Глава 7

Через два часа братья обнялись у грузовика и каждый вернулся к своей жизни. Алексей – в Москву, а Алекс, которого брат по-прежнему называл Сашкой, остался в таежном доме, открывая для себя шаг за шагом истинную любовь и прощение, мир и осмысленность, радость от проживания каждого момента своей жизни. Встреча со старшим братом вскрыла старую рану, которая кровоточила столько лет, но которой Алекс всегда боялся касаться. Тщательно спрятанная под панцирем из успешных проектов и благотворительных дел, она все годы, оказывается, оставалась на месте и продолжала влиять на все его поступки и жизненные выборы. А после ночного разговора вдруг стало легко, словно разделявшая много лет их с братом стена рухнула.

Никогда ранее он не чувствовал в себе такой наполненности и смысла; появившееся ощущение свободы окрыляло и помогало делать первые шаги к чему-то новому. Здесь жизнь обретала новые краски. Не имея возможности быть рядом с любимой, он тем не менее проживал вместе с ней каждый день ее жизни. Он рисовал ее такой, какой чувствовал. И приступая с новым восходом к работе, Алекс никогда не знал, какой она выйдет на холсте.

Иногда она была озорной, иногда сосредоточенной, а были дни, когда девушка выходила совершенно потерянной. Эти картины особенно тяжело давались, потому что он чувствовал, что между ними есть та невидимая связь, которая навсегда соединяет людей и дает им узнать состояние второй души. Поэтому он был уверен, что в тот день, когда он рисует ее поникшей и растерянной, передает не свое состояние, а транслирует ее душу на бумагу. Эта боль проходила через него самого и лишь после этого выплескивалась на холсты.

Лицо ему по-прежнему не давалось. Пару раз он пытался нарисовать лицо таким, как помнил, но всякий раз с криком «не то!» эти скомканные листы погружались в пламя печи. Сегодня, кажется, он нащупал нужные линии и увлеченно работал над эскизом новой картины. Появившаяся уверенность, что в этот раз все получится, заставляла рисовать, не останавливаясь и не прерываясь на еду. Лихорадочная радость и предвкушение результата были так велики, что на мгновение показалось, будто в целом мире есть только он и эта картина. Внезапно хижину сотряс резкий стук. Вздрогнув от неожиданности, он положил кисть на край мольберта. Неужели брат вернулся? С чего бы вдруг?

Секундное замешательство, нарастающий стук – и Алекс рванул к двери, импульсивно поддаваясь той энергии и напору, с каким колотили в дверь. Однако на пороге наткнулся на бородача с довольно странным видом. Сколько прошло времени от открытия двери и до того момента, когда незнакомец решительно шагнул внутрь? Секунд пять? Семь? Но мозг за это время уже успел составить мнение об этом рослом грубом мужчине, лицо которого было покрыто небритой щетиной, как, впрочем, и у самого Алекса, а глаза сверкали яростью. За незнакомцем со стороны леса тянулся кровавый след. Ворвавшись в дом, он быстро сбросил что-то на стол и не оглядываясь скомандовал:

– Немедленно нож. Самый острый, что есть. И водки. Найди что-то вроде жгута и подготовь иглу с крепкими нитками.

Алекс метался по комнате, пытаясь обеспечить новоявленного гостя таким необычным набором, пока тот, ругаясь что есть мочи, скидывал куртку и размещал прямо на столе какого-то рыжего зверя. Зверь был то ли в отключке, то ли неживой. Похож на лису, но вроде не лиса. А бородач был рослый, мускулистый и неразговорчивый.

Через полчаса, перенеся прооперированного спящего зверя со стола на сооруженную из простыней лежанку, непрошеный гость молча взял чашку и налил в нее оставшуюся после дезинфекции раны водку, выпил и опустился на стул. Алекс сел напротив и тоже налил себе из этой же бутылки немного. К спиртному он относился спокойно. Но в этот момент чувствовал почти потребность сесть за стол с этим странным человеком, ворвавшимся в его мир.

– Он будет в отключке до утра. Утром приду и сделаю все, что надо. Твари!

– Подожди-ка. Ты хочешь сказать, что оставишь эту лису или не пойми кого у меня?!

– Ну не потащу же я на себе этого красного волка, – и он многозначительно посмотрел на собеседника, – два километра после операции…

– Ты оставишь у меня ночевать раненого волка?!

– Он не проснется, пока я не приду. И это скорее волчонок, чем волк. Но чтобы ты понимал: взрослый красный волк и с тигром справиться может. А этот сдуру в капкан попал. Хотя красные волки практически никогда не попадают в западню. Так что лишний раз старайся не раздражать зверя. – Незнакомец усмехнулся. А потом, немного помолчав, протянул руку хозяину дома: – Захар.

– Алекс.

Захар кивнул и быстро вышел из дома, растворившись в лесах Сибири.

Привычный мир Алекса, только-только достигшего какой-то внутренней гармонии, опять трещал по швам, словно устраивая перекличку с треском ледяного озера. А в углу на полотенце тяжело дышал раненый зверь. Несколько раз Алекс подходил к нему, но ничем не мог облегчить состояние одурманенного каким-то препаратом волчонка. Рыжая шерсть сбилась, тело подрагивало, лапы поджаты под животом. Зверь так и не проснулся до самого восхода солнца.

Захар вернулся, как и обещал, утром. Осмотрел раны. И сказал, что какое-то время волчонка придется подержать в хижине, пока тот не восстановит силы и не сможет ходить.

– Редкий зверь. В Красную книгу занесен. А эти твари капканы ставят. Лиса, скорее, переломает себе лапу, перетрет кожу и уйдет из капкана. Потом, правда, и погибнуть может. А волк – нет. Попал – значит, попал. Но этого мы с тобой спасли.

– Ты оперировал кухонным ножом так, словно всю жизнь это делаешь.

Захар промолчал.

– Кофе есть?

– Есть, садись.

Пили молча. И вдруг Захар спросил:

– Почему у нее нет лица?

– Потому что я не могу его нарисовать.

– Красивая.

– Красивая.

– Тогда почему ты сидишь здесь в тайге?

– Это сложная история.

– Нет в мире ничего проще этих ваших сложных историй.

– А откуда ты сам здесь?

Захар долго не отвечал. Молча пил горячий кофе маленькими быстрыми глотками. Потом поставил кружку на стол.

– У меня на операционном столе человек умер. Девушка. Молодая, почти ребенок. Шестнадцать лет. Разбирательство шло год. Суд меня оправдал, но я больше не могу оперировать. Когда подходил к очередному пациенту, не видел ничего, кроме глаз ее матери. Вот и решил уехать сюда.

– Но вчера ты выглядел очень убедительно.

– Это было впервые после того случая. Я думал, больше никогда не прикоснусь к скальпелю.

– Ну, я бы не стал называть то, чем ты делал операцию, скальпелем, но было совершенно очевидно, что ты пришел не в доктора поиграть.

– Забудь, история доктора закончилась в Москве. Надо уметь вовремя принять правильное решение и не бояться изменить свою жизнь.

– Но ты ведь наверняка потратил много лет на то, чтобы стать хирургом. И вот так просто взять и бросить?

– И что с того? Быть честным до конца – это самое правильное, что можно сделать для себя и окружающих.

Он замолчал, и Алекс выжидающе посмотрел на нового знакомого.

– Нет, ну я, конечно, пытался какое-то время. Вначале вообще все указывало на то, что меня просто решили подставить и назначить виновным, и я реально боролся. Пока шло разбирательство и всю больницу колошматили следователи и проверки Минздрава, я думал, что главное – победить в суде. И, когда эта история закончится, жизнь станет такой, как прежде.

– Судя по всему, победил?

– Победил… – Захар опустил голову и молча начал растирать по столу крупицы рассыпавшегося сахара, словно простое механическое действие могло облегчить душевную боль. – Победил. А спать по ночам все равно не смог. Снилась девочка мне постоянно. Что-то говорила во сне. Я вскакивал, но вспомнить слов не мог, а взгляд не мог забыть.

– А что в больнице говорили? Я всегда думал, у врачей существует корпоративная этика, она же круговая порука, и они своих не сдают.

– Главврач вроде на моей стороне был вначале, хоть и намекал на слухи в коллективе. А как все закончилось, попросил написать заявление по собственному желанию, чтобы не ассоциировали нашу больницу со мной и этим делом. К тому же адвокат, который защищал меня в суде, – один из лучших в городе, и он собрал целую кипу документов по делу, опросил всех свидетелей. Мы никогда не говорили об этом, но все указывало, что вина за ту смерть действительно на мне. Я просмотрел все документы. И я это знал, и она знала.

– Она?

– Адвокат – женщина, но, правда, одна из лучших в своем деле, защищала фигурантов многих резонансных историй. Не проиграла ни одного дела за десять лет работы.

– В Москве много больниц и везде нужны хирурги. Или даже не в столице. Ты мог переехать в небольшой город, устроиться в районную больницу, жениться, наладить простую спокойную жизнь. Приносить пользу людям своей работой, в конце концов. Сколько людей нуждаются в лечении!

– Пользу одной конкретно взятой семье я уже принес, – криво усмехнулся Захар. – У женщины сперва любимый муж погиб, а год спустя у меня на операционном столе и дочка. Нет уж, меня лучше подальше от людей держать. А ты что же сам пользу не хочешь приносить? Наверняка чему-то обучался и тоже сгодился бы для общества. А нет, сидишь здесь уже с полгода.

– Откуда знаешь?

Захар скривил губы в улыбке:

– Когда живешь в таком месте, надо все, что происходит в округе, знать. К тому же у тебя бывали такие аппетитные запасы в леднике, что грех было не угоститься.

– А я-то на местных лис грешил.

– Ладно, не обижайся, я ж тебя не знал совсем. Смотрю, появился кто-то в пустующем доме. Но приехал в открытую, на грузовике, значит, не самовольно занял постройку. Ну, я присматривал за тобой.

– Вот так уезжаешь в лес и думаешь, что можешь остаться здесь один, а, оказывается, за тобой присматривают. И что ты насмотрел? – Алекс усмехнулся.

– Вначале думал, что ты с браконьерами заодно, особенно когда вначале ты каждый день вокруг озера ходил лес исследовать и все что-то там фотографировал. Потом увидел, как ты кормушки для птиц мастеришь, и понял, что ошибся. Браконьеры кормушками заниматься не станут. Но я еще какое-то время думал, что они тебя могут втемную использовать, без твоего ведома. Ну а потом стало очевидно, что ты здесь один и просто фотографируешь без всякой цели. А зачем тебе, кстати, все эти фотографии?

– Пока и сам не знаю. Просто хочется запечатлеть окружающую красоту, чтобы люди тоже могли увидеть.

– Люди… Большинству из них и не нужна эта красота. А кому потребуется, сам найдет.

– Не скажи; чтобы захотеть сюда приехать, нужно про эти места сперва узнать.

– А ты сам откуда узнал?

– Неважно. Давай еще кофе налью.

– Неважно… Значит, еще болит что-то, не отпустило. Давай свой кофе.

Как часто люди, с которыми мы провели рядом годы, не в состоянии понять то, что открывается тем, кого судьба свела с нами внезапно.

С каждым днем волчонок шел на поправку. Сперва скулил и не выбирался из своей лежанки, но постепенно стал осваиваться в избе, рычать и, ковыляя, растаскивать вещи по углам. Захар приходил проведывать его, а Алекс старался не привязываться к этому рыжему зверьку. Но начал называть его Бургузом. А с того момента, как мы даем кому-то или чему-то имя, мы, сами того не понимая, начинаем считать его своим.

Бургуз был странным созданием. Внешне похож больше на лису, но по сути волк. Дикий зверь, хотя пока еще и маленький. Алекс знал, что красного волка невозможно приручить и однажды его нужно будет вернуть в природу. Но пока было приятно ощущать рядом с собой кого-то живого и настоящего, хоть и часто скулящего да повизгивающего.

Столкнувшись так неожиданно со зверем, о существовании которого многие и за всю жизнь не услышат ни разу, он прочел об этом редчайшем виде волка многое. Почему-то в памяти сразу отложилось, что эти хищники обладают развитым интеллектом и умеют вести себя настолько скрытно, что практически никогда не попадают в капканы, да и вообще людей сторонятся. Зато со своими сородичами общаются много и охотно, а пары создают один раз и на всю жизнь, отличаясь преданностью и верностью.

Как жаль, что красного волка нельзя приручить, и через пару недель, когда он окрепнет окончательно, Бургуза придется выпустить. Человечество во все времена стремилось жить вместе с себе подобными. Даже волки живут стаями, подчиненными особой иерархии. А Алекс сознательно уехал от людей. Предательская мысль о том, что все же это было бегством, как ни назови, все чаще стала посещать его. Первоначальная эйфория все чаще сменялась пониманием, что он упускает главное. И настоящий смысл жизнь обретает, когда ты начинаешь заботиться о ком-то, кроме самого себя.