Глава 42. Я

Мы подъехали к дому, и у меня снова перехватило дыхание. Этот старый особняк с облупившейся лепниной, с тяжёлыми дубовыми дверями, с окнами, которые помнили столько боли, — он давил на меня каждый раз, когда я оказывалась рядом. Сегодня давление было невыносимым.

В прихожей пахло чем-то привычным — пирогами, полиролью для мебели, теми духами Елены Владимировны, которые я помнила с прошлой жизни. Но сейчас этот запах смешивался с чем-то ещё. С чем-то неуловимым, почти неосязаемым. Свободой? Облегчением? Я не могла понять.

Она встретила нас в дверях — растрепанная, с лихорадочным блеском в глазах, в фартуке поверх выходного платья. На щеках — неестественный румянец, на губах — улыбка, которая должна была изображать скорбь, но выглядела как-то... иначе.

— Детки мои, проходите, проходите! — засуетилась она, буквально втаскивая нас в дом. — Я уже стол накрыла, надо же покормить вас, вы с дороги, устали наверное. Андрюша, Сашенька, раздевайтесь скорее.

В гостиной, за огромным столом, накрытым белоснежной скатертью, сидел Макс.

Он даже не повернул головы, когда мы вошли. Просто сидел, уставившись в одну точку на стене. Его лицо было серым, осунувшимся, под глазами залегли глубокие тени. Он казался высеченным из камня — неподвижным, безжизненным, чужим.

Я перевела взгляд на Елену Владимировну. Она порхала по комнате, как мотылёк — расставляла тарелки, поправляла салфетки, пододвигала стулья. Её движения были слишком быстрыми, слишком нервными. Улыбка не сходила с лица, но глаза... глаза смотрели куда-то вглубь, и в них плескалось что-то, чему я не могла подобрать названия.

— Мам, — Андрей подошёл к ней, осторожно взял за локоть. — Сядь, пожалуйста. Отдохни. Ты вся дрожишь.

— Что ты, что ты! — она отмахнулась, высвобождая руку. — У меня всё прекрасно, сынок! Мне наоборот легче, когда я занята. Дел столько впереди! Надо же всё организовать, всё продумать. Чтобы папе... чтобы папе понравилось.

Последние слова она произнесла с такой интонацией, что у меня мороз пробежал по коже. «Чтобы папе понравилось». Будто он мог оценить, будто это имело значение. Я смотрела на неё и не узнавала. Это была не та женщина, которую я помнила — вечно улыбающаяся кукла с потухшим взглядом. Нет, сейчас она светилась. Буквально излучала энергию.

И вдруг меня осенило.

Облегчение.

Она испытывала облегчение. Не горе, не скорбь, не нервный срыв. Чистое, ничем не замутнённое облегчение. Человек, который всю жизнь прожил в клетке, наконец-то увидел, что дверь открыта.

Эта мысль ударила меня под дых. Я смотрела, как она порхает по комнате, как улыбается, как двигается — легко, свободно, будто сбросила с плеч многопудовый груз. И мне стало не по себе. Физически не по себе. Холодок пробежал по спине, пальцы похолодели.

Этот дом. Эти стены. Эта женщина, которая только что потеряла мужа и теперь наконец-то может жить.

Мне захотелось сбежать. Выбежать на улицу, вдохнуть свежего воздуха, уйти подальше от этой тяжёлой, давящей атмосферы. Но я не могла. Я здесь ради Андрея. И ради Макса.

Я посмотрела на Макса. Он сидел всё так же неподвижно, и вдруг я заметила — по его щеке медленно, одна за другой, потекли слёзы. Он не всхлипывал, не вытирал их. Просто сидел и плакал, глядя в пустоту.

Моё сердце сжалось.

— Я столько не успел ему сказать! — вырвалось у него. Голос был хриплым, надломленным, почти детским в своей беспомощности. — Столько всего...

Я не думала. Просто подошла, села рядом и схватила его за руку. Мои пальцы сжались вокруг его ладони — холодной, безжизненной.

— Всё хорошо, Макс, — зашептала я. — Ты ни в чём не виноват. Тебе нечего ему говорить. Он и так всё знал. Знал, как ты к нему относился. Знал всё.

Макс повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах была такая бездна боли, что я едва выдержала этот взгляд. Его пальцы вцепились в мою руку мёртвой хваткой, будто я была единственным якорем в этом тонущем мире.

— А может, я хотел сказать ему совсем другое? — выдохнул он. — Может, я хотел... простить? Или попросить прощения? За то, что не смог стать тем сыном, которого он хотел? За то, что всегда был слабым?

— Тише, тише, — я гладила его руку, сжимала пальцы, пытаясь передать ему хоть немного своего тепла. — Сейчас уже не важно. Уже многое не важно, Макс. Всё, что было между вами, осталось там. Ты свободен. Понимаешь? Ты свободен.

Он смотрел на меня, и я видела, как постепенно уходит это безумное напряжение. Как разжимаются мышцы, как плечи опускаются, как дыхание становится ровнее. Мои слова, мои прикосновения действовали на него, как магия. Он успокаивался.

И в этот момент я поймала взгляд Андрея.

Он стоял в дверях кухни и смотрел на нас. На меня. На мою руку, сжимающую руку его брата. На то, как я шепчу ему слова утешения. На то, как он успокаивается от моего присутствия.

В глазах Андрея была грусть. Тихая, глубокая, вселенская грусть, которая не имела никакого отношения к смерти отца. Это была грусть человека, который понимает: он делит свою любимую с призраком. С живым, настоящим, страдающим призраком, который всегда будет частью её души.

Я отвела взгляд. Не потому что было стыдно — хотя стыдно тоже было. А потому что не знала, что могу прочесть в его глазах, если задержусь на них дольше.

— Мам, — Андрей отвернулся и подошёл к Елене Владимировне. Голос его звучал ровно, почти официально. — Надо обсудить организационные вопросы. Сколько времени нужно?

Она всплеснула руками:

— Ой, Андрюша, ну минимум три дня! Надо же достойно проводить отца!

— Три дня, — повторил Андрей, и я слышала в его голосе усталость. — Хорошо. Три дня — это максимум. Потом мы с Сашей уедем.

Я кивнула, подтверждая. Да, три дня. Мы выдержим три дня здесь. Мы сможем.

— А куда вы торопитесь? — Елена Владимировна всплеснула руками, но в её глазах мелькнуло что-то — может, понимание? — Ну да, работа, дела... Ладно, ладно. Три дня так три дня. За это время всё успеем.

Она суетилась вокруг стола, поправляя салфетки, переставляя тарелки. Андрей смотрел на неё, и я видела, как он пытается понять — что с ней происходит? Почему она не плачет? Почему не убивается?

— Нам пора, — сказал он наконец. — Саш, собирайся.

Но Елена Владимировна вдруг вскинула руку:

— Подожди, сынок! Саша пусть останется.

Мы замерли. Андрей нахмурился.

— Зачем?

— Мне нужно поговорить с ней. Наедине. — Она посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то... странное. Твёрдое. Решительное. — Есть кое-что важное, мальчики. То, что я должна сказать только Саше.

Макс поднял голову. Андрей переглянулся с братом — впервые за этот день их взгляды встретились. В них было общее недоумение, общая тревога.

— Мам, — начал Андрей, — может, не надо секретов? Мы всё-таки...

— Надо, сынок, — перебила она мягко, но непреклонно. — Идите. Погуляйте во дворе, подышите воздухом. Поговорите вдвоем в конце концов!

Они помедлили. Макс посмотрел на меня — в его взгляде читалось беспокойство. Во взгляде Андрея — что-то другое, более сложное. Но оба подчинились. Молча надели куртки и вышли, прикрыв за собой дверь.

Щёлкнул замок. Мы остались одни.

В комнате повисла тишина. Та самая, которая бывает перед бурей. Я смотрела на Елену Владимировну, и сердце колотилось где-то в горле.

Она стояла у окна, глядя вслед уходящим сыновьям. Потом медленно повернулась.

И улыбнулась.

Не той механической, вежливой улыбкой, которую я помнила. А другой. Настоящей. Освобождённой.

— Садись, дочка, — сказала она тихо. — Разговор будет долгим. И тяжёлым.

Я села. Руки дрожали.

— Ты, наверное, уже догадалась, — начала она, садясь напротив. — Что я не горюю.

Я молчала. Не могла выдавить ни слова.

— Я всю жизнь прожила с чудовищем, Саша. Всю жизнь улыбалась, когда хотелось кричать. Накрывала на стол, когда хотелось разбить посуду. Гладила его рубашки и думала — когда же это кончится? — Её голос дрогнул, но не от слёз. От чего-то другого. От ярости, накопившейся за десятилетия. — И вот кончилось.

Она перевела дух и посмотрела мне прямо в глаза.

— Я отравила его, Саша.

Воздух в комнате закончился. Я перестала дышать.

— Что? — выдохнула я одними губами.

— Моего мужа. — Она произнесла это буднично, почти спокойно, и от этого спокойствия мороз продрал по коже. — Я добавила то, что нужно, в его вечерний чай. Это была я.

Она улыбнулась — той самой, новой, свободной улыбкой, которую я заметила сегодня утром. Улыбкой человека, который наконец-то сбросил кандалы.

— Всю жизнь я ждала, Саша. Всю жизнь собирала эту решимость по крупицам. И вот — дождалась.

Я смотрела на неё и не узнавала. Передо мной сидела не та забитая, вечно улыбающаяся кукла, которую я помнила. Передо мной сидела женщина, которая только что призналась в убийстве.

— Но это ещё не всё, — сказала она, и в её глазах мелькнуло что-то тёмное, древнее. — Я знаю, что случилось с Ольгой.

Мир покачнулся. Я вцепилась в край стола, чтобы не упасть.

— Я знаю, что она мертва. И знаю, кто её убил.

— Кто? — мой голос был чужим, далёким, словно принадлежал кому-то другому.

Елена Владимировна посмотрела на дверь, за которой скрылись её сыновья. Потом перевела взгляд на меня.

И в её глазах я увидела ответ.

Такой страшный, что время остановилось..