Глава 8.

Разочарование – это когда любовь натыкается на равнодушие.

Мы с Ариной почти не разговариваем. День проходит за днём, живём с дочерью под одной крышей, но ведём себя как чужие.

Ругаю себя, стыжу: «Милена, ты психотерапевт, профессионал, что ты делаешь? Неужели не можешь проработать этот блог? У вас обоих травма останется на годы и жить с таким грузом будет очень тяжело…»

Но эти увещевания не имеют силы.

Кручу в голове диалоги вечером перед сном. Намереваюсь утром поговорить с дочерью Но приходит рассвет, выхожу на кухню, готовлю завтрак и понимаю: не могу. Не сейчас. Вечером. А может, завтра.

Обида сидит в сердце противной занозой, и я пока не знаю, как её вытащить. Один взгляд на Арину, и перед глазами встаёт сцена из кафе: муж целует её подругу. А дочь знает и молчит…

Атмосфера в доме вязкая, как старый прогорклый сироп. Липкая, от невысказанных слов.

И я решаю больше не насиловать себя. Убеждаю, что дочь должна первая подойти и начать разговор. Всё-таки она виновата, она сделала мне больно, значит, ей и просить прощения.

Каждый день жду, что Арина обнимет, заплачет, всё объяснит. Но этого не происходит. Дочь всё глубже уходила в себя, а я с головой погружаюсь в работу. Сейчас для меня это единственный способ убежать от разрушительной реальности.

И приходит утро, которое ещё больше приносит мне боли. Я режу яблоко, чтобы приготовить смузи, когда Арина входит на кухню. Берёт чашку, наливает кофе. Несколько секунд стоит, глядя в окно, а потом сообщает:

– Мам… Я переезжаю к папе.

У меня из рук падает нож и с громким звуком приземляется на пол, выложенный плиткой.

– Что? – переспрашиваю, не веря ушам.

Арина поворачивается. Лицо бледное, чужое, но глаза светятся решимостью.

– Я сказала: переезжаю. Папа снял квартиру. С завтрашнего дня буду жить у него.

Ноги подкашиваются,

и я сажусь на стул, чтобы не упасть. Это как удар в спину, которого совсем не ждёшь. Грудь она мне уже разворотила, скрывая грязный секрет отца, а теперь решила добить…

– Ты не можешь… – мой голос срывается. – Ты же видишь, что со мной… Мне плохо. Одиноко. Я думать не могу про то, что случилось. Ночами не сплю…

– Мне тоже плохо, мама! – взрывается дочь. – Только ты этого не замечаешь! Как не замечала всё эти годы! Тебе всегда было важнее, кто у тебя на приёме, чем те, кто ждёт тебя дома. Пациенты, проблемы других людей… Пока ты спасала других, ты теряла нас с папой.

Смотрю на дочь, самого родного и любимого человека, и кровь стынет в жилах от несправедливости. В глаза стоят слёзы, горло сжал спазм так, что едва могу говорить:

– Арин, я работала ради нас. Ради семьи. Ради тебя!

Но моя девочка не знает жалости. Она неумолимо толкает меня в пропасть:

– Нет, мама. Работала ты исключительно РАДИ СЕБЯ. Ради того, чтобы чувствовать, что ты незаменима. Великая спасительница. Только вот рядом с тобой мы с папой чувствовали себя лишними.

Закрываю лицо руками, чтобы она не видела моих слёз.

Боже, я наивно думала, что это дочь будет плакать и просить прощения, а оправдываться приходится мне:

– Я просто хотела, чтобы вы гордились мной и у нас были деньги. Чтобы папа не брал дополнительные дежурства, мог ездить на конференции, профессионально расти, а не закрывать наши базовые потребности…

Дочь говорит немного тише:

– А я не хотела этих денег. Я хотела, чтобы ты была рядом со мной, разговаривала, интересовалась моей жизнью. Видела и слышала МЕНЯ, а не своих пациентов!

А сейчас… ты даже не заметила, что я больше не улыбаюсь. Я ведь, как и ты, разрываюсь изнутри, потому что наша семья разрушена. А ты только ходишь рядом как призрак и жалеешь себя. Нянчишь свою обиду, живёшь в пустоте и не замечаешь, что я ещё здесь. Рядом. Я – твоя дочь.

Мне так плохо, как не было даже тогда, когда я увидела Кирилла с любовницей. Плечи трясутся от тихого, сдержанного плача. Чувствую, как я падаю всё глубже в бездну вины. Она заполняет темнотой каждую клеточку тела. Меня тошнит от самой себя. Обида шепчет: «Такие, как ты, не должны жить!»

Боже, я ведь столько раз помогала пациентам избавиться от подобных травм. Перестать наказывать себя, разрушать, лишать жизни. А сейчас сама иду по проторенной дороге. Знаю конечный пункт, но не могу остановиться…

Арина стоит в дверях, держа чашку двумя руками. Взрослая, далёкая, незнакомая.

Взгляд холодный, равнодушный и какой-то… брезгливый, что ли. Словно я ей не мать, а чужая неприятная женщина.

– Я не навсегда ухожу, – роняет растерянно. – Просто… мне нужно пожить подальше от тебя, мама. Прости, если можешь.

Она разворачивается и уходит в свою комнату. И в этом молчании, что осталось после разговора, больше боли, чем в любой громкой ссоре.

Впервые за много лет я не знала, как исправить ситуацию. Что мне сделать, чтобы вернуть дочь и при этом не перестать уважать себя?

Я по-настоящему чувствую себя виноватой.