Эпилог

– Тьфу, нечистый. Карай нечистый. Веди, чтоб удача была, – трясу монеткой над раскрытым кошельком в руках у паренька. Этот бедолага уже не сопротивляется, лупатые глазки послушно бегают за моими пальцами. Хорошо! Ещё чуть-чуть. Хотя язык уже побаливает, водить его вокруг да около одними и теми же словами. Но, так надо. – Вот слушай, золотой, – ловлю глаза и заставляю смотреть в его же лопатник, – здесь твои деньги. Твои деньги? – Да, – соглашается молодчик, в который раз. – Вот дуй сюда, на свои деньги, – он подул. – Ещё раз, и третий раз. Ай ты, мой золотой! – Раскрывай пошире, соединим теперь, – я кладу монетку, вытаскивая из кошеля бумажку с портретом молодого красавца-императора, самого мелкого номинала. Демонстративно на его глазах, складываю её в четыре раза: – вот это тратить можно, – указываю на кошелёк, – а вот это тебе тратить нельзя. Дуй три раза! Бумажный комок летает в моих руках. – Скорбь уходи, печаль уходи, деньга приходи, – импровизирую, растягивая время. А вместе с ним и представление, для единственного зрителя, стоящего рядом со мной, но не отсвечивающего. Крещу пальцами кошелёк. Перекрещиваю и парнишку. – Повезёт тебе в семье, повезёт тебе в делах, а твои сто песо в невзгодах сгорят! Дуй мне на руку! Протягиваю ему кулак с зажатой бумажкой. Он дует, я дую. Разжимаю пальцы, а там пусто. Он же не знал, что в ту секунду, когда он смотрел мне в глаза, я переложила купюру в другую руку. – Удачи тебе, золотой! Во всех делах она теперь пойдёт по твоим стопам! Взяла дочку за руку и быстро зашагала в подворотню, подальше от городской больницы, около которой мы развлекались. – Мама, почему ты не срывала с него волос? С этого мужчины, как с того? – и руку так сжимает, будто мама не знает, что пока не отвечу, хрен выпустит. – Я бы не смогла. Слишком короткие. Нам ещё нужно будет поупражняться, ты увидишь, но, по сути, неважно, взяла бы я его волос, или как сейчас, водила по ладони. Важен сам факт обрядового, загадочного. А там хоть на волос дуй, хоть по руке гадай. Мы скрылись в тёмном переулке, прыгнули в мазурик. – Мне уже пора начинать самой, иначе я никогда не научусь, – чётко и обстоятельно подытожила Мари, пока я набираю высоту. Следом за ними, по очереди взлетели два мазмобиля охраны. – Четыре главных этапа? Вот попробуй только не ответь! – Предварительный контакт, личный контакт, обряд, пляски с деньгами. Пристегнись, мам. Бли-и-ин! Я перетянула ремень безопасности, следя за самодовольной совинской ухмылочкой. – Молодец! Завтра попробуем вырваться, чтобы тебе самой попрактиковаться,  – бросила взгляд в зеркало. – Сними личину. Скомандовала и подумала про себя, что хочу увидеть своё лицо. Глянула на соседнее кресло: вместо чернавки Вороновой сидит белокурый ангел. – Лезь назад, переоденься. А то папа… озадачится. Малышка хмыкнула и полезла снимать цветастые тряпки, надевать школьную форму. Педантично перетянула резинкой хвост, тщательно сняла волосы с расчёски. Вовремя! Мы уже подлетели к строящемуся храму, у которого в это время “случайно” записывают репортаж для Совинского телеканала. Я ждала в машине, пока Мария сбегала отдать пожертвования, и обмолвиться с ведущей, как она рада отмене запрета вере, быть приобщённой к традициям предков. – Молодец! Мы хлопнули по рукам, снова взлетая. Дочка открыла учебник с уроками, хоть и лететь нам минут восемь от силы. Я вздохнула: что с них взять, ботаников. Включила погромче радио. – Мам, скажи ещё раз, почему мне не нужно думать, что мы присваиваем себе чужую заслугу, когда отдаём те деньги, что собрали? – маленькие пальчики убавили громкость до минимума. Потому что первое правило пиара: никогда не оправдывайся. Но такое ей знать ещё рано. А вот в кого она такая совестливая – ума не приложу! – Иди сюда, – жестом попросила её приблизиться, а когда моя льдинка оказалась рядом – громко, со смаком, чмокнула в сладкую занудную щёчку. – Потому что сами эти люди ни за что не пожертвовали бы их, – стала растолковывать, уже не отвлекаясь от трассы. Господи, каждый раз одно и то же, – “вода угасит пламень огня, и милостыня очистит грехи” – так велит Господь. Люди не понимают, что жертвуя кому-то, они жертвуют в первую очередь Богу. Мы им немножко помогаем. А то, что деньги в церковь приносишь ты… ну а кто ещё? И то, что тебе нужно оттачивать мастерство – но об этом я не буду говорить вслух. Как бы ни был умён твой папочка, он всего лишь человек, и не может учесть всего. И, когда мы оставим вас, вы должны уметь сами о себе позаботиться. Никогда не знаешь, что в жизни пригодится. Мы припарковались у консорциума. Знакомый холл, белоснежные стены с миллионом зеркал, от которых не скроешься, безукоризненная охрана. Поднялись на последний этаж – знакомый дзиньк, на который мы даже не дёрнулись. Я, по привычке, взбила руками волосы, поправила помаду. А вот в приёмной нас ждал сюрприз. Совинская секретарша стоит у приоткрытой двери в кабинет и внимательно слушает происходящее. – Просто нужно научиться это отключать. Конкретно сейчас подумай о том, что император – такой же, как и ты. Ждан, он не сверхчеловек, не машина. При других переменных ты был бы на его месте. Придёт время и лимб – твой внутренний мозг, будет очень важен… – Что там происходит? – спросила шёпотом, хватая секретаршу за руку, чтобы не навела шороху… в смысле, не переполошилась. Та в ответ разулыбалась, обняла Мари, напрочь проигнорировав недовольную снобскую мину. – Не знаю, но так интересно тетрарх никогда не говорит, – отшепнулась девица с разноцветными рваными прядями. – В любых ситуациях руководствоваться нужно внешним мозгом, – продолжал вкрадчивый мужнин голос. – Исключения только для семьи, родных, близких людей. Когда дело касается их – инстинкты лимба важнее, чем доводы внешнего мозга. – Когда мама кричит на тебя, вы бьёте посуду, а нам говорите, что всё хорошо, мне нужно жалеть маму, или слушаться её и идти в свою комнату? Мой лимб кричит: к маме. И тишина. Кому-то очень умному, здесь, точно не помешает помощь. – Что там? – мужской шёпот за спиной заставил меня подскочить. – Мислав! Нельзя же так подкрадываться! – Ага, а что там? – Влад настраивает Ждана на представление императору. – Оу-у! Только тут я поняла, что не так. – Мария, иди к папе. Ева, пожалуйста, распорядитесь, чтобы приготовили лёгкие закуски, – мы остались в приёмной вдвоём с бывшим охранником. – Ты почему такой? – А почему вы меня не предупредили, что мероприятие официальное? Он провёл по лицу, передо мной возник тот самый профиль с песо. – Вот! Так-то лучше! Пошли! Я громко открыла дверь оповещая: – Дорогие, у нас гости! И собственно зависла: дети в количестве трёх штук облепили Влада. Ждан, со старшей, двоюродной сестрой, дочкой Релии, устроились по обеим сторонам президента консорциума. Мария, недолго думая, приземлилась к папе на колени. Как только мы с императором вошли, все они вскинулись. Восторг и обожание к монарху, в глазах старших подгадила младшая. – Учитывая среднюю скорость человеческого шага… – протянула чья-то будущая головная боль. – Шесть с половиной километров в час, солнышко, точность цифр важна в любых расчётах, – поправил дочку отец – собственно, моя вечная мигрень. Ещё и по голове её погладил, поощряя к занудству. Старшие обречённо переглянулись. Мислав закатил глаза. Мне фиолетово. Я прекрасно знаю эту породу – если она ещё ничего не поняла, поймёт, как только сформулирует в своей голове. Позняк метаться. – Дети, его величество очень торопится, он сумел найти время, чтобы с вами познакомиться, – скомандовала я фас для старших, что вечно вели себя как младшие. На то, как они вставали, шли, чтобы церемониально поклониться, их младшая сестра смотрела с презрительной, отцовской усмешкой. – Ей нужно что-то делать, нельзя так открыто показывать свои чувства, – прошептала на ухо зануде-Хорьку, после поцелуя, прислонившись к твёрдой груди. – Не нагнетай. Нет ничего страшного, что она умная, – дунул он мне в ухо. – Страшно то, что с ней рядом все идиоты. Почувствуешь себя дураком, не жалуйся. Некоторое время мы любовались, как дети, облепили старого-нового друга, пытаются корчить церемонные поклоны. – Совсем по-взрослому, – шепнула Владу на ушко. Стоит, довольно прищурившись. Повезло же нам, что отец Мислава был так любвеобилен и так не обременён моралью, что в молодости трахал всё, что движется, не заботясь о последствиях и судьбе своих бастардов. То, что после смерти наследника сила сама выбрала Мислава, я расценила, как чудо. В отличие от Хорька, у которого уже сто лет в обед была полная медицинская карта Мислава, вкупе с генетическим тестом. Безграничная преданность Владу шла маленьким бонусом, как и прогноз сценария, если на трон взойдёт никому не известный водитель. Трон занял законный сын, принц, которого готовили к этому с детства. Воистину, он смог удержать и укрепить власть тетрархии, железной рукой и совинскими зеркалами, покончив со всеми недовольными. – Махнём на Кречет на пару дней? – промурлыкал Совин. – Драгош с Релией сбежали туда отдохнуть, оставили нам дочку, а ты решил их догнать? – Нет, у меня есть там дела, но я охренеть, как не хочу, лететь один, и ложиться спать без тебя и детей. Выкроишь пару дней? Я чуть было не открыла рот, что смогу выкроить и больше. Что было бы неплохо взять нянек для старших и репетиторов младшей – чтобы ей было с кем поболтать… Но я не стала – бесполезно. Как он сказал мне в последний раз, когда я предложила ему отдохнуть: – Для мозга нет ничего хуже, чем скука. Это то, что убивает и отравляет мозг. Скука. Больше всего на свете я боюсь трёх вещей: что потеряю тебя, что что-то случиться с моими детьми, и снова заскучать.