому-то своё сердце. Вы ведь понимаете меня?

Дядя Рэйвен ответил не сразу. Он снял очки, протёр цветные стёкла платком…

И сказал:

– Да. Я знаю. Но пропасть, которая лежит перед вами, куда меньше той, что была передо мной. Вы сможете её преодолеть.

– Спасибо, – кивнула я – и с негнущейся спиной вышла из комнаты. Затем, наверное, сообщила Георгу, что несколько дней меня не будет…

Как я добралась до особняка, в памяти не отложилось.

Кажется, к ужину я не спустилась.

Кажется, я проплакала почти всю ночь.

***

У меня столько сил ушло на то, чтобы ни о чём не думать в первые часы, что потом я словно бы заново училась размышлять.

О Лайзо; о собственных чувствах; о том, как переменится мир вскоре; о неизбежных тяготах, которые только предстоят; о новом меню в кофейне; о скорой свадьбе Эллиса и Мадлен; о печалях и о радостях, о важном и неважном…

И о Валхе, конечно, тоже.

Завтрак мне приносили прямо в спальню, и туда же доставляли газеты, которые всё-таки появились ближе к вечеру. Первые дни о разрыве нашей с маркизом помолвке говорили больше, чем об алманских войсках и о стычках на границе Марсовии, которые становились всё ожесточённее. Бромли действительно находился слишком далеко от горя и выстрелов; жители столицы пока и не поняли толком, что изменилось. Но со временем военных сводок становилось больше, а колонка светских сплетен оскудевала.

Так прошла почти неделя.

В особняк на Спэрроу-плейс постоянно заглядывали гости. Мадлен; супруги Перро; Эбигейл вместе с сыновьями; Глэдис с мужем; даже Эмбер, которая приехала в столицу только ради того, чтобы встретиться со мной… Но я пока никого не хотела видеть. В бабушкиных дневниках, где раньше оставалось столько пустых страниц, появились новые записи, сделанные моей рукой.

О снах; о том, что было; о том, что ещё предстояло сделать.

Особенно настойчивым в своих попытках вытащить меня из спальни оказался, как ни странно, Клэр. Наконец ему настолько надоело моё затворничество, что взял у садовника инструменты и попросту высадил дверь.

Маленький, грозный и очень обеспокоенный, он стоял на пороге и смотрел, как я листаю тетрадь, изучая записи последних дней. Воротник рубашки сбился на бок; от чрезмерных усилий на висках выступила испарина.

– Повод, конечно, заслуживает уважения и сочувствия, – вкрадчиво произнёс Клэр, на ходу оправляя одежду и приглаживая встрёпанные волосы. – Но неужели вы собираетесь провести взаперти всю оставшуюся жизнь?

– О, нет, конечно, – отозвалась я растерянно. – Мне просто нужна была передышка, чтобы подготовиться.

Клэр преодолел последние метры, разделявшие нас, и остановился буквально в полушаге, полыхая праведным гневом и искренним волнением.

– Подготовиться к чему?

Таким тоном, право, можно было убивать; мне это, впрочем, вполне подходило.

– К сражению с человеком, который убил моих родителей и преследовал леди Милдред всю её жизнь. Он коварен, безжалостен, а ещё наполовину мёртв. Дядя, вы мне поможете?

Лицо у него перекосило.

– Дорогая племянница, вы бредите… Как я могу отказать вам в помощи? Вы в своём уме? А вы, милочка, – обернулся он к дверному проёму, за которым послышался испуганный писк Мэдди, – если уж всё равно подслушиваете, то принесите хотя бы кофе для начала… А вы рассказывайте, что это за человек. Есть у меня, разумеется, кое-какие догадки…

Я с трудом удержалась от улыбки. Клэр был неисправим – прекрасно, изумительно, чарующе неисправим.

Мы, пожалуй, друг друга стоили.

А снаружи, вдалеке, уже слышался гомон множества голосов. Мадлен, Эллис, Юджиния, мальчики – все вместе, Паола, мои добрые подруги – Глэдис, Абигейл и Эмбер, Дагвортские Близнецы… Давно этот дом не видел столько гостей!

– Они все пришли из-за меня? – прошептала я недоверчиво.

Клэр закатил глаза.

– А вы, похоже, недооцениваете собственную значимость, дорогая племянница. Где же фамильная гордость Черри? Есть много людей, которым вы дороги – извольте хотя бы помнить о них.

…Снаружи, из полуоткрытого окна, доносилось благоухание жасмина. Из-за двери тянуло терпким ароматом кофе… а ещё чудился запах пороха и стали, очень-очень далеко. И вспомнилось вдруг, как Эллис говорил: «С прошлого нужно не спускать глаз, только зазеваешься – и оно тяпнет тебя за ногу, как оголодавший волк». Но будущее тоже зловеще щёлкает зубами вдали, а вся наша жизнь – узкая тропинка, что пролегает между двумя хищниками.

Но когда это Валтеры боялись диких зверей?

– Не страшно, – произнесла я едва слышно, как зачарованная, глядя на солнечный свет, пробивавшийся через ставни. – Не страшно…

– Так-то лучше, дорогая племянница, – чопорно кивнул Клэр.

В конце концов от самой себя и впрямь никуда не деться – от силы и слабости; от врагов и друзей; от собственных решений; от надежд и чаяний.

И это, право, очень обнадёживает.