Глава 7. Я

Кухня, некогда сердце нашего дома, сейчас казалась мне декорацией к странному, напряжённому спектаклю. Здесь пахло свежезаваренным чаем и фирменным пирогом с яблоком — мама, как всегда в стрессовых ситуациях, замесила тесто, но запах домашнего уюта не мог перебить запах лжи, витавший в воздухе.

Занавески в мелкий цветочек, выцветшие за годы, все так же колыхались от сквозняка. На столе красовалась знакомая скатерть с потёртой кромкой, а на полке у окна, как часовые прошлого, стояли те же самые фигурки котят из фарфора, подаренные ей в детстве. Всё было знакомо до боли, но теперь каждый предмет казался немым свидетелем тайн, которые он хранил.

Мама металась между плитой и столом, бессмысленно переставляя чашки, вытирая и без того чистые поверхности. Её движения были резкими, порывистыми. Она то и дело поправляла седую прядь, выбившуюся из пучка, и её пальцы заметно дрожали. Её глаза, обычно такие спокойные, теперь бегали, не желая встречаться с моим взглядом, словно ища спасения на знакомых обоях в горошек.

Папа сидел на своём обычном месте у окна, медленно размешивая ложкой сахар в стакане. Он сохранял ледяное, почти неестественное самообладание. Лишь лёгкое подрагивание мышцы на скуле выдавало внутреннее напряжение. Он пытался быть якорем, сгладить острые углы.

— Ну что, доча, рассказывай, как твои дела в столице? — начал он, и его голос прозвучал слишком громко в этой наэлектризованной тишине. — Как там Андрей? К свадьбе все готово ?

Но я не собиралась играть в светские беседы. Я положила ладони на прохладную пластиковую поверхность стола, ощущая его ребристую фактуру.

— Мама, папа. Я приехала не для пирога. Мне нужны ответы.

Мама застыла у плиты, её спина напряглась.

— Какие ответы, Сашенька? О чём ты? — её голос прозвучал тонко, почти пискляво.

— О моём прошлом. О том, что было здесь, до моего отъезда. — я сделала паузу, глотая ком в горле. — Была ли у меня… ну может быть …первая любовь?

Слово «любовь» повисло в воздухе, как хлопковая нить, готовая порваться. Мама ахнула, будто её укололи булавкой.

— Что ты, что ты! Какая первая любовь в том возрасте ? — она замахала руками, как будто отгоняя назойливую муху. — Детские увлечения, шалости! Ты же отличницей была, в секциях занималась…

— Мама, не надо, — тихо, но твёрдо перебила я её. Я видела, как бледнеет лицо матери, как её глаза наполняются необъяснимым ужасом. — Я не о шалостях или влюбленностях в кумиров. Я о другом. О Максиме.

Имя, словно разорвавшаяся граната, оглушило кухню. Мама побледнела до зелёного оттенка, схватившись за край стола для опоры. Отец перестал размешивать чай, его ложка замёрзла в воздухе.

— Откуда… откуда ты знаешь это имя? — прошептала мама, и её шепот был полон животного страха.

— Он приходит ко мне. Каждую ночь. В снах, — Саша не отводила взгляда. — И я почти ничего не помню. Только обрывки. Мысли, чувства… и пустоту. Почему я ничего не помню? Что вы от меня скрыли?

— Ничего мы не скрывали! — голос мамы сорвался на крик. Она заломила руки. — Не было никакого Максима! Тебе показалось! Это твоя фантазия, нервное напряжение перед свадьбой! Ты просто переутомилась, доченька!

— Таня, успокойся, — наконец вступил отец. Его голос был низким, успокаивающим, но в нём звучала стальная команда. Он положил ладонь на руку жены, но та дёрнулась, как от прикосновения раскалённого железа. — Саша, милая, твоя мама права. У тебя была насыщенная юность, много друзей. Возможно, этот… мальчик, был среди них. Но не более того. Зачем ворошить старое? У тебя сейчас прекрасный жених, светлое будущее.

Они говорили слаженно, как по заранее отрепетированному спектаклю. Их слова были гладкими, заботливыми, но за ними чувствовалась сплошная , непробиваемая стена. Они не просто что-то скрывали. Они боялись. И этот страх был даже сильнее их любви ко мне в данный момент.

Ощущение беспомощной ярости и леденящего разочарования подкатило к горлу.

Они не скажут. Не сейчас.

Может, никогда.

— Я всё поняла! — воскликнула я и отодвинула стул. Скрип ножек по линолеуму прозвучал оглушительно громко. — Простите, что побеспокоила.

— Сашенька, куда ты? — мама бросилась ко мне , хватая за рукав. Её пальцы цеплялись судорожно. — Уже вечер! Останься дома, отдохни!

— Я взрослый человек, мама. Мне нужно подышать воздухом, — я аккуратно, но решительно высвободила рукав. — Прогуляюсь. По городу. По своим местам.

— Нет, нельзя! — в голосе матери снова прозвучала та самая паническая нота. — Там… темнеет уже! Не ходи, пожалуйста!

Но я уже была в дверях, обернувшись я встретилась взглядом с отцом. В его глазах я прочла не запрет, а тяжёлую, усталую скорбь и… предупреждение. Безмолвное, но оттого ещё более весомое.

— Я скоро вернусь, — сказала я тихо и вышла, хлопнув входной дверью.

Вечерний воздух был прохладным и влажным, пахнул опавшей листвой, речной сыростью и дальним дымком. Первые фонари зажглись на пустынных улицах, отбрасывая длинные, искажённые тени. Я просто шла, не зная цели, а ноги сами несли меня по маршрутам, выжженным где-то глубоко внутри .

Вот аллея у парка, где мы с подружками катались на роликах, и где я впервые упала, разбив коленку в кровь. Теперь здесь треснутый асфальт и сломанная лавочка.

Вот кинотеатр «Родина», на афише которого когда-то красовались глупые мелодрамы. Теперь он был заколочен, и сквозь трещины в дверях заглядывала тьма.

А вот и та самая плотина. Деревянные доски скрипели под ногами уже не так громко, некоторые сгнили и провалились. Я подошла к краю, туда, где когда-то болтали ногами. Села на холодное, шершавое дерево. И ностальгия, острая и горькая, как полынь, нахлынула на меня волной.

Здесь я чувствовала себя свободной. Здесь смеялась до слёз. Здесь, может быть, впервые по-настоящему была счастливой. Я закрыла глаза, пытаясь поймать эхо тех чувств, ухватить тень того, кого не могла вспомнить. В памяти всплывали лишь ощущения: трепет в груди, тепло руки в своей руке, смех, заглушаемый гулом воды. И холодок металла на шее…

Я машинально, по старой, въевшейся в тело привычке, потянулась к груди. Кончики пальцев искали знакомый холодок, шершавый металл, выпуклости ажурного ключа. Жест был отработан до автоматизма, будто я проделывала его тысячи раз на протяжении многих лет. Но под подушечками пальцев встретилось лишь гладкое, почти невесомое тепло.

Тонкая, изящная золотая цепочка — подарок Андрея на годовщину. И маленький, холодный кубик с гравировкой моего имени. Современно, дорого, красиво. Правильный подарок для правильной невесты.

Но мои руки, будто живые существа с собственной памятью, не хотели мириться с этой красотой. Они продолжали искать. Искать ту старую тяжесть. Тот грубоватый, потускневший металл. Тот ключ, вросший в сердце, который не просто висел на шее, а будто врезался в неё, становясь частью анатомии. Ту цепочку, что не столько украшала, сколько держала, напоминая о чём-то очень важном. Руки искали не украшение. Они искали якорь. Или оковы. Разницу я уже не понимала.

Где-то в глубине души шевельнулось смутное, тревожное понимание: я пришла не просто погулять.Я пришла искать. Не ответы у родителей — они спрятаны слишком хорошо. Я пришла искать следы.

Следы Максима.

Следы самой себя, той девчонки, которую так старательно стёрли из моей же собственной жизни. И тихий, спящий город, казалось, хранил эти следы в каждой трещине асфальта, в каждом скрипе старой доски, в каждом отблеске уличного фонаря на чёрной воде.