Глава 20. Тогда

Утро Саши было разорвано на части не трелью будильника, а грубыми, хриплыми криками под окном. Солнце только-только золотило верхушки деревьев, в воздухе висела прохладная, нетронутая тишина — и этот дикий голос врезался в неё, как топор.

— Чёрт побери, Макс! Ты совсем спятил?! Иди сюда! — кричал мужской голос, явно не принадлежавший самому Максу. Потом послышались шаги, возня, и уже его голос, перекрывающий первый, полный отчаянной решимости: — Отстань! Я всё знаю! Подожди в машине !

Саша нехотя вылезла из-под одеяла, сердце ёкнув от знакомого, но уже чужого беспокойства. Ну вот. Момент настал. Он вернулся. Раньше после любой ссоры, даже самой жестокой, она чувствовала внутри этот предательский трепет, эту сладкую дрожь примирения, едва заслышав его шаги или голос. Сейчас же в груди зародилось что-то другое: холодная, тяжёлая досада, перемешанная с усталостью. Как он додумался прийти в такую рань? И орать на всю улицу, будто они все еще подростки, которым нечего терять? Слава богу, родителей не было дома — они уехали на дачу.

— Чего ты хочешь? — спросила она, высунувшись в открытое окно. Утренний воздух был свеж, но её голос звучал хрипло от сна и скрытого раздражения.

— Мне нужно поговорить с тобой! — голос Макса был взвинченным, срывающимся, как никогда. Но что это меняло? Раньше она умела читать в этих срывах оттенки боли, сейчас слышала только шум.

— Макс, нам не о чем говорить! Я серьёзно! — она попыталась захлопнуть окно, но он успел крикнуть:

— Пожалуйста, Сань! Это очень важно! Один раз! Последний!

— Очень важно! — горько усмехнулась она, снова распахивая створку. — Очень важно было поехать в отпуск! Для меня так точно! А сейчас уже мало что имеет значение!

— Я перелезу через забор! — выпалил он с такой дикой, животной решимостью. — И всё равно поговорю! Ты меня знаешь!

Саша зажмурилась. Знала. Слишком хорошо знала. Он был способен на это. На скандал, на разрушение, на то, чтобы вывернуть всё наружу, лишь бы добиться своего. Ради «важного разговора».

— Знаю-знаю! — махнула она рукой, сдаваясь. — Ладно, сейчас спущусь. Только успокойся и не кричи так громко .

Она не хотела пускать его в дом. Теперь это была её крепость. Точнее, убежище, где она пыталась собрать осколки себя. Она быстро накинула на пижаму лёгкий спортивный костюм, сбила волосы в хвост и босиком спустилась в прихожую. Сердце билось ровно, но с какой-то неприятной, глухой тяжестью.

— Саш! — воскликнул Макс и бросился к ней, его руки потянулись, чтобы заключить её в объятия, как делали это тысячи раз после любой размолвки.

Но она отшатнулась. Резко, чётко, как от касания огня. На лице Макса появился настоящий, неподдельный испуг. Он замер с протянутыми руками, будто его ударили.

— Что ты хочешь? — снова повторила она. Её голос был ровным, низким, ледяным. Он резал утренний воздух острее крика.

— Прости меня… — прошептал он, и в этом шёпоте была вся его израненная душа, выставленная напоказ. — Прости…

— Макс, — она покачала головой, и в её глазах не было даже раздражения, только усталая, бесконечная пустота. — Ну это уже правда даже не смешно. Сколько раз можно просить прощения? Слова обесцениваются. Они стали просто… звуком.

— Послушай… — он сделал шаг, осторожный, и прежде чем она успела отпрянуть, сумел схватить её ладонь. Его рука была горячей, влажной, и она дрожала — мелкой, неконтролируемой дрожью. Он сжал её пальцы, не давая вырваться, и его прикосновение, такое знакомое, теперь обжигало. — Я люблю тебя. Больше всего на свете. Больше себя. Я дышу тобой. Живу тобой. И я знаю… я знаю, что я не люблю тебя так, как тебе хотелось бы. Не так, как в книгах. Я просто… люблю. И делаю это так, как умею. Но, клянусь, я хочу научиться! Хочу научиться для тебя!

Она молчала, глядя на их сплетённые руки. Его дрожь передавалась ей, но внутри оставалась стужа.

— У тебя было пять лет, чтобы научиться, Макс, — тихо сказала она. — Пять лет моей жизни. Моей юности . Пока все гуляли и по клубам ходили , я сидела в маленькой квартирке твоей бабушки , готовила ужины и ждала тебя часами , а порой и днями . Но я устала !

— Я знаю! — его голос сорвался. — И я многое понял за эту неделю без тебя. Понял, что это не просто ссора. Что я… что я теряю тебя. По-настоящему. И я принял решения. Важные. Которые изменят всё. Мою жизнь. Нашу жизнь… если ты только позволишь.

Он поднял на неё глаза, и в них была та самая «вселенская боль», о которой он когда-то говорил. Но сейчас она казалась не романтичной, а просто… изматывающей. Она заметила, как трясётся не только его рука, но и уголок губ, как бьётся жилка на виске. Этот мужчина перед ней был на грани.

— Ничего не меняется, Макс, — сказала она мягче, но от этого только твёрже. — Я знаю эту мелодию. И я верю, что ты хочешь перемен. Верю, что любишь меня. Правда верю. Но иногда… иногда одной любви мало. Как бы чудовищно это ни звучало.

— Я дам тебе больше! — он выкрикнул это, и в его голосе прозвучала та самая, старая, слепая надежда, которая всегда заставляла её прощать. — Всё! Вот увидишь!

— Я устала ждать, прости.

— Нет! — это слово вырвалось у него не криком, а каким-то надорванным, внутренним стоном. Всё его тело затряслось сильнее. Она смотрела на эту агонию и думала: «Но ведь не я это сделала. Он сам. И хватит уже быть его спасительницей. Хватит тратить себя на исцеление его души».

— Макс, уходи. Пожалуйста, — попросила она, пытаясь высвободить руку.

— Нет! — на этот раз в его голосе зазвенела сталь. Та самая, что была в нём, когда он противостоял кому-то другому, но никогда он не применял ее против отца. — Я никогда тебя не отдам! Никому! Я буду бороться! До конца!

— Ты должен бороться с самим собой, — грустно ответила она. — А в этой битве ты всегда проигрываешь. И затягиваешь на дно тех кто рядом, кто искренне любит тебя.

Он не слушал. Казалось, он вообще перестал слышать что-либо, кроме голоса своего отчаяния. Он отступил на шаг назад, освободил её руку. И вдруг, на глазах у неё и у ошеломлённого брата , который наблюдал за этой драмой из машины , опустился на одно колено. Пыль на дорожке тут же запачкала его светлые джинсы. Его руки потянулись в карман куртки.

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

Мир замер.

Из кармана Макс извлёк маленькую бархатную коробочку и, дрожащими пальцами, щёлкнул ею. Внутри, в утреннем солнце, сверкнуло золото и маленький, но яростно блестящий бриллиант.

— Что ты творишь, Макс?! — ахнула Саша, отпрянув ещё дальше. Это было не романтично. Это было жутко. Как театральный жест, поставленный на краю пропасти.

— Я всё решил! — он говорил быстро, сбивчиво, словно боялся, что её молчание вот-вот прервётся окончательным отказом. — У нас будет новая жизнь! И ты будешь в ней на первом месте! Всегда! Мы можем… можем сегодня же подать заявление! Я сделаю ремонт в бабушкиной квартире, мы первое время поживём там! А я… я уйду от отца! Сегодня же скажу ему об этом ! Брошу всё! Мы сможем всё, Саш! Всё получится!

Он смотрел на неё горящими, почти безумными глазами. В них был план побега, план спасения, план счастливого конца, выстроенный за эти долгие бессонные ночи. И он был таким хрупким, таким наивным, что её сердце сжалось уже не от любви, а от жалости.

— Что на тебя нашло? — прошептала она, не в силах отвести взгляд от кольца. — Это… брат так на тебя повлиял? Отпуск?

— И он тоже! — Макс кивнул в сторону брата, не отрывая от неё глаз. — Да! Он дал мне пинка. Хорошего. Заставил посмотреть правде в глаза. Я наконец почувствовал себя живым! Я понял, что в этот раз теряю тебя по-настоящему! Навсегда! Я понял, что прежней жизни больше не будет, и я не хочу той жизни! Я не позволю!

— Макс, я не могу… — голос её дрогнул. Стена дала первую трещину. Не от любви. От этого зрелища — сильного молодого мужчины на коленях в пыли, предлагающего всё, что у него есть, в обмен на призрак прошлого.

— Чего не можешь?! — он вскочил, но не поднялся, оставаясь перед ней на колене, протягивая коробочку. — Любить меня? Быть моей женой?

— Я не могу снова обжечься, — выдохнула она. Это была чистая правда. Страх был сильнее любой надежды.

— Этого не случится! Не случится, я обещаю! Просто… просто скажи «да»! Дай нам шанс! Последний! Настоящий!

Он был так близко. Его дыхание, пахнущее мятной жвачкой и кофе, касалось её кожи. В его глазах плескалась целая буря: мольба, ярость, отчаяние, любовь. И в этот миг её взгляд упал на кольцо. Оно было… простым. Милым. Не вычурным, не пафосным. Таким, какое мог бы выбрать именно он, если бы думал сам, а не следовал чужим советам.

— Где ты его купил? — неожиданно спросила она, и в её голосе прозвучала странная нота, почти смех. — В отпуске? На курорте?

Этот нелепый вопрос, эта попытка вернуться к бытовому, пробила первую серьёзную брешь в её обороне. Смешок, сорвавшийся с её губ, был нервным, но он был. И он был знаком жизни.

Макс на мгновение растерялся, потом его лицо исказила обида.

— Конечно, нет, Саш! Я купил его… ещё пару недель назад. Перед тем… как всё случилось. Просто ждал подходящего случая. Хотел всё красиво… — он махнул рукой вокруг, указывая на эту абсурдную сцену с братом, пыльную дорожку и её, в спортивном костюме и с перекошенным от эмоций лицом. — Но получилось, как всегда. Как у нас.

«Как у нас».

Эти слова вдруг всё расставили по местам. Неидеально. Нервно. Спустя рукава. Но — искренне. Он не придумал это на коленке от отчаяния. Он купил кольцо, когда ещё верил в их отпуск, в их будущее. Когда ещё не знал, что всё рухнет. Он нёс этот маленький тёмный бархат в кармане всё это время. Как обет. Как талисман.

Саша посмотрела на его лицо. На эту смесь надежды и ужаса. На его дрожащие руки. Она посмотрела на кольцо. Потом закрыла глаза. Внутри не было бабочек. Не было музыки. Была только тихая, страшная пустота и одно-единственное, ясное знание: если она скажет «нет» сейчас, он сломается окончательно. А её собственная жизнь, эта новая, тихая и пустая, будет навсегда отмечена этим утром, этим криком, этим мужчиной на коленях в пыли.

Она не знала, любит ли она его ещё. Не знала, сможет ли доверять. Но она знала, что не сможет жить с этим призраком его крушения на своей совести.

Она медленно открыла глаза.

— Ты купил его… две недели назад? — переспросила она тихо.

Он кивнул, не в силах вымолвить слово.

Она вздохнула. Глубоко. Как будто делала последний вдох перед прыжком в ледяную воду.

— Ладно, — прошептала она. — Встань.

Он поднялся, весь напряжённый, не веря своим ушам.

— Но не сейчас, — быстро добавила она, видя, как в его глазах вспыхивает пламя. — Не сегодня. Отвези брата домой. Он, кажется, уже устал . А потом… потом иди к отцу и сделай то, что должен был сделать давно. Не завтра. Сегодня. А потом… потом приходи. И мы поговорим. Обо всём. По-взрослому.

Она протянула руку не к кольцу, а к коробочке. Взяла её из его оцепеневших пальцев. Бархат был тёплым от его ладони. Она не надела кольцо. Просто закрыла коробочку и сжала в кулаке, чувствуя, как её острые углы впиваются в кожу.

— Иди, — сказала она тихо, но так, что спорить было невозможно. — И не ори больше под окнами. Я не твоя вражеская крепость.

Макс стоял, глядя на неё, пытаясь прочесть в её лице хоть что-то знакомое, хоть проблеск прежней Саши. Потом медленно кивнул. Один раз. Развернулся и уверенно зашагал к машине, стоявшей вдалеке. Он шёл прямо, почти автоматом, будто все силы ушли на эту сцену.

Саша осталась стоять на крыльце, сжимая в руке маленькую бархатную шкатулку, которая весила сейчас как целая жизнь. У неё не было ответов. Было только это странное, ледяное спокойствие и осознание, что дверь, которую она так старалась захлопнуть, теперь приоткрыта. Всего на щель. Но через эту щель могло ворваться что угодно: и свет, и новый ураган. Она обернулась и вошла в дом, щёлкнув замком. Тишина внутри оглушила её. Она поднялась в комнату, подошла к окну. Внизу машина тронулась и медленно исчезла за поворотом.

Только тогда она разжала кулак. Открыла коробочку. Кольцо лежало там, безобидное и прекрасное. Она не надела его. Просто поставила на тумбочку, рядом с их старой самой первой фотографией , где они оба смеялись, не подозревая, сколько боли им предстоит перенести. Два разных мира на одной полке. Прошлое и… что? Будущее? Или просто ещё одна глава долгого, изматывающего романа?

Она не знала. Но щель в двери была открыта. И теперь всё зависело от того, что он принесёт, вернувшись. Своё освобождение или новые цепи.