Глава 9. Я

Местная аптека встретила меня плотным, многослойным запахом, знакомым с детства до мурашек. Это был стерильный, холодный дух камфоры и йода, под которым прятались сладковатые нотки валериановых капель и горьковатая пыльца сушёного липового цвета. Воздух был густым и неподвижным, словно законсервированным под стеклянными витринами, за которыми ровными рядами, как солдаты, стояли бутылочки с тёмно-коричневыми и зелёными жидкостями.

За прилавком, как живой памятник прошлому, сидела тётя Ира. Она зачитывалась дешёвым романом, но, увидев меня, отложила книгу, и её лицо озарилось искренней, тёплой улыбкой.

— Сашенька, родная! Боже мой, как выросла! — она вышла из-за прилавка и сжала мои руки в своих, шершавых от работы, но невероятно тёплых. Её взгляд, сначала радостный, вдруг стал печальным, затуманился каким-то старым знанием. — Я до сих пор помню, как ты тогда упала с плотины! Голова-то! Страшно было смотреть. Шрам, наверное, и сейчас под волосами виден?

Её слова повисли в густом воздухе аптеки. Я машинально дотронулась до затылка, под прядями волос нащупала знакомый с детства, неровный рубец. Я всегда считала его следом от какой-то детской шалости, упала с качелей, ударилась о край песочницы… но никогда не связывала с плотиной.

— Упала? С плотины? — мой голос прозвучал чужим, сдавленным. Я попыталась вызвать в памяти хоть что-то: боль, страх, всплеск воды. Ничего. Только смутное, тягостное чувство падения в пустоту, которое приходило в кошмарах. — Я… я не помню такого.

Тётя Ира на миг застыла. Её улыбка дрогнула и соскользнула с лица, словно маска. В её глазах мелькнуло что-то похожее на панику. Она отпрянула на полшага, словно обожглась о моё неведение.

— Ну, как же… — она засуетилась, слишком резко махнув рукой и её взгляд побежал по полкам, избегая моих глаз. — Понятное дело, сотрясение же было сильное! Очень сильное. Два месяца в больнице провалялась, мама твоя места себе не находила, плакала… Потом они сразу, как только тебя выписали, в столицу, к лучшим врачам… — она вдруг осеклась, губы сжались в тонкую нитку.

Она поняла, что сказала лишнее. Слишком много деталей.

Два месяца. Столица. Лучшие врачи.

Её пальцы с нервной лихорадочностью потянулись к ближайшей упаковке с ватой, она стала переставлять её с места на место, создавая видимость занятия. — Всё, всё давно прошло, зажило. Главное — здорова. Какая красивая стала…

Но её голос звучал фальшиво. Вся эта суета, этот внезапный интерес к упаковке ваты — всё кричало о лжи. Вернее, не о лжи, а о страхе. Она боялась. Боялась моего вопроса, моего неведения, которое вдруг стало опасной пропастью.

— Тётя Ира, — я сделала шаг к прилавку, понизив голос. Воздух между нами стал густым, как сироп. — А что именно случилось? Я просто упала? Или… меня кто-то толкнул?

Она вздрогнула, как от щелчка. Упаковка ваты соскользнула с её дрожащих пальцев и упала на пол с приглушённым шумом.

— Господи, что ты говоришь, девочка! — её шепот был полон ужаса. Она наклонилась, чтобы поднять вату, но я видела, как трясётся её спина. — Кто тебе такое наговорил? Просто несчастный случай! Упала, ударилась, всё. Больше ничего не было. Забудь!

Но по тому, как она сказала «забудь» — с отчаянной, похожей на мольбу интонацией, — я поняла. Забыть было приказом. Возможно, тем самым, который отдали всем в этом городе. И тётя Ира его выполнила. До сегодняшнего дня.

Я не стала давить. Я видела, что из неё уже не выжать ни слова. Я лишь взяла с ближайшей полки первую попавшуюся пачку пластырей, положила на прилавок деньги.

— Спасибо, — тихо сказала я. — За пластыри. И за… воспоминание.

Я вышла из аптеки, оставив её одну в царстве лекарственных запахов и старых страхов. Теперь я знала наверняка. Удар по голове. Два месяца в больнице. Срочный отъезд. Это была не просто травма. Это была зачистка. Кто-то — родители, врачи, может, весь этот город — старательно стирал не просто память об одном дне. Они стирали целый пласт моей жизни. И я начинала понимать, что стирали они, возможно, не только из моей головы.

Я сжала в кармане пачку пластырей, ощущая под подушечками пальцев шершавую бумагу. Пластырь может скрыть лишь маленькую ранку. Но как заклеить дыру в собственной биографии? Ответ, похоже, лежал там же, где и правда — в чёрной воде под старой плотиной, куда я, по чьим-то словам, когда-то упала. Или меня столкнули.

Дом встретил меня приглушённым светом и напряжённой тишиной, которая звенела в ушах. В гостиной, под мягким светом торшера, сидели родители. Мама держала в руках вязание, но петли были сбиты в тугой, бессмысленный узел. Папа перелистывал газету, не читая, лишь шурша страницами через равные промежутки времени. Их лица были бледными масками, на которых тревога прорисовала чёткие, усталые линии. Они подняли на меня глаза одновременно, и в этом синхронном взгляде был один немой вопрос: «Ты узнала?»

Я сделала глубокий вдох, впуская в лёгкие запах домашнего уюта, который теперь казался обманчивым. А затем сняла куртку, тщательно повесила её на вешалку, выигрывая секунды, чтобы собраться.

— Я вернулась, — сказала я спокойно, даже нарочито легко, и подарила им самую обычную, бытовую улыбку. — Просто погуляла. Вспомнила старые места.

— Сашенька, ты… ты уверена, что всё в порядке? — мама встала, подойдя ближе. Её глаза сканировали дочь, выискивая следы потрясения, слёз, чего угодно. — Мы волновались.

— Со мной всё хорошо, мам, честно, — я позволила ей обнять себя, оставаясь в этих объятиях пластичной, но внутренне отстранённой. Потом я даже потрепала отца по плечу, проходя мимо кресла. — Просто голова немного кружится от смены обстановки. Я думаю, мне нужно просто выспаться в своей комнате.

Я видела, как они переглянулись — быстрый, молниеносный взгляд, полный невысказанного облегчения и остаточного страха. Они поверили. Поверили этой маске усталой невесты, ностальгирующей по детству. Слово «плотина» не прозвучало. Имя «Максим» не сорвалось с губ. И уж тем более я не упомянула тётю Иру и её провалившуюся сквозь десятилетие память. Эта информация была моим оружием. Хрупким, острым осколком. И его нельзя было ронять на этот отполированный до блеска пол семейного благополучия.

— Конечно, иди отдыхай, доченька, — сказал отец, и в его голосе впервые за вечер появились естественные, тёплые нотки. — Завтра испечём твои любимые блинчики с вареньем .

Я кивнула, ещё раз улыбнулась и поднялась в свою комнату. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Я прислонилась к ней спиной, закрыла глаза, слушая, как внизу начинается приглушённый, быстрый разговор. Я не могла разобрать слов, но ритм выдавал панику. Они обсуждают меня. Что я видела? Что могла вспомнить?

Отойдя от двери, я достала ноутбук. Экран загорелся в полумраке комнаты, холодным, синеватым светом выхватывая знакомые черты стола с наградами, которые теперь казались чужими трофеями. Я вбила в поиск простые, но страшные слова: «причины потери памяти», «амнезия», «частичная амнезия».

Статьи появлялись одна за другой, сухие, медицинские. Я погрузилась в чтение, и каждая строчка била в наковальню моей реальности.

Физическая травма. Удар по голове. Сотрясение мозга тяжёлой степени. Гипоксия.

Да, падение с высоты, с той самой плотины, могло привести к этому. Объясняло шрам, больничные месяцы. Логично.

Но… почему тогда стёрся не момент падения, а целые пласты жизни? Люди, отношения, месяцы, а то и годы?

Я переключилась на другой раздел.

Психологическая травма. Психика, не выдержав шока, стирает невыносимые воспоминания. Механизм защиты. Диссоциативная фуга. Чаще всего стираются конкретные, травмирующие события, а не годы. Но бывает и так… Особенно у подростков. Особенно если травма связана с чем-то ужасным. С насилием. С предательством. Со смертью.

На экране мелькнула фраза: «Индуцированная (навязанная) амнезия». И тут я замерла.

Это когда окружающие — семья, врачи — сознательно или бессознательно помогают пациенту забыть, не возвращаются к теме, создают новую реальность.

«Забудь, Сашенька, это был просто несчастный случай. Не думай об этом. Впереди у тебя новая жизнь в столице…»

Ледяные пальцы сжали мое горло. Я откинулась на спинку кресла, глядя в потолок, по которому плясал отблеск экрана.

Куски пазла начинали вставать на свои места, но картина от этого становилась только страшнее. Не просто падение. Не просто несчастный случай.

Родители не просто скрывали правду. Они, возможно, были соавторами этой пустоты в моей голове. Они увезли меня, сменили обстановку, окружили новой повестью, где не было места плотине, первому поцелую, Максиму…

Они боялись не того, что я вспомню падение.

Они боялись того, что я вспомню причину падения.

Что же случилось на той плотине такого, что целая семья предпочла стереть часть жизни своей дочери, лишь бы она никогда не вспомнила?

И самый главный, самый жуткий вопрос встал передо мной во всей своей неотвратимости:

Что, если я не жертва? Что, если я — причина? И они спасали меня не от травмы, а от правды обо мне самой?

Страница в браузере поблёкла, уйдя в спящий режим. В темноте комнаты я сидела неподвижно, а в ушах стоял нарастающий гул — гул правды, которая, как подземные воды, пробивалась сквозь толщу лет и лжи, грозя затопить всё, что я знала о себе.