Глава 11

Сосредоточившись, я начала перебирать в памяти всех знакомых нам девушек. На первый взгляд казалось, что вычислить предмет его интереса будет легко. Если Марк приятель всему миру, то мой круг общения скромный, да и девушка должна была быть такой — взглянешь, и челюсть тут же рухнет в область колен от ослепительной красоты. На другую Марк внимания бы не обратил. Но сколько я ни ломала голову и даже снизила планку для претендентки, найти подходящую кандидатуру так и не удалось. — Марк, а я точно её знаю? Мне на ум вообще никто не приходит. — Точно, — он обнял меня ещё крепче. — Только не проси назвать имя, я не скажу. — Даже так?! — воскликнула я, слегка отодвигаясь. — Это нечестно. Ты же меня до трясучки заинтриговал. Сказал «а» говори «б», — потребовала я, но тут же спохватилась. — Хотя… это твоя личная жизнь. Не хочешь — не надо. — В том-то и дело. Сказать хочу, но не могу. Вернее, боюсь. — Чего? — изумилась я. — Боюсь, что ты не поймёшь. Осудишь. — Она что, в отношениях? Или замужем? — предположила я, не найдя других веских причин для осуждения. Марк замер, задумался, а затем, отпустив меня, начал с силой массировать пальцами виски. — Это сложный вопрос. Однозначно ответить трудно. Сейчас она формально свободна… но любит другого. Да даже если бы не любила, наш роман выглядел бы в глазах общества странно. Сначала упоминание об общественном мнении окончательно меня запутало, но, хорошенько поразмыслив, я нашла объяснение, и всё встало на свои места. Марк сохнет не по молоденькой девушке, а по взрослой даме. Вот почему я не догадалась, о ком он говорит, искала среди плюс-минус его ровесниц. Такой союз и впрямь может вызвать пересуды, даже насмешки, особенно если разница в возрасте значительна. Вот если мужчина старше — это как-то легче воспринимается, но когда наоборот… — Скажи, я правильно поняла? Ты ей о чувствах даже не говорил? — уточнила я. — Нет. — Ну и балбес, — щёлкнула парня по лбу. — Переживать из-за осуждения общества — та ещё глупость. Люди позубоскалят, почешут языками — и перестанут. Это раз. А два: ты не можешь знать, что чувствует другой человек. С чего ты взял, что она кого-то любит? — Она сама говорила. Да это и без слов ясно. — Тут, конечно, есть над чем подумать, — выдохнула я. — Если признаешься, можешь получить от ворот поворот, и ваше общение постепенно, а может, и резко, сойдёт на нет. Или же, узнав о твоих чувствах, она ответит взаимностью. Ещё ты можешь и дальше ходить вокруг неё и тоскливо облизываться. Тогда, если она женщина интересная, а я полагаю, так оно и есть, рано или поздно найдётся кто-то посмелей. Со всеми вытекающими. В любом случае, решать тебе. Но помни: лучше жалеть о сделанном, чем о несделанном. — Советуешь признаться? — крайне серьёзно спросил Марк. — В таких делах советчиков нет. Решай сам. Я лишь обозначила варианты, не более. — А ты бы как поступила на моём месте? — Отвечу, но не считай это руководством к действию. Я бы сказала. — Знаешь, а ты права, — Марк заметно воодушевился, закивал, а потом подался ближе и коснулся своими губами моих. Я не отшатнулась, но внутри вся сжалась в комок. Нет, я, конечно, всё понимаю, но за разговор по душам мне бы хватило и обычного «спасибо». Поцелуй — это перебор. Марк пристально на меня смотрит, будто видит впервые, и, кажется, даже не дышит. Я, к слову, тоже таращусь на него во все глаза и затаила дыхание. Наверное, потому что нам обоим неловко. Чтобы разрядить обстановку, я улыбнулась и уже собиралась сказать, чтобы он держал меня в курсе событий на его личном фронте, как Марк поцеловал меня снова. На этот раз уже с языком. Даже под пытками не скажу, как мне удалось за мгновение оттолкнуть его от себя, вскочить на ноги и оказаться в метре от стола. — Это что ещё такое?! — ошарашенно возмутилась я. — Мало того, что я жена твоего дяди, так ты ещё минуту назад твердил, что влюбился… — и вот тут до меня, наконец, дошло. Никакой девушки или женщины постарше нет и не было. Он имел в виду меня. — Полина, я сильно поторопился, да? — виновато спросил он, то беспокойно поднимаясь с подушки, то вновь опускаясь. — Так и знал, надо было ещё подождать. Только всё испортил. Марк продолжал бормотать, то извиняясь, то сожалея, что не смолчал, потом, наперекор себе, говорил, что хоть всё и вышло не так, как хотелось, у него на душе полегчало, ведь носить в себе чувство, не имея возможности признаться — пытка. Я же от потрясения стояла молча. И ругала себя: зачем убеждала его открыться, если не знала, о ком идёт речь? Ещё сожалела: ведь Марк — мой единственный друг, и, скорее всего, этой дружбе только что пришёл конец. — Марк, нам сейчас лучше взять паузу, — предложила я, как только смогла говорить. — Ты хочешь, чтобы я ушёл? — наконец перестав суетиться, спокойно спросил он. — Да. Нам обоим есть над чем подумать. Переварить. — Хорошо, — не стал спорить он, поднялся и направился к выходу, но, проходя мимо, остановился и, не глядя на меня, тихо спросил. — У меня есть хоть какой-то шанс? — Не думаю, — сначала я хотела сказать «нулевой», но после смягчила ответ. — Почему? — продолжая смотреть строго вперёд, с обидой прорычал он. — Марк, зачем ты спрашиваешь? Знаешь же почему, — теперь и в моём голосе сквозила претензия. Парень вздохнул. — Ничего. Я уже долго ждал. И ещё подожду. Неважно сколько — год, два, пять лет… — Не стоит, — с трудом выдавила я. Говорить жёсткие вещи близкому человеку — словно причинять боль себе, но ради самого Марка нельзя оставлять ему ложных надежд. — Собираешься хранить ему верность до гроба?! — зло выкрикнул Марк, подождал ответа с минуту и, не дождавшись, рванул с вешалки куртку, быстро обулся, после чего за ним с грохотом захлопнулась дверь. Дождалась, когда за дверью стихнут шаги и, злясь на себя, на Марка и на всю ситуацию в целом, не по-девичьи выругалась. Да, так грязно, хоть язык с мылом мой. Вспомнила, кажется, все непечатные выражения, которые годами, изо дня в день, долетали до меня сквозь тонкую стенку между моей комнатой и кухней, где мама с собутыльниками, напивались, обсуждали политику, классовую несправедливость, философствовали, ну и под занавес дрались обязательно. Обидно до слёз: не держатся рядом со мной хорошие люди, и всё тут, хоть тресни. Алёнка единственная подруга в конце девятого класса переехала с родителями в другой город, Серёжи не стало – с этой потерей я никогда не смерюсь, а теперь и дружба с Марком висит на тонюсеньком волоске. Если бы он воспринял мой отказ хоть немного спокойнее – со временем получилось восстановить между нами мосты. Но какой там! Марк озлобился и оскорбился, рычал на меня, а когда говорил о верности покойному мужу, заменил имя Серёжи на обезличенное местоимение «Ему», а под послед дверью так хлопнул, удивляюсь, как лампочки из натяжного потолка не посыпались мне прямо на голову. Сначала я просто с кислым лицом убрирала остатки ужина со стола, но минут через пятнадцать, помрачнев ещё сильнее, занялась самоедством. Потому как прокрутив в голове несколько раз наш разговор с Марком, пришла к неутешительному выводу — неправильно я себя повела, вместо того, чтобы сгладить ситуацию, обострила. В чём виноват Марк? Да ни в чём. Злиться на парня было то же самое, что предъявлять претензию человеку, которому захотелось чихнуть или почесать пятку. Его чувство возникло само по себе, он это не контролировал и не хотел. Я же, как только Марк признался, будто кошка, столкнувшаяся нос к носу с собакой, ощетинилась вся, враждебно выгнула спину и зашипела. Долго сомневалась, стоит или нет, но всё же включила телефон, чтобы написать или позвонить Марку. Надо хоть немного затереть возникшее между нами напряжение и дать ему понять, если он сам не против, я бы продолжила с ним дружить. Но как только телефон ожил и загорелся экран, посыпались уведомления о том, что мне звонил следователь аж целых три раза. Решение вопроса с Марком тут же отодвинулось на задний план. Я перезвонила Фролову, на второй раз он даже ответил, но толком поговорить не удалось. Без понятия, где он находился и что делал, но грохот из динамика с его стороны доносился такой, будто следователь стоял у самых рельсов, а мимо на полной скорости нёсся поезд. Я, затыкая одно ухо пальцем, кричала, следователь тоже надрывал горло, но мы друг друга не слышали. В итоге Фролов плюнул, сбросил вызов и написал: «Жду вас завтра с утра в Следственном комитете». Разумеется, я ещё пыталась связаться с ним, но он ни на звонки, ни на сообщения не реагировал. Так что ночью мне было не до сна, всё гипотезы строила, зачем я понадобилась Фролову? Может, есть подвижки в расследовании? Или Дёмин таки добился своего, и завтра мне предъявят обвинения? Тогда будет нелишним прихватить с собой тёплые носки и зубную пасту со щёткой. Вот уже сорок пять минут я топчу крыльцо Следственного комитета, ровно столько же дрожу, бью сапогом о сапог и дышу на побледневшие пальцы, пытаясь хоть немного согреться. А всё моё нетерпение, кто просил меня явиться сюда за час до начала рабочего дня? Да ещё и одеться, будто на улице не разгар зимы, а май месяц? И ведь в машину, спрятаться и погреться, уже не вернёшься, оттуда где припарковалась, не видно вход в здание. Придётся стоять здесь до победного и караулить следователя уже даже не с красным, а с сизым носом и клацающими зубами, надеясь, что он не опоздает к началу рабочего дня. К счастью, уже через пару минут на парковочное место, запретное для простых смертных, вкатил белый кроссовер, и из него вышел Фролов. Он почти сразу заметил меня, и его лицо почему-то недовольно скривилось. И этот туда же. Ему-то я чем не угодила? — Давно здесь стоите? — спросил он, когда расстояние между нами сократилось настолько, что можно было не кричать. — Холодно же. Вся трясётесь. Хоть бы внутрь вошли. — Вы же меня не просто так вызвали? Новости есть? — сменила я тему: меньше всего мне сейчас хотелось обсуждать погоду и свои закоченевшие руки. — Поднимемся ко мне? — предложил он, вскинув голову и кивнув куда-то вверх, видимо, на окно своего кабинета. — Я вам чаю горячего заварю, отогреетесь. — Я с радостью поднимусь с вами хоть куда, только о главном скажите сейчас, а детали обсудим позже, — попросила я. — Со вчерашнего вечера я себе места не нахожу, всё гадаю, что же случилось. Мужчина посмотрел на меня с пониманием и сообщил: — Смерть вашего мужа признана несчастным случаем. В возбуждении уголовного дела отказано. — Как так?! — вырвалось у меня от возмущения. — Олег Владимирович, никакого несчастного случая не было! Сергея отравили, зачем вы… — Полина, вы не так должны реагировать, — шагнув ко мне вплотную, прошипел следователь и быстрым взглядом окинул пространство вокруг, проверяя, нет ли поблизости посторонних ушей. — Для вас это хорошая новость. Я на свой страх и риск доверился не логике, а интуиции. И не стал рассматривать вас в качестве главной подозреваемой. Хотя у вас была и возможность, и, как выяснилось, мотив с бесконечным количеством нулей. — Да я знать о наследстве не знала! Как и все остальные думала, всё отойдёт Марку, — выпалила я, готовая от досады топнуть ногой — до того мне надоело твердить это всем подряд по несколько раз. — И я вам верю. Поэтому и закрыл дело. Считаю, лучше упустить двух преступников, чем наказать одного невиновного. Если бы я не квалифицировал смерть вашего мужа как несчастный случай, рано или поздно мне пришлось бы вас обвинить, а в суде вас с высокой долей вероятности признали виновной. Мотив есть… Да, он есть, и не спорьте. То, что вы не знали — аргумент слабый. Возможность тоже имелась. И улики бы нашлись — пусть косвенные, неубедительные, но и их хватило бы. — Да умом-то я всё понимаю, но как смириться, что убийце Серёжи всё сойдёт с рук? — простонала я. — Знаете, Полина, гнилых людей если не закон, то сама жизнь наказывает. Верьте в это и спокойно живите дальше. И вот ещё что, вы сейчас домой вернётесь, наверняка полезете в интернет и выясните, что у вас, как у члена семьи есть право обжаловать решение об отказе в возбуждении уголовного дела. Даже не вздумайте этого делать. Не рискуйте свободой, гонясь за призрачной надеждой наказать убийцу мужа. И племянника, Марка, от этой затеи любыми способами отговорите. А то он тоже, как мне показалось, был недоволен, что дело закрыли. — Марк знает? — удивлённо переспросила я. — Да. Я вчера, когда до вас не смог дозвониться, набрал его, ну и сказал. — Странно, — задумчиво пробормотала я. — Мы виделись с ним вчера, но он об этом даже не заикнулся. Хотя… Видимо, просто не успел. Объяснение, почему Марк промолчал, нашлось быстро. Он догадывался, как я отнесусь к новости, и чтобы не портить ужин, приберёг её на потом, но всё пошло не по плану. — Полина, теперь и я уже замёрз, — переминаясь с ноги на ногу и немного смущённо, признался следователь. — Давайте всё-таки зайдём в помещение. — Вы идите, — выдохнула я. — А я поеду, всё что надо вы мне уже рассказали. До свидания, Олег Владимирович. — Полина, — окликнул меня мужчина, когда я спустилась с крыльца. — Не наделайте глупостей. Договорились? — Постараюсь, — пообещала я и даже выдавила из себя подобие улыбки. Домой добиралась, будто на автопилоте, механически реагировала на перекрёстки, сигналы светофоров и дорожные знаки, а сама была полностью погружена в свои мысли. Мне достался тот ещё выбор, либо обжаловать прекращение дела, рискуя в итоге самой оказаться за решёткой, либо позволить убийце Сергея уйти от ответственности. Оба варианта меня не устраивают, надо искать третий. Единственное, до чего я додумалась — нанять знающего человека и провести своё собственное, независимое расследование. В профессионализме Фролова я не сомневаюсь, но если судить о его работе по сериалам, нагрузка у него будь здоров, мог что-то и упустить. С этими мыслями я подъехала к дому, припарковалась, зашла в подъезд, поднялась на лифте и, достав ключи, вставила их в замок. — Ты сильно отплясывала, когда поняла, что тебе удалось выйти сухой из воды? Ведь твой ручной следователь закрыл дело. Сначала я не узнала голос и даже не поняла, что обращаются ко мне. Когда же сообразила, что за спиной стоит Дёмин, меня от злости и раздражения аж затрясло. Я резко обернулась и выкрикнула: — Ты когда-нибудь меня оставишь в покое? Следователя ручным называешь, а сам ходишь за мной как собачонка. Будто жить без меня не можешь. Самому-то не надоело?