Глава 19. Из дневника Саши

Запись, датированная тем летом.

А вот и снова я! Да, признаюсь, пишу тебе редко, и непременно когда мне тошно на душе. Нет, не просто плохо — а когда становится особенно темно и тихо внутри, когда хаос чувств нужно срочно разложить по полочкам этих линованных страниц, иначе взорвусь. Но сейчас… сейчас момент другой. Я даже не могу до конца понять всех этих чувств, что клубком запутались у меня в груди. Они разноцветные, острые и тупые одновременно, горячие и ледяные. Очень много всего произошло за последний месяц. Слишком много. Жизнь словно решила протестировать меня на прочность.

Мы с Максом планировали отпуск. Первый совместный отпуск вдвоем! Эти слова звучали как магия, как обещание другой, нормальной жизни. У Макса была та самая маленькая, полуподвальная квартирка, доставшаяся от бабушки. Там пахло старыми книгами, пылью и нашим общим дыханием. Мы часто там оставались: я, стараясь из скудных продуктов сотворить праздник, готовила ужин на крошечной плитке, а потом мы заваливались на продавленный диван, смотрели какие-то глупые фильмы и засыпали в обнимку, сплетясь так, что потом утром всё затекало. Нам нравилось играть в эту игру — «в семью». Это место, это наше укрытие от всего мира, стало для меня особенным. Священным.

Но даже там тень его отца нависала над нами. Практически всегда ему приходилось вставать в кромешной тьме, в пять утра, чтобы украдкой, словно вор, сбежать от меня и мчаться на бесплатную каторгу к отцу. Он уже и учёбу совсем забросил. Отец твердил, как мантру: «Мозгов всё равно нет. Работай. Твоё место здесь». И Макс работал. За спасибо. За редкую, крошечную похвалу, которая была для него дороже любых денег. В этом плане, увы, ничего не изменилось.

Многие говорят, что самое приятное — это проснуться рядом с любимым. А у меня всё иначе. Я люблю с ним засыпать. Это были самые драгоценные, украденные у вселенной моменты. Впереди — целая ночь. Я могла в темноте, невидимая, любоваться его профилем, слушать его ровное, тяжёлое дыхание, чувствовать тепло его кожи. А утро… утро в нашей жизни всегда было суровым, предательским. Оно означало разлуку. Он сбегал, и после него оставалась лишь холодная простыня с вмятиной и щемящее чувство, будто мы совершили что-то запретное, за что теперь нужно расплачиваться. Чаще всего он приходил вечером безумно уставшим, выжатым как лимон, успевал лишь проглотить еду и проваливался в сон. Как же мне было обидно! И я, глупая, часто обижалась на него за эту усталость, как будто это был его сознательный выбор. Сейчас мы уже не ссоримся из-за этого, я научилась молча глотать ком. Но внутри всё по-прежнему буквально кипит от бессильной злости. Злости на него, на его отца, на эту порочную систему, которая пожирает наши молодые годы.

Макс видел это моё закипающее молчание, видел тень в моих глазах. И вот он предложил — отпуск. Море. Целая неделя. Вдвоем. Как же волшебно это звучало! Счастье, которое мы воровали по крупицам все эти годы — урывками, ночами, в полуподвале, — вдруг обещало превратиться в целый, законный, солнечный клад. Я даже не смела о таком мечтать! В самых смелых фантазиях я просто хотела, чтобы ему не нужно было убегать на рассвете, и мы могли бы спокойно позавтракать вместе, как обычные люди.

Мы спланировали всё. Свели графики отпусков. Осталось только купить путёвки. Я уже мысленно выбирала купальник, представляла, как мы будем гулять по набережной, как он наконец-то расслабится, как его лицо сгладится от вечной напряжённой складки между бровей.

Конечно, не буду врать. Глубоко в сердце, под слоем надежды, жил червячок сомнения. Я старалась его задавить, убедить себя, что это просто накопленные страхи, паранойя. Но нет. Это было шестое чувство. То самое, внутреннее чутьё, которое никогда меня не подводило и которое я так часто глушила в угоду любви.

И оно не подвело.

В тот самый день, когда мы должны были ехать в турагентство, позвонил Макс. Его голос был не просто расстроенным. Он был мёртвым. Плоским. «Мы никуда не едем». Пауза. «Точнее… ты никуда не едешь».

Сейчас, пишу эти строки и горько усмехаюсь, но что я пережила в тот момент… не описать словами. Это не было просто разочарованием. Это был обвал. Всё внутри рухнуло, оставив после себя ледяную, абсолютную пустоту и такую душевную боль, что хотелось кричать, но не было воздуха. Он сказал, что отец… купил ему путёвку. И они улетают завтра утром. «Они» — это он и его младший брат. Счастливый «папочка» каким-то невероятным образом уговорил-таки вернуться в свои сети блудного сыночка и отправляет их, обоих, на море. Восстанавливать семейные узы. Налаживать отношения. Отец семейства делает широкий жест.

Сначала во мне включилась какая-то истеричная, механическая логика. Я начала лихорадочно искать выходы в этой новой, абсурдной реальности. До моего официального отпуска было ещё десять дней! Я знала, что на работе мне пойдут навстречу, я всё могу переиграть! Я была готова на всё: взять отпуск за свой счёт, умолять, договариваться. Лишь бы не потерять этот шанс. Лишь бы всё получилось.

Но Макс… Макс уже смирился. Я услышала это в каждом звуке его голоса. Он не искал вариантов. Он просто констатировал факт, как приговор. Это был удар ножом в спину. Да уж… сколько их уже, этих ножей в моей спине? А я всё на что-то надеюсь, всё за что-то борюсь, будто одной своей верой могу сломать бетонную стену его семейной трагедии.

Потом во мне что-то сорвалось. Я вспылила. Крик вырвался наружу — нечленораздельный, полный боли и ярости. Но он был коротким. Я быстро успокоилась. Вернее, не успокоилась, а… замёрзла. И в этот миг что-то внутри оборвалось. Не со скрипом, а с тихим, но очень чётким, почти физически ощутимым щелчком. Я вздрогнула от этого внутреннего звука. И застыла. А когда заговорила снова, голос мой был чужим: холодным, ровным, отчуждённым, как голос оператора колл-центра. Он сыпал извинениями, говорил что-то про «обязан», про «папа старался», про «брата». Но на мне уже была броня. Его слова отскакивали от неё, как горох от бетона. Они больше не могли меня ранить. Потому что место, куда они обычно попадали, — та самая, вечно ноющая рана, — вдруг… исчезло. Затянулось мгновенным льдом.

Я сухо, почти вежливо попрощалась и положила трубку. Выключила телефон, выдернув шнур из розетки собственной жизни. И отправилась в соседний городок, к подругам. Не «развеяться» — а сбежать. Убежать от той себя, которая только что умерла в этом телефонном разговоре.

Да, я знаю, что ты скажешь, мой старый, заляпанный слезами дневник! Что ты слышал эти истории уже миллион раз. Что этот сюжет — «обещал — не смог — отец виноват» — прописными буквами выведен на твоих страницах. Что он уже не стоит чернил и бумаги. Но нет. На этот раз всё было действительно иначе.

Вечером я вернулась домой. Меня встретила мама — не просто обеспокоенная, а какая-то растерянная, с огромными глазами. Я машинально начала рассказывать ей про отпуск, про путёвку, но дело было не в этом. Пока меня не было… приходил Макс. Мама сказала, что никогда не видела его в таком состоянии. Что он был «как потерянный», стоял на пороге, не мог связать двух слов, просто повторял моё имя. И что ей, моей маме, которая всегда держала нейтралитет с лёгким неодобрением, стало его безумно жалко. Жалко! Моей маме стало жалко Макса! Это уже переходило все границы фантастики. Она, всегда молча наблюдающая, вдруг заговорила. Просила меня «поговорить с ним», говорила, что «увидела глубину его любви» и сама не ожидала такого.

Мама, мама… если бы ты только знала всё то, о чём я молчу все эти годы. «Глубина любви»… Бедный, бедный Макс, словно брошенный котёнок, прибился к твоим ногам, и ты его пожалела. Вот это всё, на что ты способен? Плакаться моей маме? А возразить своему отцу? Хотя бы раз набраться храбрости и сказать «нет»? Нет. Для него это по-прежнему было невозможным. А для меня стало невозможно это терпеть. Жить так дальше.

На удивление, дни после этого летели очень быстро. Все привычные сроки злости , а затем безмерной пожирающей изнутри грусти давно прошли . Но во мне так и не зародилась та дикая, всепоглощающая ломка по нему. Та вечная, знакомая до тошноты тоска — её не было. Я не ловила себя на мыслях о нём каждую минуту. Не прислушивалась к телефону. Не рыдала в подушку. Вместо этого я… начала обретать себя. Находить странное, тихое счастье в мелочах: в чашке кофе, выпитой одной, в фильме, выбранном только под свой вкус, в возможности лечь спать, когда захочется, и не ждать никого. И как же это было… прекрасно. Это было похоже на то, как после долгой, изнурительной болезни начинаешь заново чувствовать вкус еды.

И ещё… самое главное. Я перестала его чувствовать. Ту мистическую, болезненную связь, которая тянулась между нами, словно пуповина, — я её разорвала. Нет, такую связь нельзя оборвать в одночасье, это правда. Но я… я словно заблокировала её. Перегородилась от неё высокой, глухой стеной. И за этой стеной воцарилась тишина. Тишина, в которой я впервые за много лет услышала собственные мысли, а не эхо его боли.

Это было новое, пугающее и волнительное чувство. Я знала, что впереди ждёт ещё очень много важных, может быть, болезненных перемен. Но впервые за долгое время я чувствовала не страх, а… решимость. Я готова была шагнуть навстречу им. Не таща за собой его груз.

Знаю-знаю, какой вопрос напрашивается сам собой, на полях этой страницы. А что будет, когда он вернётся?

Я пока не могу дать точного ответа. Не знаю, что скажу, как посмотрю ему в глаза. Но одно знаю твёрдо, знаю каждой клеткой этого нового, свободно дышащего тела:

Так, как раньше, уже не будет.

Никогда.

Я тебе клянусь.