Глава 11. Тогда

В их доме в тот вечер была особая, звенящая тишина, какая бывает только в полном одиночестве. Родители ушли на какую-то скучную взрослую вечеринку, и Саша осталась одна, запертая в своей комнате, как в единственной безопасной крепости. Она пыталась укрыться в рисовании. Карандаш мягко шуршал по бумаге, вырисовывая абстрактные линии и тени — терапия, которая обычно успокаивала бурю в душе. Сегодня она особенно старалась: после недели ледяного онемения внутри наконец-то забрезжила странная, хрупкая лёгкость. Как будто дно отчаяния было пройдено, и теперь она медленно, болезненно всплывала к поверхности, где снова можно было дышать.

Возможно, она сможет. Возможно, отпустит.

И тут тишину взорвал резкий, пронзительный звонок старого стационарного телефона в прихожей. Звонок из другого времени, из той эпохи, когда нельзя было увидеть имя на экране и проигнорировать вызов. Звонок был навязчивым, требовательным, нарушающим только что обретённый покой.

Саша вздрогнула, карандаш соскользнул, оставив на рисунке рваную чёрную черту. Она не хотела вставать. Пусть звонит. Но звонок не умолкал, настойчивый, как судьба, которая стучится в дверь. Со вздохом она спустилась вниз, в полумрак прихожей, и подняла тяжёлую пластиковую трубку.

— Алло? — её голос прозвучал глухо в тишине дома.

В ответ — лишь густая, давящая тишина. Потом едва уловимый шорох, чьё-то дыхание. Наверное, ошибка. Плохая связь. Она уже собралась положить трубку, как вдруг всё внутри сжалось в ледяной комок. Она узнала эту тишину. Она была особенной. Наполненной не пустотой, а невысказанными словами, страхом и ожиданием. Она дышала.

— Макс? — имя сорвалось с губ шёпотом, полным и надежды, и ужаса.

Ответа не последовало. Только дыхание стало чуть громче, чуть ближе.

— Макс, я кладу трубку! — её голос дрогнул, выдавая слабость.

— Подожди… — наконец послышался его голос. Тот самый. Низкий, с хрипотцой, прорезавший её защиту как горячий нож по маслу.

И вот её мир, так тщательно собранный из осколков за эти дни, снова рухнул с тихим, невыносимым грохотом. Все баррикады, возведённые из гордости, обиды и желания жить дальше, рассыпались в прах от одного слова. Ирония была горькой: именно сегодня она впервые почувствовала, что может выжить без него. И он, словно невидимый паук, почувствовал ослабление паутины и дёрнул за ниточку. Как всегда.

— Чего ты хочешь? — спросила она, и её голос прозвучал удивительно тихо и спокойно, хотя внутри всё горело и трещало по швам.

— Просто услышать твой голос… — он сказал это так просто, так искренне, что это было больнее любой жестокости.

— Зачем, Макс? Я устала играть в эти игры! Устала до смерти! — её спокойствие начало давать трещину, в голосе зазвенели первые нотки отчаяния.

— Это не игры, Саш. Я просто… я просто соскучился. Очень. Разве ты не скучала? — он произнёс это почти по-детски, и от этого щемящего тона в груди у неё всё перевернулось.

— Какое это имеет значение сейчас?! — вырвалось у неё, и она зажмурилась, прислонившись лбом к холодной стене. — Я скучала, да! Мне было так плохо, что я не могла дышать! Я не хотела тебя отпускать, но ты сделал свой выбор и ушёл! Ты знал, в каком я состоянии, и всё равно ушёл! Зачем ты звонишь теперь?! Чтобы снова всё начать?

— Потому что люблю тебя… — его голос сорвался. — Потому что я дурак. Потому что ошибся. Снова ошибся!

— Макс, я не хочу это слушать! — она почти кричала в трубку, сжимая её так, что пальцы побелели. — Пока ты развлекался со своими друзьями и не вспоминал меня, мне было очень плохо! Но я переборола это! Я заставила себя! А сейчас, когда тусовки надоели и ты заскучал, ты сразу вспомнил обо мне?

— Я думал о тебе. Всегда! Прости… Дай мне последний шанс, пожалуйста, Саш… — в его голосе была такая голая, такая унизительная мольба, что сердце сжалось против её воли.

— Последний шанс? — она горько рассмеялась, и в смехе прозвучали слёзы. — Люди просят второй шанс, Макс. А ты просишь последний. Знаешь почему? Потому что я давала тебе их уже кучу! Десять! Сто! И мы всегда возвращаемся к тому, от чего ушли. Ничего не меняется! С тобой ничего никогда не изменится! А я… я хочу меняться! Я хочу изменить свою жизнь! Тебе это понятно?

— Мне плохо без тебя, — прошептал он, и это прозвучало как исповедь умирающего. — Я ждал твоего звонка несколько дней. Говорил с тобой в своей голове, просил, умолял тебя позвонить…

— Я слышала тебя, Макс, — выдохнула она, и все её силы, всё сопротивление вдруг ушли. Она говорила правду. — Да. Я чувствовала тебя. Каждую ночь. Каждую минуту.

— Правда? — его голос мгновенно преобразился, в нём вспыхнула дикая, почти невероятная надежда. Она услышала, как он резко вскочил с дивана. — Ты правда меня слышала? Ты чувствовала мою боль?

— Да, Макс, чувствовала. Я всегда тебя чувствую. Как своё второе сердце, которое болит в отдалении.

— Но почему ты тогда не ответила? — в его вопросе была неподдельная, детская обида. — Почему не позвонила?

— Потому что я не хотела тебя слышать! — крикнула она, и слёзы наконец хлынули по щекам. — Не хотела больше чувствовать! Я хочу порвать эту связь, а не укрепить её! Ты же сам сказал и ты был прав — ты причиняешь мне одну лишь боль!

— Я сейчас приду, — заявил он вдруг, резко сменив тему. Его голос стал твёрдым, решительным.

— Нет! — воскликнула она, отшатываясь от трубки, как от раскалённого железа. — Уже поздно! Я хочу спать! Я не хочу тебя видеть!

— Я приду, Саш. Мне нужно тебя увидеть. Сейчас. — И он положил трубку.

Она стояла посреди тёмной прихожей, слушая короткие гудки в трубке, словно отсчёт до взрыва. Внутри боролись два чувства: паническое желание запереть все двери, выключить свет и сделать вид, что её нет дома, и другая, тёмная, неистребимая тяга — увидеть его. Хоть на секунду. Просто чтобы убедиться, что он живой, что он тут, что эта мучительная связь — не мираж.

Она не побежала запирать дверь. Она просто стояла и смотрела в окно, на тёмную улицу, и слушала, как бьётся её сердце в унисон с шагами, которые она уже мысленно слышала.

Он пришёл не через парадную дверь . Он перелез через старый, покосившийся забор на заднем дворе, как делал это всегда, когда хотел увидеться тайно. Луна, вынырнув из-за туч, окутала двор призрачным серебристым светом. И вот он вышел из тени старой яблони. Высокий, немного сутулый, в той же потрёпанной куртке. Его лицо было бледным и измученным в лунном свете, а глаза горели таким отчаянным огнём, что у неё перехватило дыхание.

Она вышла к нему на крыльцо, кутаясь в тонкий кардиган, скрестив руки на груди — последний барьер.

— Я же сказала не приходить, — прошептала она, но голос не слушался, дрожал.

— Я не мог не прийти, — он сказал просто, делая шаг вперёд. — Ты чувствовала меня. А я чувствую тебя . Значит, я не ошибся что могу прийти.

Они стояли в нескольких метрах друг от друга, и пространство между ними гудело, как натянутая струна. Она видела, как он сжимает и разжимает кулаки, как тяжело дышит. Видела в его взгляде ту же бурю, что бушевала в ней самой: вину, тоску, безумие и ту самую, проклятую любовь, которую ничто не могло убить.

— Уходи, Макс, — сказала она, но это прозвучало как мольба, а не приказ.

Он покачал головой и сделал ещё шаг. И ещё. Теперь он был так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло и запах ночного ветра, смешанный с его знакомым, горьковатым одеколоном.

— Я не могу, — прошептал он. — Я пытался. Клянусь, пытался. Но без тебя я… я пустой. Я не существую.

— И со мной ты причиняешь мне боль! — выдохнула она, и слёзы снова потекли по её лицу. — Мы причиняем боль друг другу! Это неправильно!

— Знаю, — он кивнул, и его рука медленно, нерешительно потянулась к её щеке. — Знаю. Но, может, эта боль… она лучше, чем ничего? Лучше, чем эта мёртвая тишина?

Его пальцы почти коснулись её кожи. Она должна была отпрянуть. Должна была дать пощёчину, крикнуть, убежать. Но её тело, её предательское тело, замерло в ожидании. Оно помнило это прикосновение. Жаждало его, несмотря ни на что.

— Не надо… — прошептала она, но это был последний, жалкий лепет сопротивления.

И тогда он прикоснулся. Тепло его ладони на её холодной, мокрой от слёз щеке стало электрическим разрядом. Всё внутри неё оборвалось и рухнуло. Стены рухнули. Гордость, обида, страх — всё рассыпалось в прах. С глухим, сдавленным всхлипом она откинула голову назад, и он, не сдерживаясь больше, шагнул вперёд, обвивая её своими руками.

Она оказалась в его объятиях. Крепких, почти болезненных, таких знакомых, таких родных. Он прижал её к себе, уткнувшись лицом в её волосы, и она чувствовала, как дрожит всё его тело. Она не обнимала его в ответ — её руки всё ещё были скрещены на груди, последний оплот уходящей воли. Но её тело прильнуло к нему, искало его тепло, его форму, как растение тянется к солнцу. Это было поражение. Полное и безоговорочное. Но в этом поражении была странная, мучительная победа — победа этой неистребимой связи, которая оказалась сильнее всех их слов, всех решений, всей боли.

Они стояли так, слившись в один силуэт в лунном свете, двое раненых людей, которые не могли жить друг без друга, даже если вместе они только убивали друг друга медленной, мучительной смертью. Как бы они ни старались разорвать эту нить, она была сплетена из чего-то древнего и неумолимого — из общих ран, из первых поцелуев, из тишины в телефонной трубке, из отчаянного желания быть вместе, даже если это яд.

Он прошептал что-то в её волосы, слово, похожее на «прости» или «навсегда». А она просто закрыла глаза, позволив этой связи, этому проклятию, этой любви снова поглотить её целиком, зная, что завтра будет ещё больнее, но не имея сил сопротивляться сегодня.