Глава 20

Нейтан

Я уже больше суток страдаю от мигрени.

Все началось, когда передо мной предстал Аарон Карлайл с поврежденной рукой и ушибленным бедром и обвинил в этом меня. Именно тогда я почувствовал боль в основании черепа, а следом – обжигающий жар, который распространился по всей голове так, что боль угнездилась даже за глазами.

Дальше начался хаос. Лола закричала на Робби, Джей-Джей обозвал Аарона вруном, а я лихорадочно вцепился в Анастасию, отчаянно уверяя, что даже пальцем не трогал ее партнера.

Она бросилась к нему, не обращая ни на кого внимания, осмотрела руку и сказала надломленным, душераздирающим голосом:

– Мы не сможем выступать на отборочных.

Я не видел ее лица, но вполне мог представить его выражение. Все могли представить. Страдание, осознание краха, боль. Сначала она застыла, а потом упала ему на грудь и разрыдалась. Я даже вообразить не мог, что ситуация может так быстро полететь к чертям.

Я не знал, что сказать Анастасии. Я никогда не трогал Аарона, хотя и шутил по этому поводу, а она меня за это ругала. Я бы никогда не поставил под удар ее мечты.

Аарон гладил ее по голове, успокаивая. Мне же хотелось оттащить Стейси от него и поклясться, что я этого не делал, но он увел ее из кабинки, и Лола последовала за ними. Я не стал их удерживать.

Команда была в таком же смятении, как и я. Все уверяли, что не трогали Аарона. Не устраивали никаких дурацких розыгрышей, никакого хулиганства и держались от него подальше, как я им и говорил. Бессмыслица какая-то.

Я позвонил Анастасии, как только мы пришли домой из клуба, но она не ответила. Ни на первый звонок, ни на второй. На третий отозвалась Лола и сообщила, что Стейси спит. Я пытался объяснить, что ничего не делал, но Лола сказала, что это не ее нужно убеждать.

В воскресенье Стейси написала, что ей нужно побыть одной, потому что она не знает, что думать. Она разрывается между партнером и мной: оба уверяют, что сказали правду, и ей нужно смириться с тем, что она не попадет на соревнования.

На мое сообщение, что я скучаю, ответа не последовало.

Все воскресенье я бегал из одного дома в другой, допрашивая каждого из парней, где они были прошлой ночью, и все клялись, что не виноваты. Назовите меня наивным, но я им верю.

Я сидел на мерзком липком диване в общежитии, напротив меня – трое младшекурсников с покрасневшими глазами. Видок у всех был такой, будто они почти не спали ночью. Точно так же должен был выглядеть я, если бы мне не изгадили субботний вечер самым отвратительным образом.

– Мы ничего не делали, кэп. Джохал запретил связываться с фигуристами, даже если они ведут себя как мудаки. Он сказал, чтобы мы не расстраивали твою девушку, иначе вы с Робби посадите нас на скамейку запасных.

«Твою девушку». Стейси еще никогда не была так далека от того, чтобы считаться моей девушкой. Вчера вечером она приблизилась к этому статусу, но теперь я откатился еще дальше исходной точки и оказался за бортом.

Сегодня понедельник, и я уже час стараюсь настроиться на то, чтобы пойти в колледж, но даже темнота в комнате не помогает унять острую боль в голове.

Телефон начинает вибрировать, но это не Стейси, а сообщения от команды.

Аарон объяснил своему тренеру, что перед его шкафчиком в раздевалке было что-то разлито, и он поскользнулся. «Опять приколы от хоккеистов», – сказал он ей. Я этому ничуть не удивился.

Он наплел Анастасии, что кто-то видел, как я это делаю, и этот кто-то потом сообщил ему. Но парень уверяет, что не знает имени свидетеля, и не сказал Брейди, что это я напакостил. Нет, Аарон приберег это известие для Анастасии, добавив, что не хочет втягивать меня в неприятности, потому что беспокоится о ней.

Мне рассказал об этом Робби. Он не знает, что делать с Лолой, которая сама не своя. Она застряла посередине и не может принять ничью сторону или как-то улучшить ситуацию. Пострадали все ее друзья.

Она знает, что я бы никогда не стал вредить Анастасии. Это просто чушь собачья.

Семь тридцать наступают очень быстро, и мне каким-то образом удается притащиться на собрание Фолкнера. В зале царит полная тишина, тренер сидит и смотрит на нас, и впервые я не могу определить его настроение.

Чего он ждет? Признания вины? Что кто-то невольно себя выдаст?

– Все приятно провели выходные? – протяжно осведомляется Фолкнер.

За годы в Мейпл-Хиллс я достаточно насмотрелся на такие собрания, чтобы знать: ему плевать на наши выходные, и этот вопрос не требует ответа.

Генри смотрит на меня, ожидая указаний, и я слегка качаю головой.

– Мои выходные прошли хорошо, – продолжает Фолкнер. – В субботу я ходил на волейбольный матч, в котором играла моя дочь. Ее команда одержала победу, так что я был горд и в настроении – лучше не бывает. Мы даже собирались в воскресенье отпраздновать всей семьей.

Если я чему-то научился за три с лишним года в этой хоккейной команде, так это тому, что нельзя мешать Фолкнеру проводить время с семьей.

Когда он был действующим игроком, то постоянно находился в разъездах – такая уж работа, но ему было тяжело находиться вдали от жены и новорожденной дочери Имоджен. Несчастный случай вынудил его сбавить обороты, и теперь он ничто не ценит так, как время, проведенное с его девочками.

– В воскресенье мне позвонил декан. – Он подносит ко рту термос с кофе, наблюдая за тем, как люди перед ним неловко ерзают. – Ага, вам и должно быть чертовски неловко. Не директор Скиннер, нет, кое-кто повыше. Декан хотел узнать, почему моя команда превосходных спортсменов первого дивизиона умышленно нанесла травму другому студенту.

– Тренер, мы…

– Закрой рот, Джохал! – рявкает Фолкнер, со стуком ставя термос на стол. – Декану позвонила мать студента и пригрозила отозвать свое значительное пожертвование на новое здание для гуманитарного факультета. Понятно, что она расстроена, и не только потому, что ее ребенок получил травму в колледже, но и потому, что через две недели у него соревнования.

Мог бы и не говорить. Мы все прекрасно знаем об отборочных соревнованиях. Анастасия только о них и кричала, когда прогоняла нас со льда.

Крис сказал ей, что будет стрелять каждый раз, когда она произнесет слово «отборочные», и парни вокруг заржали. Я готов был вмешаться, но Анастасия пригвоздила его таким ледяным взглядом, что по моей спине пробежал холодок, хотя на меня никто не смотрел. Она медленно изучила его снизу вверх, отчего он стал переминаться с ноги на ногу, а потом одарила ослепительной улыбкой и похлопала по плечу.

– Я могла бы стрелять каждый раз, когда ты пропускаешь гол, но боюсь изрешетить стену.

Вот почему ребята ее любят, даже если Стейси постоянно обзывает нас проклятием своей жизни и требует, чтобы мы научились распределять время. Она умеет постоять за себя и такая прикольная, когда сердится.

– Хокинс, я тебе не наскучил?

Я едва слышу вопрос и соображаю, что тренер обращается ко мне, только когда Мэтти пихает меня локтем.

– Нет, сэр. У меня мигрень, но я слушаю.

Прищурившись, Фолкнер пытается определить, не лгу ли я, но я белый как мел и с мешками под глазами. Он явно хочет спросить, не заболел ли я.

Когда жил дома, у меня случались мигрени, если я проводил с отцом слишком много времени. Головные боли были нестерпимыми, но опытным путем я выяснил, что можно кое-как протянуть на болеутоляющих, если принимать их вовремя. Но если позволить мигрени выйти из-под контроля, то начинается тошнота и приходится прятаться от света, как вампиру.

– Значит, ты понимаешь, что мы попали в довольно неприятную ситуацию. А теперь скажи, кто это сделал?

В зале по-прежнему тихо, и все уже заявили, что не виноваты. По-хорошему мне следовало взять слово, сказать Фолкнеру, что он неправильно понял, и дальше вместе выяснять правду.

Но «Титаны» так не поступают.

Он решил, что мы виноваты, потому что мы дали ему повод усомниться в том, что говорим правду.

На протяжении всей моей учебы в колледже постоянно случалась какая-нибудь пустяковая досадная фигня, в которой каждый раз оказывался виноват кто-то из команды. Так что доверия мы не заслуживаем.

– Вы все исключены из команды, пока кто-нибудь не выйдет и не признается.

Тишина сразу сменяется галдежом; каждый пытается взывать к разуму тренера. От громких голосов моя голова начинает раскалываться, пока в конце концов Фолкнер не ревет, призывая к порядку. Все мгновенно смолкают.

– Мне плевать на то, что вы проиграете все встречи. Ваша команда окажется последней, если вы не начнете вести себя как мужчины!

Я уже говорил, что Фолкнер – устрашающий сукин сын. Он кипит от гнева, и это невозможно не заметить, но за побагровевшим лицом и громким голосом скрывается разочарование. Робби последние пять минут потирает переносицу, уставившись на свои колени. Он тоже расстроен, потому что не может тренировать команду, которой нет.

– Играть в хоккей – это привилегия! Играть за колледж – это привилегия! – орет Фолкнер. – Когда я получу ответ, тогда можете снова играть.

Я прочищаю горло и, избегая смотреть в глаза товарищей, произношу:

– Тренер, это был я.

* * *

Когда на меня обрушивается тошнота, как автобус на полном ходу, я понимаю, что действие «Тайленола» закончилось.

Тренер разговаривает по телефону с деканом, хмыкая и поддакивая, но ничего внятного не говорит. Я уже получил десятка два сообщений с очень изобретательными оскорблениями в мой адрес. Я бы сказал, вполне заслуженными.

Фолкнер мне не верит. Я сужу по тому, как тренер посматривает на меня, бормоча в телефонную трубку, но у него связаны руки, а я дал ему то, в чем он отчаянно нуждался.

Он мог потерять свою команду бог знает на сколько, потому что никто бы не признался. Теперь у него есть альтернатива: потерять меня временно, а потом вернуть в самый разгар сезона. Признаю, я рискую, поскольку не знаю, каким будет наказание, но чем дольше мы тянем, тем больше страдает моя команда и тем больше я хочу выбить дерьмо из Аарона.

По крайней мере, если отделаю его, то точно буду в этом виноватым.

Фолкнер кладет телефонную трубку.

– Ты не будешь играть до тех пор, пока он не начнет кататься. Так сказал декан. Можешь приходить на игры в форме, но будешь просто сидеть и смотреть. Ты не будешь тренироваться с командой и не будешь участвовать ни в каких мероприятиях с ребятами, кроме поездок.

– Вы не знаете, надолго он выпал из процесса?

– Нет. Сегодня вечером его посмотрит специалист, тогда и узнаем. Судя по синякам на его бедре и запястье, это минимум две недели. Переломов нет, так что отдых и ограничение подвижности должны помочь, но родители потребовали, чтобы для надежности его осмотрел еще один врач. – Фолкнер проводит рукой по лицу, и, присмотревшись к нему получше, понимаю, что он выглядит таким же больным и измотанным, как и я. – Ему приходится делать поддержки со своей девушкой, поэтому нельзя подвергать ее риску и нужно дать ему хотя бы пару недель, чтобы восстановиться.

– Она не его девушка, – выпаливаю я, не успев остановиться, и тренер сразу впивается в меня взглядом. Вот дерьмо.

– Если я узнаю, что это из-за женщины, Хокинс, да поможет мне бог, я убью тебя своими руками. Я не такой уж лопух, вижу, что концы с концами не сходятся, но что мне делать, когда ты сам признался?

Фолкнер трет переносицу, и мне жаль, что я не могу дать ему никакого объяснения.

– У меня сейчас нет сил кричать на тебя, я слишком разочарован. Предлагаю тебе самому рассказать отцу обо всем этом дерьме. Я не хочу получать гневные электронные письма, когда выяснится, что ты не играешь. А теперь выметайся из моего кабинета, я позвоню тебе позже на неделе.

Путь до машины кажется марафоном, но наконец я подхожу и сразу беру болеутоляющее и бутылочку воды, припасенные в бардачке.

Телефон разрывается, и я наконец заставляю себя глянуть на него, потому что ребята заслуживают ответа.

Голова по-прежнему раскалывается, и я как никогда рад, что путь недолгий.

Номер квартиры Стейси я узнал у Джей-Джея, поскольку меня она к себе никогда не приглашала, а Джей-Джей в субботу завозил ей свой свитер. Держу пари, она не вычеркнула его имя из списка посетителей, и оно осталось у парня, который дежурит в лобби. Тот, к счастью, не просит показать удостоверение личности, а дает временный код к лифту и сообщает, что цифры действуют двадцать четыре часа.

Я доволен, что Стейси живет в таком безопасном и хорошо охраняемом здании. Когда она перестанет сердиться и мне не придется пробираться к ней по сути мошенническим способом, я расскажу ей, как мне удалось сюда проникнуть.

Но не сейчас.

Мейпл-Тауэр – лучшее жилье в Мейпл-Хиллс, я и сам вижу, как роскошно и красиво здание. В глубине души мне интересно, как Стейс смогла позволить себе квартиру здесь, потому что вряд ей много платят за субботние подработки, и я знаю, что ее стипендия не покрывает расходы на жилье. Но подойдя к двери квартиры 6013, я вижу на табличке под номером надпись курсивом: «Квартира Карлайла».

Я набираю побольше воздуха и несколько раз стучу в дверь – сильно, но не чересчур. Не хочу, чтобы она решила, будто я пришел драться – это в самом деле не так. Не могу понять: спазмы в животе от волнения или потому, что тело и мозг на пределе. Но тошнота усиливается, когда дверь открывается и на пороге появляется Аарон в одних только баскетбольных шортах.

– Я к Анастасии. Можешь ее позвать, пожалуйста? – спокойно прошу я.

Мне хочется наорать на него, обозвать лжецом, врезать кулаком в эту противную физиономию, но я сдерживаюсь.

Аарон улыбается. Клянусь, я этого не ожидал, но парень улыбается, отходит в сторону и шире открывает дверь, протягивая перевязанную руку в приглашающем жесте.

– Она в своей комнате, – весело сообщает он, закрывая за мной дверь.

– Я не знаю, где именно ее комната. – Я поднимаю бровь. – Не доводилось здесь бывать.

Он пожимает плечами, и фальшивая улыбка пропадает.

– Средняя дверь. Рядом со столом, на котором стоят цветы.

– Спасибо, – бормочу и направляюсь к комнате.

Аарон чересчур приветлив, чересчур спокоен, и мне становится не по себе. Подозреваю, что причина его хорошего настроения не придется мне по душе.

Я негромко стучу в дверь, но ответа не получаю. Стучу еще, и на этот раз слышу всхлип.

– Пошел прочь, Аарон!

Воспользовавшись шансом, я толкаю дверь и сразу вижу, почему этот козел был так счастлив, впуская меня. На кровати, прислонившись к спинке, сидит Райан, одной рукой обнимая Стейси, а другой поглаживая по спине, а она устроилась между его ног и рыдает, уткнувшись в его грудь. Так вот что хотел показать мне Аарон! Но сердце болит только потому, что моя девочка в таком ужасном состоянии.

Оба одновременно поворачивают ко мне головы и смотрят с совершенно разными выражениями, но эмоции Анастасии читаются безошибочно.

Она считает себя преданной.

– Убирайся, – говорит надтреснутым голосом и поворачивается в объятиях Райана, вытирая слезы. – Ты опять солгал! Нейтан, ты же обещал, что не будешь ничего делать!

– Стейси, пожалуйста. Давай поговорим. Клянусь, я ничего не делал.

– Прекрати клясться! – кричит она, сотрясаясь от рыданий.

Райан зарывается лицом в ее волосы и что-то шепчет. Я не слышу, но Стейси не сводит с меня глаз.

– Нейт, декан все рассказал родителям Аарона! Я знаю, что тебя исключили из команды! Знаю, что это был ты!

Мне кажется, что я не могу дышать. Голова дьявольски болит, хочется рассказать обо всем, что сегодня произошло, но я могу концентрироваться только на колющей боли в голове и жжении за глазами.

Райан поднимает Стейси и усаживает рядом на кровать, а сам встает и спрашивает:

– Хокинс, ты в порядке? Выглядишь неважно, приятель. Может, сядешь? Дать тебе воды?

Он берет меня за плечи и ведет задом. У меня начинает кружиться голова. Мои ноги натыкаются на стул, и я сажусь.

– Что с ним? – с паникой спрашивает Стейси.

Закрываю глаза ладонями и опускаю голову, делая глубокие вдохи. Болеутоляющие больше принимать нельзя, поэтому я их и не прошу.

Из-за разговора с тренером получился слишком большой перерыв между предыдущей дозой и новой, и теперь я за это расплачиваюсь, попутно ставя себя в неловкое положение.

Великолепно.

Ее мягкие руки прижимаются к моему лбу, и я невольно наклоняюсь к ней. Стейси больше никогда не позволит мне быть рядом с ней, и я бы хотел, чтобы этот последний момент не был испорчен жестокой болью, сверлящей мозг, и ощущением, будто тело крошится на куски.

– Мигрень. Я поеду домой. Вернемся к разговору, когда сможем, – удается прошептать мне.

– Он не может вести машину.

Это последнее, что я слышу.