Глава 10. Я

На удивление, этой ночью сон был безмятежным, как тёплое одеяло. Никаких рук на горле, ни хриплых криков в темноте, ни ужаса падения. Я провалилась в глубокую, безсознательную пустоту и проснулась поздно, когда солнце уже рисовало на стене знакомые узоры из детства. Быть снова в своей девичьей кровати, под стенами, помнившими мои секреты, — это было обманчиво уютно. На мгновение всё было просто. Я была просто дочерью, вернувшейся в родительский дом.

И тут я увидела на экране три пропущенных видеовызова от Андрея. Ну, конечно! Мой персональный рыцарь в сияющих доспехах . Я же не позвонила, а он, вероятно, проиграл в голове все возможные катастрофы. На душе стало тепло и стыдно одновременно.

На экране появилось его лицо, и что-то внутри дрогнуло. Он был одновременно таким родным и таким далёким от этой комнаты, от этих стен. Его волосы были слегка взъерошены, а под глазами залегли тени усталости, но он улыбался — той самой широкой, растягивающейся до ушей улыбкой, которая заставляла отвечать тем же.

— Доброе утро, соня! — воскликнул он, и его голос, чистый и сильный, заполнил тишину комнаты. Но в уголках глаз, в лёгкой напряжённости губ я читала беспокойство, которое он мастерски пытался прикрыть лёгкостью. — Твоя мама сказала, что ты спишь как убитая. Я начал волноваться.

— Прости, дорогой, я вчера просто вырубилась, даже не раздевшись, — рассмеялась я, кутаясь в одеяло.

— Так сильно устала? Чем занималась-то? — его взгляд стал чуть пристальнее, изучающим.

Ложь выскользнула легко, привычно.

— Да ничем особенным! Просто прогулялась, повспоминала, покопалась в старых коробках. Ничего интересного.

— Понятно, — он кивнул, но в его «понятно» было что-то, что заставило меня внутренне съёжиться. — Ну и… когда ты возвращаешься? Здесь без тебя пусто.

— Дай мне пару дней, и мы снова будем вместе! Обещаю. Вот закончу дела и сразу в путь.

— Да я тут с ума сойду за эти пару дней! — воскликнул он, и в его голосе прорвалась настоящая, комичная паника. — Ты хоть представляешь, чем меня заставляет заниматься эта твоя Дарья?! Я с утра выбираю салфетки, Саш! Салфетки! Для нашей свадьбы! Они все абсолютно белые, а она просит выбрать «правильный оттенок»! И ты знаешь, их действительно, наверное, сто оттенков!

Я захихикала, представив его, моего сильного, уверенного Андрея, стоящим среди гор бумажек с потерянным видом.

— А вечером… — он понизил голос до заговорщицкого шёпота, видимо, Даша была где-то рядом. — Вечером, Саш, мне назначена дегустация начинок для торта! Саня, что ты натворила, доверив этой женщине нашу свадьбу?! Она же меня с ума сведет !

— Ты справишься! Ты же у меня самый сильный! — я не переставала смеяться, и этот смех был таким лёгким, таким чистым.

— Двадцать начинок, любимая, двадцать! А ты знаешь, я сладкое терпеть не могу! Но ради тебя я прохожу эти круги ада и буду проходить дальше. Ты только возвращайся скорее, пожалуйста. Очень скучаю.

Его слова, его комичное отчаяние — это была любовь. Не та, что рвёт душу на части, а та, что создаёт уютный, надёжный мир. Та, что смешит и греет.

— Я люблю тебя! — вырвалось у меня, и я смотрела в экран, на его смеющееся, родное лицо, пытаясь впитать это чувство, сделать его щитом.

— Всё, я побежал! Береги себя! Позвоню вечером, когда буду в сахарной коме! Люблю!

Связь прервалась, но тепло на душе осталось. Вот она какая, настоящая любовь? Лёгкая, как пух, надёжная, как каменная стена. Она должна дарить смех, а не слёзы. Она должна строить будущее, а не ворошить прошлое.

Любовь не должна заставлять смотреть в пропасть с обрыва… Не должна толкать тебя с плотины.

Плотина.

Слово, как якорь, резко вернуло меня из светлой гостиной с воображаемыми салфетками обратно в сумрак собственных тайн. Всё это тепло, этот смех — они были реальными. Но была и другая реальность. Забытая. И я была уверена: ключ к ней лежал там. В том месте. Оно хранило не просто многочисленные секреты. Оно хранило мой самый страшный секрет.

Я закрыла глаза, вытесняя образ Андрея, и сконцентрировалась. В руке я сжала тот самый кулон из тайника, его холодный металл впивался в ладонь, становясь проводником. Я мысленно вернулась на старые доски, к чёрной воде.

И воспоминание нахлынуло не обрывками, а целой сценой, яркой и невыносимой.

***

Плотина. Предгрозовой вечер.

— Нам нельзя больше быть вместе, Саш.

Его голос был тихим, но каждое слово падало, как камень в воду, расходясь ледяными кругами по моей душе.

— Ты… что? — мой собственный голос был лишь выдохом, клочком пара на холодном воздухе.

— Ты слишком хорошая, — он поднял на меня глаза. В них бушевала настоящая буря — из боли, отчаяния и какой-то дикой, бесконечной нежности, которая резала хуже ненависти. — Ты — как первый луч после дождя! Чистый, яркий. А я… я сам — эта туча. Грязь, сумрак, вечный дождь. Тебя ранит всё, что связано со мной. Мои привычки, мои друзья, вся моя жизнь. Я не могу дать тебе ничего, кроме новых проблем.

— Но я же ничего не прошу! — крик вырвался сдавленно, голос задрожал и предательски сорвался на плач. — Мне нужен только ты! Твоя любовь! Разве это так много ?

— А мне нужно, чтобы ты была счастлива! — его голос надломился, в нём прозвучал хрип, и он отчаянно сглотнул, отворачиваясь. — Я люблю тебя. Сильнее всего на свете. Сильнее себя. Поэтому… поэтому давай останемся просто друзьями. Как раньше, помнишь? Это будет лучше. Для тебя.

Он произнёс это — «друзьями», — и оно прозвучало как самая страшная измена, хуже любой ненависти. Всё внутри оборвалось. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног, но это было не падение — это было исчезновение. В тот миг я поняла с абсолютной, животной ясностью: лучше бы сейчас умерла. Прямо здесь, упав в эту чёрную воду и навсегда утонув в ней. Это было бы меньшее страдание, чем жить в мире, где мы — всего лишь друзья.

— Я никогда не смогу быть тебе просто другом, Макс! — всхлипнула я, и слёзы текли по лицу, смешиваясь с начинающимся дождём. — Это… это не для меня!

— Может, наше время ещё не пришло? — он сказал это с какой-то жалкой, наигранной надеждой. — Может, нам просто нужно подождать? Повзрослеть, разгрести проблемы, и тогда… всё получится?

— Повзрослеть?! Разгрести проблемы?! — я закричала, и мой крик разорвал влажный воздух. — А как же наши клятвы взрослеть вместе? Разгребать всё вместе? Это же были твои слова, Макс! Твои обещания!

— Я ошибся, Саш. Прости, — он печально опустил голову, и в этой покорности было что-то окончательное.

— За что?! За что я должна тебя прощать?! За то, что ты бросаешь меня?! После всего?! — я задыхалась. — Нет! Я никогда тебя не прощу! Слышишь, никогда!

— Саш, успокойся, прошу тебя! — в его голосе прозвучала настоящая мольба. — Вот видишь, как я на тебя влияю? Каждое моё слово причиняет тебе боль! Я слишком сильно люблю тебя, и я устал видеть, как ты несчастна из-за меня!

— Но я счастлива! Рядом с тобой! Как ты не понимаешь?! Больше мне ничего и не надо !

— Надо, Саш. Ещё как надо, — он прошептал, и в этом шёпоте была смертельная усталость. — Каждый раз я уверен, что поступаю правильно. А потом смотрю на тебя… и понимаю, что снова всё испортил. Я устал чувствовать себя ничтожеством рядом с тобой. Мне нужно… мне нужно повзрослеть. Одному.

Наступила тишина, которую заполнил только нарастающий шум дождя и моё прерывистое дыхание.

— Так значит… это всё? — спросила я, и голос звучал уже чужим, плоским. — Так, Макс?

— Почему сразу всё? — он попытался улыбнуться, и это получилось жутко. — Ты не хочешь остаться друзьями?

— Нет, Макс. — Я выпрямилась, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Внутри всё кричало, но голос стал низким, металлическим. — Если сейчас ты уходишь — уходи навсегда. Не вздумай приходить потом, когда осознаешь, что натворил. Я не буду тебя ждать. Ты понял?

Он смотрел на меня долго. Дождь стекал по его лицу, и я не могла понять, это дождь или слёзы. Потом он медленно, будто против своей воли, кивнул. Его лицо стало каменным, опустевшим.

— Как скажешь. Я лишь желаю тебе счастья, — он сказал это тихо, почти формально, как заученную фразу.

И развернулся. Не обнял на прощание. Не дотронулся. Просто развернулся и пошёл. Его фигура растворялась в серой пелене дождя, становясь призраком, тенью, ничем. Он не обернулся ни разу. А я стояла, впившись ногтями в старую древесину плотины, и чувствовала, как внутри разверзается пропасть. Та самая, в которую я готова была шагнуть. Не из-за романтики трагедии. А потому, что боль была физической, невыносимой, рвущей изнутри. Мир без него не имел ни цвета, ни смысла, ни воздуха.

Он бросил меня. Разбил не просто сердце — разбил саму ось, вокруг которой вращался мой мир. Всё, что было твёрдым и настоящим — любовь, обещания, будущее — рассыпалось в пыль под его последней фразой, унесённой дождём. Я осталась одна на краю, с этой оглушающей пустотой внутри, которая была страшнее любой боли.

Мои пальцы, холодные и трясущиеся , судорожно сжались на груди. И в памяти, острой как лезвие, вспыхнуло ещё одно ощущение — яростное, отчаянное. Боль от резкого рывка. Звонкий щелчок лопнувшей цепочки. Холодный металл, вырванный из-под одежды и зажатый в кулаке так, что зубцы ключа впивались в ладонь.

Может, поэтому кулон порван? Не время его разорвало, не случайность. Это была я. В тот самый миг, когда его спина растворилась в дожде, я сорвала его с себя. Не аккуратно расстегнула, а вырвала с мясом, с кровью, с последней надеждой. Это был не жест отчаяния. Это был акт выживания. Я пыталась разорвать пуповину, связывающую меня с ним, с этой болью, с той жизнью, которая только что закончилась. Я хотела уничтожить этот ключ, это сердце, этот символ, ставший проклятием.

Но… почему я его не выбросила? Почему, истекая слезами, я спрятала его в тайник? Как будто даже в самой глубине падения какая-то часть меня понимала: выбросить — значит окончательно утратить. А спрятать… спрятать — значит сохранить. Даже то, что убивает.

Я сидела на кровати, сжимая в руке холодный металл, и по спине бежали мурашки. Разбитое сердце могло заставить плакать. Но чтобы вырвать с корнем самое дорогое украшение… чтобы спрятать его, как улику… это говорило о чём-то большем. О ярости. О беспомощности, перешедшей в дикое, разрушительное действие. О том, что в момент падения, реального или метафорического, во мне проснулась не жертва, а кто-то другой.

Кто?

И самый страшный вопрос, медленный и неумолимый, как подъём со дна океана, возник из глубин подсознания:

Если я могла так поступить с металлом… что ещё я была готова сломать в тот вечер?