Глава 13. Катя

Я спустилась на кухню натянув на лицо маску лёгкого безразличия будто тонкую шёлковую вуаль. Аромат свежесваренного кофе и жареных блинчиков витал в воздухе смешиваясь с запахом старой деревянной мебели — знакомый, удушающе домашний.

За столом сидели родители. Мама торопливо намазывала масло на хлеб, её движения были резкими, нервными. Отец медленно перелистывал газету, но взгляд его скользил по строчкам не цепляясь за смысл. Натянутая тишина звенела в ушах громче любой музыки.

— С добрым утром, — сказала я слишком звонко и села на свой стул. Тарелка с идеальными румяными блинчиками и малиновым вареньем уже ждала меня — мамина попытка вернуть всё в русло нормальности.

Утро прошло за примитивными, выверенными светскими беседами. Мы говорили о погоде, о новостях из столицы, которые я выдумывала на ходу, о планах родителей приехать на свадьбу и задержаться подольше .Каждое слово было бусиной, нанизанной на невидимую нитку взаимного обмана. Теперь не только они играли в эту игру. В неё включилась и я. Играла, притворяясь той доверчивой дочкой, которой больше не была. Ела мамин завтрак и чувствовала, как каждое «спасибо» ложится на язык горькой ложью.

Когда последний блинчик был съеден, я отодвинула тарелку. Пора.

— Что ж, пойду прогуляюсь, раз солнышко такое яркое сегодня! — объявила я, вставая, и в голосе вложила ровно столько беззаботности сколько требовалось.

— Опять? — мама встрепенулась будто её укололи. Ложка звякнула о блюдце. — Но… куда? Ты вчера уже гуляла!

— Мам, я не понимаю почему ты так переживаешь? — мягко подколола я, глядя прямо на неё. — Сейчас не ночь, я взрослая самостоятельная женщина, места тут мне знакомы с пелёнок. Я просто хочу подышать воздухом, размять ноги. Это преступление?

— Пускай идёт, Таня, — неожиданно, грубовато вмешался отец не отрываясь от газеты. — Чего ребёнка в четырёх стенах держать?

Я увидела, как мама обернулась к нему, её глаза метнули возмущённую почти паническую молнию. Но твёрдый, стальной взгляд отца, мельком брошенный поверх газеты, заставил её проглотить протест. Её плечи опустились в безмолвном, горьком поражении.

— Вернусь к обеду! Люблю вас! — воскликнула я с наигранной лёгкостью, наскоро поцеловала маму в щёку и улизнула из дома, пока тишина за спиной снова не сгустилась до опасной плотности.

Итак…

Моя следующая остановка — кафе на Кленовой улице.

А цель — Катя.

Катя была не просто подругой детства. Она была моим отражением, моим сообщником в тысяче глупостей, человеком, с которым мы делились первыми секретами о мальчиках, плакали над дурацкими сериалами и мечтали о будущем. Вот только, переехав в столицу, я умудрилась потерять с ней связь практически полностью. Сначала были редкие сообщения, потом — раз в год поздравления с днём рождения, а потом и вовсе тишина. Раньше я списывала это на расстояния, на новую жизнь. Сейчас я начинала догадываться о другой, более мрачной причине. Если кто и мог знать что-то о том лете, о Максиме, о плотине, так это точно Катя. Мы были не разлей вода. Она видела всё. Главное, чтобы она ещё жила в этом городке.

Их семья владела небольшой , невзрачной кафешкой на окраине. Катька всегда грезила этим местом словно сокровищем. Ненавидела линялые шторы и меню для дальнобойщиков, ночами рисовала в тетрадке эскизы новой вывески, мечтала переделать всё и сделать место «с душой». Надеюсь, она не отказалась от своей мечты. Надеюсь, что у неё всё получилось.

Поворот на Кленовую. И я замерла.

Кафе и правда изменилось до неузнаваемости. Раньше это было одноэтажное приземистое здание с облупившейся голубой краской, закопчёнными стёклами и вывеской «Закусочная», где буква «ч» давно отвалилась. Теперь передо мной был светлый, почти панорамный витраж. Стильная, лаконичная вывеска «У Кати» горела тёплым, приглушённым светом. Сквозь стекло была видна современная мебель из светлого дерева, зелёные растения в кашпо, барная стойка, за которой сверкала хромированная кофемашина. От старого, пахнущего жиром и тоской места не осталось и следа. Это было место из журнала. Место, где могла бы сидеть уверенная в себе деловая женщина, а не две школьницы, тайком потягивающие кока-колу.

Сердце забилось чаще. Это был хороший знак. Если Катя осуществила свою мечту, то значит она здесь.

Сделав глубокий вдох, я толкнула тяжёлую стеклянную дверь. Навстречу ударил аромат свежесмолотого кофе, выпечки и чего-то цитрусового — чистый, дорогой запах нового бытия. И почти сразу из-за барной стойки поднялась навстречу женщина в элегантном чёрном фартуке с пучком светлых волос и знакомой, озорной улыбкой на лице. Улыбка, однако, замерла, едва коснувшись губ. Глаза Кати расширились, в них промелькнул шок, радость, а затем — то самое, что я искала. Быстрая, как вспышка, тень тревоги. Почти незаметная. Но я её поймала.

— Боже правый… Сашка? — её голос прозвучал тихо, сдавленно. — Это… ты?

Воздух в кафе был густым, тёплым и чудесно пахнущим, но как только я переступила порог, он словно сгустился вокруг меня. Всё пространство стало сценой, где я должна была сыграть самую сложную роль — себя. Не ту, что приехала за правдой, а ту, что просто навестила старую подругу.

— Катька! — мой восторг прозвучал чуть громче, чуть искусственнее, чем нужно. Я раскрыла руки, и этот жест был одновременно и желанным, и частью спектакля.

— Саня! Не может быть! — её крик был искренним, в нём прорвалось то самое, старое, неиспорченное чувство. Она кинулась в объятия, и на мгновение всё стало настоящим: знакомый запах её духов (других, дорогих, но в основе всё тот же сладковатый оттенок), сила её объятий, которые всегда были чуть крепче, чем у других девочек.

— Как же тут у тебя всё классно! — я отстранилась, искренне восхищаясь. — Ты просто умница! Такой прорыв!

— Нравится, да? — она покрутилась на месте, и в её глазах загорелся знакомый озорной огонёк, смешанный с гордостью. — Не хуже ваших столичных заведений?

— Тут в миллион раз лучше! — я сделала широкий жест, будто обнимая всё пространство. — Тут чувствуется душа, характер. Твоя душа. А там… там всё пахнет деньгами и конкуренцией. Безлико.

— Ну, от денег я тоже не отказываюсь! — захихикала Катя, и этот смех был таким же звонким и беззаботным, как в детстве.

— И правильно! — поддержала я, и мы обе рассмеялись, но мой смех уже был натянутым. Я чувствовала, как за этим лёгким фасадом у меня внутри всё сжимается в тугой, тревожный узел.

— Ты посмотри на себя! Какая стала! Ну-ка, покрутись, столичная штучка! — скомандовала Катя, хлопая в ладоши.

— Да ну, брось! — я отмахнулась, но она схватила меня за руку.

— Только не говори, что стала фифой и теперь дурачиться не в твоём стиле! — она подмигнула. — Или забыла наш победный танец?

Воспоминание ударило, свежее и яркое: мы, потные и счастливые, плясали у неё в комнате под оглушительную музыку, выкрикивая бессмысленные слова. Это было до всего. До Максима. До плотины. До разлома.

— Вот уж нет! — воскликнула я, и на этот раз улыбка стала настоящей, хоть и горьковатой. Я приняла вызов. Подняла руки, закружилась, изображая те самые нелепые, судорожные движения, больше похожие на ритуал изгнания бесов, чем на танец.

— Вот это моя девочка! — Катя одобрительно закивала и впрыгнула в этот безумный танец рядом со мной. Мы колотили ногами по полу, махали руками, и на секунду время отмоталось назад. Мы снова были теми двумя дурочками, для которых весь мир умещался в пределах этого городка.

— Екатерина Владимировна, с вами всё… в порядке? — осторожный, смущённый голос официанта Димы нарушил магию. Мы замерли словно пойманные на месте преступления дети.

Катя обернулась, её лицо расплылось в широкой, снисходительной улыбке.

— А ты как думаешь, Дим? Со мной всё прекрасно! У меня подруга детства приехала! А ты беги, работай, нечего тут глазеть на начальство!

Парень, покраснев, пробормотал извинения и скрылся. Мы переглянулись и снова прыснули со смеху, но теперь в нём была уже взрослая, понимающая ирония.

— Я так рада тебя видеть, — сказала я тихо, когда смех утих. И это была чистая правда, от которой на глаза навернулись слёзы. — Я даже не понимала как сильно соскучилась, пока не увидела тебя .

— Будешь кофе? Мой фирменный! — Катя плюхнулась за столик у окна, указывая мне на место напротив.

— Лучше зелёный чай, пожалуйста, — ответила я.

— Ого! Посмотрите на неё! — Катя фыркнула. — Зелёный чай! Какие мы стали утончённые! То ли дело дешёвое вино за гаражами из одного стакана!

— Ну, это было святое, — рассмеялась я, но мысленно уже шагнула вперёд, к тому, зачем пришла. Лёгкость была ловушкой. Надо было вести разговор.

— Рассказывай, как там в столице? Твой жених — просто красавец с картинки! Видела в соцсетях!

Упоминание об Андрее заставило моё сердце сжаться от вины и нежности. Я снова увидела его уставшее, смеющееся лицо на экране телефона.

— Андрей… он чудесный. Сейчас как раз мучается, выбирает начинки для свадебного торта. Бедняга. — Я не смогла сдержать улыбки.

— Что?! — Катя удивлённо подняла бровь. — Где ты такого нашла? Может, там ещё остались?

— А у тебя как в личной жизни? — перевела я разговор, чувствуя, как почва под ногами становится зыбкой. Каждая светская фраза отдаляла меня от цели.

— Да что там! — Катя махнула рукой, и в её жесте была взрослая, усталая резкость. — Кафе — моя личная жизнь, муж и ребёнок. А откуда тут, в нашей дыре, приличные мужчины? Кто остался — те неудачники или маменькины сынки. Фу. — Она скривилась.

— Жаль, — искренне сказала я.

— Да не надо мне жалости! — она ткнула меня пальцем в плечо. — А то приеду в столицу и уведу твоего Андрюшу! Будет у меня красавец-муж и не придется ему заниматься разными глупостями больше !

Мы снова залились смехом, и на этот раз он был таким истеричным, таким очищающим, что слёзы текли по моим щекам. Как же это просто и хорошо — быть с ней. Словно эти десять лет выпали. Один взгляд, одна шутка — и мы снова те самые девочки. Но это был мираж. Сладкий, опасный мираж.

— Кать… — я произнесла её имя тихо, и смех мгновенно сошёл с моего лица. Воздух между нами снова стал плотным. — Как мы могли так… потеряться? Нашу дружбу?

Улыбка на лице Кати замерла, потом медленно сползла, как маска. В её глазах появилась глубокая, знакомая мне по материнскому взгляду грусть.

— Саня, Саня…

— Меня увезли, да, — прошептала я, глядя на неё не отрываясь. — Родители сделали выбор. Но почему ты… почему мы перестали бороться за нашу связь?

— Видимо… так нужно было, — выдохнула она, и в её голосе прозвучала невысказанная горечь.

— Что ты знаешь о моей амнезии, Кать? — вопрос выпал резко, без предисловий, как нож.

Она вздрогнула будто её хлестанули по лицу. Её глаза стали огромными.

— Саша? — она произнесла моё имя с таким немым ужасом, что вся моя кровь застыла.

— Катя, прошу тебя. Не надо притворяться. Кто угодно, но только не ты. Не ты.

— Я не притворяюсь! — она резко замотала головой, и её пальцы вцепились в край стола. — Я никогда не притворялась!

— И видимо, поэтому нас и разлучили, — сказала я тихо, с горьким пониманием. — Ты слишком много знала. Или слишком много видела.

— Я почти ничего не знаю про твою амнезию, Саш! Честное слово! — её голос сорвался, в нём зазвучали слёзы.

— Но амнезия была? Травма была? Я падала с плотины?

— Да! — это слово вырвалось у неё, как стон. — Было. Но меня к тебе в больницу не пускали. Я пыталась узнать что-то, звонила, приходила… Мне сказали отстать. Потом тебя увезли, и связь… пропала. Я писала тебе. Много раз. Ты не отвечала. Только открытки на праздники. Я решила… что ты и меня забыла. Или хочешь забыть.

— Я никогда тебя не забывала, Кать! — я схватила её холодную руку и сжала изо всех сил. — Но меня… меня вырвали. Мне стёрли куски жизни. И я приехала сюда, чтобы их собрать. Ты должна мне помочь. Только ты можешь.

Она смотрела на меня, и в её глазах шла борьба. Старая преданность против навязанного страха. Правда против молчания.

— Разве что… — она начала и тут же закусила губу, резко оборвав себя.

— Макс? — прошептала я, закончив за неё.

Она дёрнулась, словно от удара током. Её лицо исказилось.

— Родители… они в курсе, что ты помнишь?

— Нет. Они играют свою роль. Но я уже не верю ни одному их слову.

— Твоя мама никогда врать не умела, — вдруг вырвалось у Кати, и мы обе неожиданно хмыкнули — короткий, нервный смешок, крохотный островок нормальности в бушующем море .

— О да, — я слабо улыбнулась. — Значит, поможешь? Расскажешь, что знаешь?

Она помолчала, её взгляд метался по кафе, будто ища микрофоны или чьи-то глаза за стёклами.

— Чего ты хочешь? — наконец спросила она, почти беззвучно.

— Правды. Я хочу знать, что случилось на плотине. Как я получила травму. Почему все молчат.

— Саш, меня там не было. Я клянусь. Я ничего не знаю наверняка.

— Но ты можешь помочь мне вспомнить! — в моём голосе прозвучала мольба, обнажённая и отчаянная. — Ты была частью той жизни. Важной частью ! Ты поможешь?

Она смотрела на меня долго, и я видела, как страх в её глазах медленно отступает, уступая место чему-то более старому и сильному — той самой дружбе, что когда-то казалась нерушимой. Она кивнула. Один раз. Твёрдо.

— Конечно, я в деле. Я всегда с тобой. Но только не здесь.

Она резко встала, оглядела зал, бросила на ходу несколько чётких указаний своему замершему в ожидании персоналу и жестом велела мне следовать. Мы вышли на улицу. Ослепительное дневное солнце ударило по глазам. И тут я увидела: Катя, выйдя, инстинктивно оглянулась. Её взгляд скользнул по пустынной улице, по окнам противоположных домов, быстрый, настороженный, точь-в-точь как у моей мамы.

Паранойя? Или в этом тихом, сонном городке правда есть за кем следить? И мое возвращение — не просто визит, а событие, которое кто-то не хочет, чтобы стало достоянием общественности? Холодная струйка страха пробежала по спине. Игра становилась опаснее. Но теперь у меня был союзник.