Эпилог

Доронин.

Солнечный свет, пробивающийся через посадку деревьев, падает в окно. Открываю глаза. Марина еще спит, целую ее в плечо и выхожу покурить, забирая телефон. Кажется, за последние годы я настолько привык к ее близости и поддержке, что ее долгое отсутствие лишает меня почвы под ногами. Мы здесь уже пару недель — в этом лесу. Сегодня день контрольного звонка. Если все пройдет хорошо, то уже вечером можно будет вылетать в Москву. Пока еще разными самолетами.

Слышу за спиной тихие шаги, а после теплые ладони ложатся на мои плечи. Марина наклоняется, касается губами щеки.

— Побрейся.

— Завтра, — выдыхаю дым.

— Ты говоришь так все время, что я здесь. Бросай курить, пошли завтракать.

Марина тянет меня в дом, улыбается, что-то рассказывает. Жестикулирует. Киваю ей, сидя на стуле, залипая на ее улыбке, глазах, смехе.

В кармане шумит мобильный, отвечаю на звонок, а Маринка замирает с деревянной лопаточкой в руке, немного нервно смотря мне в глаза. Тянусь к ее ладони, касаясь губами тыльной стороны, будто подтверждая, что бояться нечего.

Глеб сообщает, что Войтов мертв. Остановка сердца во сне. Хорошая версия. Пришлось изощриться, отпустить злость почти на пять месяцев, прежде чем достать эту тварь. Внедрить к нему в охрану своего человека, подобрать такого, который сможет быстро втереться в доверие. Полностью отойти от дел в последний месяц, когда обстановка накалилась до предела. Не хотелось получить пулю в лоб, поэтому лучше всего было перестраховаться, посидев в лесной глуши. Войтов — параноик, который всегда боялся сдохнуть неестественной смертью, поэтому тотально контролировал все свое окружение. К нему было сложно подобраться.

Теперь пора встречаться с Мироновым. Посадив Марину на рейс, отправляю с ней пару охранников, все же пока еще стоит перестраховаться.

Утром следующего дня я посещаю милую панихиду по так внезапно усопшему Войтову. Вокруг только и разговоры о том, кто оперативнее урвет себе кусок от его капиталов. Миронов тоже здесь, он еле заметно кивает, обнаруживая меня в конце зала с этим представлением.

После похорон мы выжидаем еще пару недель, прежде чем встретиться для соблюдения всех наших договоренностей. Встреча назначается за городом, подальше от людей, в промзоне.

Плотное кольцо охраны и машин по периметру, несмотря на то, что это мирные переговоры.

Вылезаю из салона, пересекая расстояние до обусловленного места. Миронов пожимает мне руку, протягивая бумаги. Быстро пролистываю, одобрительно кивая.

— И все же… я не уверен, что это честно.

— Не понял? — отдаю папку Глебу.

— Твой завод — это золотая жила, а, по моим данным, он у тебя не один.

— Мы обговаривали все на берегу.

— Конечно, но, может быть, стоит переиграть? Я слишком многим рисковал ради этого дела.

— И очень многое получил.

— Ты выиграл больше.

— Я забрал то, что изначально было моим.

— Я понимаю, но…

Вздрагиваю, спину обжигает, словно к коже прикоснулось клеймо. Миронов, стоящий напротив, застывает с широко распахнутыми глазами и открытым ртом. Всего доля секунды, и по его белоснежной рубашке расползается алое пятно крови. Все происходит мгновенно. Тело падает на землю. Оборачиваюсь, замечая еще несколько выстрелов, Мироновская охрана валится один за другим, начинается какофония из свиста пуль. Головокружение нарастает, трогаю свою грудь, растирая между пальцами липкую кровянистую субстанцию, только сейчас понимая, что тоже задело.

Глеб оперативно оттаскивает меня к машине, выстрелы становятся реже, тише, чувствую, как тяжелеют веки. Слышу голоса. Они размытые, пытаюсь находиться в сознании, но делать это все труднее. Начбезопасности пропадает из вида. Открываю дверь машины, понимая, что все очень плохо. Лукьянов, его фигура нависает надо мной — галлюцинации от ранения.

— Доронин, ты что, решил вот так сдохнуть?

— Марат?

— Я, — лыбится, — ты только не отъезжай тут. В больничку тебя надо, Саня.

— Какого хрена ты жив? Что это за цирк?

— Жив-жив. Цирк? Ты помог мне, я тебе.

— Не понял.

— Ты предупредил меня про Войтова, и я успел свалить раньше, чем эта тварь подорвала мою тачку. Только сознание не теряй. Говори со мной!

— Где охрана? Что происходит? — пытаюсь встать, но сил, чтобы это сделать, нет.

— Мы старались оставить твоих ребят в живых. Стреляли снотворным.

— А Миронов?

— Этот-то, — оборачивается, — думаю, его уже не спасти.

— Какого хрена? — подаюсь вперед, зажимаю рукой кровящую рану.

— Он бы тебя грохнул, у них в тачке гранатомет. Как ты думаешь, он его постоянно с собой возит? Доронин, я всегда говорил, что у тебя, когда ты рядом с Баженовой, мозги не работают же. Совсем.

— Идиот.

— Да, но теперь очень состоятельный идиот. Миронов хотел все, а меня устроят обещанные семьдесят процентов.

— Шестьдесят пять.

— Семьдесят. Но без твоих акций.

— То есть ты планировал это изначально?

— Нет, к сожалению, это стечение обстоятельств. Ты прости за это, — кивает на рану, — не рассчитали маленько.

— Интересно… — выдавливаю из себя с трудом, проваливаясь в темноту.

Это последнее, что я помню. Глаза открываю уже в больничной палате. Адски хочется пить, тянусь к тумбочке, на которой стоит бутылка минералки, морщась от неприятной, ноющей боли где-то в районе плеча и груди.

В коридоре шумно, я слышу крики и возмущения. Дверь в палату открывается с грохотом, Марина залетает сюда, как самая настоящая фурия, Борисов пресмыкается следом.

— Идиот! — запускает в меня своей сумкой. — Ненормальный!

— Марина, ему нельзя волноваться…

— Ты сам сказал, что все хорошо, Николай Валерьевич, что жить будет! — Баженова хватается за лежащее на полке полотенце, которое тоже летит в мою сторону. — Я сама чуть на тот свет не съездила, когда узнала! Ты чем вообще думаешь? Где твоя голова?

— Марин…

— Марин? Серьезно? Ты больной, понял! Больной на всю голову. Я подаю на развод. Я не буду жить с человеком, у которого напрочь отсутствует инстинкт самосохранения! — она кричит, громко, иногда срываясь на истеричный смех и слезы.

Борисов уже давно исчез из палаты, а Марина продолжает буйствовать. У нее явная истерика.

— Ты хотел, чтобы я подумала? Так вот, я подумала, я ухожу. Ухожу жить к Богдану! Навсегда! Все.

Она выбегает из палаты, но возвращается через пару секунд, забирает у меня из рук свою сумку.

— И да, — уже ровным голосом, — там Данил вернулся.

— Как?

— Заработал денег и вернулся! — перекидывает ремешок через плечо. — Помирись с сыном, ему нужна твоя поддержка! Все, я ушла.

— Марин, ну Марин, — получается с глупой улыбкой, не знаю почему, но весь этот скандал не вызывает у меня ничего кроме смеха.

— Смешно тебе? Смешно? Вот и лежи тут один. Понял! Один, — понижает голос, ее лицо смягчается. — Как ты? Доронин, ты так меня напугал.

— Мариш…

— Все, все, мне нужно проветрить голову, или я закончу начатое и прибью тебя прямо здесь.

Она со всей дури хлопает дверью, и в палате мгновенно становится тихо. На койке под белым потолком и лампами я валяюсь еще пару дней. За это время мы с Маратом подписываем все бумаги. Смерть Миронова накладывается на кончину Войтова, и Лукьян умело обставляет это дело, мастерски выводя нас из игры. Даже не представляю, сколько смертей он так обыграл за свою жизнь… Конечно, приходится заплатить, много кому заплатить, но это было ожидаемо.

С Мариной все обстоит сложнее, она не отвечает на звонки, но пишет сообщения, интересуясь, точно ли со мной все хорошо. После выписки решаюсь на встречу с Эльвирой, той самой девушкой сына, точнее, уже женой, которая ждет ребенка. От понимания происходящего становится не по себе. У моего сына будет ребенок, это не укладывается в голове, как и то, что я стану… дедом.

Разговор, конечно, не заканчивается успехом, Данил утаскивает ее сразу, как только появляется на пороге моего домашнего кабинета, всем внешним видом показывая, что мириться со мной он не намерен. Это, конечно, не то, что я хотел услышать, но на многое и не рассчитывал, слишком мы с ним чужие.

Мариша живет в доме Богдана, устраивает бойкот, выкраивая мне время на то, чтобы стабилизировать все бизнес-процессы и попытаться еще раз поговорить с Даниилом. Хочу встретиться с ним на нейтральной территории, поэтому, когда Глеб сообщает, что сынок в ресторане неподалеку, я просто не могу упустить этот шанс. Еду туда.

Данил сидит за столом, сажусь напротив.

— День добрый, как ваше здравие?

— Чего тебе надо?

— Мне тут сообщили, что мой сын женился, а отец до сих пор не в курсе.

— И я совсем не рад, что теперь ты в курсе.

— Строг, но справедлив?

— Зачем ты приперся?

— Осторожнее на поворотах, — говорю вкрадчиво и, наверное, больше на автомате. Привык реагировать на колкости именно так. — Я по делу.

— Какому?

Подзываю официанта, который приносит планшет, это было обговорено еще на входе. Пока Данил смотрит задержание своего дружка, того, кто активно топил его в ситуации с аварией, решаю немного пояснить то, что рассказал мне Марат. О том, что он нашел Дягилева, придумал всю эту схему с сообщением, которое тот отправил девчонке, чтобы подорвать ей психику и устроить шумиху. Что из-за этого скандала я сослал его в Штаты, лишил денег в качестве наказания, конечно умалчивая о реальных причинах этой необходимости, — знать ему это необязательно.

После объяснений Данил откладывает планшет. Прищуривается, чувствуя себя явно гораздо увереннее.

— Ждешь благодарности? — ухмыляется, смотрит в глаза.

— Нет. У меня к тебе деловое предложение. Сделка.

— Ты адресом не ошибся?

— Время покажет.

— Чего ты хочешь?

— А вот это уже конструктивный диалог, я возвращаю тебе все, а ты…

— Схожу и продам душу дьяволу?

— Далеко идти не придется, твоя душонка мне не нужна. Поговори с Мариной, у вас с ней хорошие взаимоотношения, пусть она вернется домой.

— Понятно, — закатывает глаза, — она до сих пор не хочет тебя видеть?! Я не буд…

— Подумай хорошо, — упираюсь ладонями в стол, — все, что есть у меня, твое по праву. Когда меня не станет, все это будет твоим в любом случае. Хоть раз в жизни сделай так, как я прошу.

Данил поджимает губы, думает. Но я не жду ответа. Я знаю, что он согласится, да и Марину приплел для красного словца, помириться с женой я могу и сам. Но для него это может быть значимо, поиграть моей судьбой, уверен, он всегда этого хотел. Пусть думает, что сейчас я от него зависим, так ему будет легче принять мое предложение, смириться и, возможно, в дальнейшем наладить отношения, которые я упускал долгие-долгие годы.

Из ресторана еду в дом Шелеста, кроме охраны и Марины там ни души. Взбегаю вверх по лестнице, распахивая дверь в спальню.

— Я соскучился, — закрываю нас на ключ, снимая пиджак.

— Доронин, ты офигел? — она часто моргает, не сделав и шага в мою сторону.

Пересекаю расстояние, рывком притягивая ее к себе.

— Да. Ты же знаешь, — зарываюсь пальцами в длинные каштановые волосы, — уже давно. Как ты могла? — с усмешкой. — Ты бросила меня раненого, умирать.

— А ты живее всех живых, — качает головой.

— Не злись. Давай уедем.

Давно об этом думал. Устал. От всего, ото всех. Хочу пожить для нас, в удовольствие, без спешки, дел. Просто побыть вдвоем. Рядом.

— Что? — Марина удивляется, до конца не веря в мои слова.

— Давай возьмем и уедем отсюда. Куда захочешь, надолго, можно навсегда. Выбирай страну, город.

— Ты серьезно? А как же бизнес?

— Я сброшу все дела на Даньку, ты же хотела, чтобы я ему доверял, я доверяю. У меня куча замов ему помогут. На крайний случай все можно контролировать удаленно.

— На Данила? — приподымает бровь, а в глазах что-то безумное. Коктейль неверия, но в то же время одобрения.

— Ну, он же мой сын, и не может не справиться? Ему сейчас нужно быть ответственным, жена же, ребенок, — прищуриваюсь.

— Ладно. Хорошо, — касается носом моей щеки, — мы улетим. Вдвоем.

— Вдвоем.

— С тобой все нормально? — прикасается ладонью к груди, туда, где под рубашкой наложена повязка.

— Да.

— Я так переживала, Саша. Очень переживала. Ты просто себе не представляешь как. Ты обезопасил всех кроме себя, Доронин. Понимаешь? Всех кроме себя. Так нельзя. Если бы ты… как мне жить? Ты всегда был рядом. Я не могу тебя потерять, понимаешь, не могу. Я без тебя не умею. Просто не знаю, как это — без тебя, Саша. Я же тебя люблю. Очень люблю.

— Я знаю. Прости меня, — опускаюсь в кресло и тяну Маришу за собой, обхватываю ладонями ее лицо, целую в соленые от слез губы, — мне кажется, что за свою жизнь я столько раз просил у тебя прощения, — качаю головой, — я люблю тебя. Увидел и сразу влюбился. Еще мальчишкой. Навсегда. Все эти годы я часто думал, переосмысливал. Знаешь, размышлял и говорил себе: остановись. Просто остановись. Не получалось. Все, что происходит, это часть меня, от этого невозможно отказаться. Многие ужасные вещи начинают казаться обыденностью. Ты всегда была вправе винить меня. Это я затянул тебя в болото. Не хотел, но …

— Официально заявляешь, что испортил мне жизнь?

— Нет, — улыбаюсь, — это только по непроверенной информации.

— Ничего уже не вернуть, да и разве это кому-то нужно? Куда важнее принять, научиться с этим жить, сделать выводы. Боже, — Марина касается своего лба ладонью, — сколько выводов я сделала за эти годы, сколько потеряла, приобрела. Знаешь, я просто не представляю, что бы я делала без Богдана. Ему ровно столько же лет, сколько было бы нашему ребенку. Так ужасно понимать это…

— В той ситуации, в которой мы находились…

— Ты его видел? Ты никогда об этом не говорил, да и я никогда не спрашивала. Боялась. Всегда очень боялась этой темы. Даже пол никогда толком не знала, мы же не узнавали тогда, хотели сюрприз. А потом я думала, что так будет легче. Скажи мне сейчас, я хочу знать, хочу знать все. Тебе тоже было больно, а я…

— Такое невозможно забыть, — касаюсь пальцами Марининой шеи, — и мне тоже было больно, не так, как тебе. Я толстокожий. Было холодно, так холодно и страшно, маленькое… — обрываю себя. — Это была девочка, — это единственное, что Марина должна знать. Остальное — лишь мои болезненные воспоминания.

— Девочка, — на выдохе, растирая слезы. — Почему мы не смогли пройти через это достойно? Почему все развалилось? Я так злюсь. Ведь можно было иначе, можно же…

— Родная, прошлое должно оставаться в прошлом, — крепко сжимаю ее ладонь, — его нельзя изменить, только сделать выводы.

Солнце за окном почти село. Марина вытерла выступившие слезы, улыбнулась, кивнула. Это тяжело — забыть то, что невозможно начать с чистого листа просто потому, что это неправильно. Начиная с чистого листа, мы открыто даем понять миру, что вновь готовы совершать ошибки и совсем не хотим помнить о прошлой боли, сделанных выводах.

Прошлое должно оставаться прошлым, но не стоит стирать его из памяти ластиком, словно запись в тетради, которую сделали простым карандашом.

Да, мы совершили множество ошибок, страшных, неисправимых. Мы слишком долго были сами по себе, боялись последствий и той агонии, в которую погружались вновь и вновь, стоило нам столкнуться взглядами. Мы были не правы, юны, делали глупости, нам было чуть за двадцать, а впереди было еще столько нового, неизведанного. Нас поглощала трагедия и раз за разом выплевывала на обочину жизни, давая понять, как мы нужны друг другу.

Я так долго ждал, когда Марина станет моей, абсолютно не понимая, что она всегда была таковой. Не важно, что с нами происходило, но она оставалась единственной. Той, ради кого можно свернуть горы. Той, в кого ты влюбляешься раз и на всю жизнь.

Конец