Глава 4

Доронин.

Вся эта дрянь вылезла не сразу. Сначала пуля в плечо и долгие поиски нити, которая подтвердит, кто к этому причастен. Конечно, сомнений, что это Войтов, нет, но и доказательств тоже. Дальше несчастный случай на предприятии, вал прокурорских проверок, которые нельзя отсрочить, как и нельзя договориться даже с моими связями. Равный противник — это всегда война на выживание. Лукьянов ему и в подметки не годится, впрочем, Маратик никогда сильно-то и не старался.

После очередного рейда силовиков приходится ехать к Миронову. В свое время я помог ему с кучей законопроектов, которые мы писали под себя, оставляя его перед собой в большом долгу. Налеты госслужащих на время затихают.

Сын притаскивает домой девчонку, которая по совместительству проходит пострадавшей по делу об аварии, в которой он принял активное участие. Любовь у него. Глеб еще пару месяцев назад доложил, что сынок рылся в этом деле. Он прекрасно знает, с кем встречается. А мне вся эта любовь может выйти боком, что, собственно, и происходит, потому что теперь я сижу в своем кабинете и смотрю сюжет криминальной хроники. Имен пока не называют, но вскоре всплывет и это.

Войтов открытым текстом говорит о том, что сделает все, чтобы Данька сел и уже там свел счеты с жизнью. Думает, что поймал. В реалиях происходящего это действительно так. Ситуация с легкостью ударит по репутации, сорвется несколько госконтрактов, начнутся суды и вся эта тягомотина с полосканием моего имени. Конечно, посадить Даньку я не дам, но и отбиваться от потока льющегося дерьма в условиях, когда кто-то постоянно пытается подбить тебя на падение, не самая приятная штука.

Сейчас же можно услышать лишь громкие заголовки в стиле: «Сын олигарха сбил троих человек и скрылся с места преступления». Если все вскроется, то бизнес понесет большой урон, и Войтов это знает, поэтому медленно раскачивает лодку.

Прежде, чем во все это дерьмо впутывается Маратик, проходит неделя. Именно он спускает крючок и сливает мою фамилию в прессу. Свидетели дают показания, Данькин дружок Дягилев, который был в ту ночь за рулем, очень активно дает показания против нашей фамилии. Журналюги вцепляются в эту новость, как в свежайший кусок мяса, один плюс, что все улики по этому делу давно уничтожены, правда, если девчонка даст показания, а мой придурочный сын на фоне своих возвышенных чувств возьмет вину на себя, это будет провал, приходится ставить это на личный контроль. В свое время я заплатил целое состояние, чтобы полностью переписать свою биографию, я кристально чист, и на меня лично ничего нет. Одно упущение во всем этом — мой гениальный сын. Но даже здесь есть плюс, Марат своей жаждой подгадить лишил Войтова эффекта неожиданности. Ему больше нечем манипулировать, а у Лукьяна появился еще один враг.

Информация, как снежный ком, очень быстро обрастает слухами, из сыночка наспех делают жертву меркантильной девицы. Всплывают склеенные моими людьми подробности о том, что пострадавшие были пьяны, что авария была спровоцирована. Стоит вложить немного средств и использовать нужные связи, как все это медленно выворачивается наизнанку. Бестолковый сынок олигарха становится никому не интересен, а вот девчонку… Факты искажаются, и вся шумиха полностью ложится на плечи тех, кто хотел добиться «правды».

Положение все равно остается шатким, поэтому приходится быть все время начеку.

После обеда звоню Лукьянову, назначая ему встречу за городом. Мне интересны мотивы, столько лет, а он все никак не может успокоиться. По-крупному не срет, поэтому я просто помню о том, что он есть. Здесь же он, сам того не зная, оказал мне услугу. Я и сам хотел слить все в прессу, опередив Войтова, но Маратик был проворней, даже Дягилева нашел.

Пять машин, припаркованных по периметру. Охрана, два снайпера. Я подготовился. Думаю, Маратик тоже. Лукьянов выходит первым, делает несколько шагов навстречу, поднимая руки, показывая, что у него нет оружия. Зеркалю его поведение. Руки мы не пожимаем.

— Чего тебе, Доронин? Мне жаль, что так получилось с твоим сыном. Но ты сам его так воспитал.

— Я здесь не поэтому. Вот ответь мне, что ты все гадишь, гадишь? Не надоело?

Лукьянов подбирается, озирается по сторонам, всматриваясь в каменные лица охраны.

— Ты, — его палец резким движением упирается в мою грудь, проминая ткань пиджака, смотрю на его руку, отстраняюсь, — пришел к Аккорду никем! Ты был никто, мясо, он хотел пустить тебя в расход, а потом отдал «Сапфир». Обещал мне, а отдал тебе. Я работал на него два года, а ты приполз к нему на коленях. Он считал тебя себе ровней, доверял. Тебе, тому, кто всегда строил из себя самого честного, правильного, делал все свои грязные делишки моими руками. Ты занял мое место. Мое. Когда Ломов сдох, ты подгреб все под себя с моей помощью. Без меня ты был бы трупом. Я имел и имею полное право ровно на половину всего, что у тебя есть. Если бы не я, что бы ты получил, не пачкая руки, как и хотел сначала? Ничего. Я просто хочу забрать свое. Это я убирал всех, кто был тебе неугоден. Ты даже сестру свою не пожалел. Я ее любил, любил, а ты отдал ее Грузину, как какой-то скот. Продал за бабки.

— Не надо приплетать сюда Люду, — достаю сигареты. — Я обезопасил ее от тебя. Ты всегда дурно на нее влиял, Марат. Ее чуть не пристрелил Аккорд, потому что она путалась с тобой, она чуть не отъехала, когда вскрыла себе вены из-за твоих шлюх, она подставила меня, чуть не посадила, помогая тебе. Ты сам делал то, о чем тебя просили. Сам зачищал. Тебе это нравилось, приносило удовольствие. Ты всегда любил вкус и запах крови. А теперь перешел дорогу еще и Войтову.

Лукьянов прищуривается.

— Ты не знал? Он меня шантажировал тем, что сольет дело с аварией и всеми именами, это было его маленькой лазейкой. Эффектом неожиданности, — пожимаю плечами. — Жди ответку, Марат, я уверен, это случится раньше, чем мы с тобой можем ожидать. Лучше уезжай как можно дальше. И еще, — стряхиваю пепел, — я всегда был с тобой честен, я тебе верил, но ты решил играть по своим правилам. Хотя я и предупреждал… Как ты думаешь, сколько раз за это время я мог тебя убить?

— Много, как и я тебя, Доронин.

— Но ты даже не пытался, — улыбаюсь.

— Ты тоже.

— Думай головой, Марат, головой, я всегда тебе об этом говорил. Удачи. Думаю, теперь она тебе точно понадобится. На кону стоит очень многое.

Разворачиваюсь к нему спиной и широким шагом иду к машине, плотное кольцо охраны по периметру становится еще уже.

Дома оказываюсь ближе к ночи. Тихо. Прихватив с бара бутылку, сажусь в кресло. Кабинет освещает тусклый свет торшера. Маринка, наверное, уже спит. Сворачиваю крышку и делаю первый глоток прямо из горла. Валяющийся на столе мобильный подает голос, отвечаю.

— Александр Николаевич, телевизор включите.

Киваю и, сбросив Глебовский вызов, тянусь за пультом. Надавливаю кнопку. На экране кадры горящей машины. Взрыв. Брабус Марата взлетел в воздух на выезде из города, направляясь в сторону аэропорта. Никто не выжил. Вот и все. Войтов сделал все быстро, как я и предполагал.

Марат сам себя подставил. Его маниакальное желание испортить мне жизнь, отомстить за то, что ушло далеко в прошлое, привело его в могилу. Он все время жил в иллюзиях, считал, что достоин большего, ненавидел. И я его понимаю, это сложно — быть на вторых ролях, но, когда твой мозг заточен лишь под команду фас, другого исхода, к сожалению, не будет.

По телевизору повторяют сюжет со взрывом. Пристально смотрю на полыхающий автомобиль и прикрываю веки, моментально попадая в прошлое. Перед глазами Люда, она начинает уходить, и я на автомате хватаю ее за рукав кожаного плаща. Ее «охрана» в момент реагирует на мой всплеск агрессии, завязывается потасовка. Один из них вытаскивает нож, я чувствую, как холодное лезвие рассекает кожу на руке, и успеваю выбить бабочку, прежде чем она войдет в мое горло. По телу проходит озноб, я помню этот страх как сейчас. Хмурю лоб, потому что, словно наяву, слышу крики и скрип тормозов. Ныряю вниз, подбираю нож и за секунду до того, как меня начинают оттаскивать, вонзаю его в живот одного из этих мужиков. Это происходит случайно, меня толкают в его сторону и резко тянут назад, но уже поздно. Гул толпы, выбежавшей на крики, выстрел, захват, вынуждающий сесть в машину, на секунду прикрываю глаза, а когда распахиваю, улавливаю боковым зрением черную балаклаву, натянутую на голову Марата.

— Мне кажется, я кого-то прирезал, — разжимаю пальцы, и нож падает на коврик.

Лукьянов матерится, но ничего не отвечает. Мы едем куда-то очень долго, время переваливает за час ночи, но машина продолжает ехать.

Это тот самый день, когда все изменилось. Я вляпался. Возможно, будь я менее импульсивным, все было бы иначе, но теперь это не исправить. Вновь тону в воспоминаниях, смотрю на психующего Марата. Он курит, нервно отбивая какой-то ритм пальцами по рулю.

— Где мы? — откидываюсь на спинку.

— Нужно сжечь тачку, нож, шмотки. Людка выкрутится, — он не слушает. Сейчас он хочет помочь мне вырулить из этого дерьма, а через десять лет захочет утопить в нем собственноручно.

— Ты был прав, ей…

— Она спит с Аккордом. Поэтому она выкрутится и поэтому она неприкосновенна. Она уже давно не та, кем ты ее себе рисуешь.

Сжимаю переносицу, отворачиваясь к окну. Я еще не понимаю масштабов, не понимаю, насколько попал, не представляю, чем это для меня обернется.

— Но она по-прежнему расходный материал, как и все мы. Только твоя сестра этого не понимает!

Марат вновь вытаскивает сигареты, прикуривает, открыв форточку, и заворачивает в лес.

— Здесь все сделаем. Сука, если Аккорд узнает, мы с тобой оба трупы.

— Они меня видели, все.

— Я постараюсь что-то придумать. Не знаю… выход должен быть.

Эти слова, сказанные Маратом в ту ночь, отпечатались в моей памяти на всю жизнь.

Тогда я знал, что выхода не было, я его не видел. Все закрутилось слишком быстро, настолько, что ничего уже не могло что-либо изменить. Я подставил Марата, Люду… заварил всю эту кашу и не мог ее разгрести. Только я.

В ту ночь мы возвращались в город поодиночке. Меня уже ждали, я думал, что сдохну, возможно в муках, и мне было страшно. Страх — это нормально, если ты не чувствуешь страха, ты перестаешь быть человеком. Пусть земля ему будет пухом!

Открываю глаза, сталкиваясь взглядом с Глебом.

— Чего еще?

— Пашу нашли мертвым, пятнадцать минут назад у его дома. Он сегодня охрану отпустил.

— Твою мать! Помоги родственникам.

— Мы что-нибудь предпримем.

— Нет. Пока нет. У меня есть план.

***

Ситуация в прессе становится тише, но суд возбуждает новое дело. Глеб усиливает охрану по максимуму, но этого может быть мало. Сыночка пора выпроваживать отсюда подальше. Совсем скоро Войтов решится вновь меня убрать, он обозначил свои намерения Пашиной смертью. И если у него это получится, то мой сынок должен быть как можно дальше, чтобы оставаться целым и невредимым, потому что эта бестолочь — прямой наследник всего, что я заработал за долгие годы.

Еще одна проблема — Марина. Она может стать моим самым слабым местом, поэтому нам лучше не видеться в ближайшее время. Совсем. Конечно, у меня есть план, план, на который нужно время, которого, к сожалению, не так много.

Взбегаю на этаж, захожу в спальню. Марина сидит посреди комнаты над пустым раскрытым чемоданом. Замираю на пороге. Честно говоря, зашел очень удачно.

— Ты куда?

Она вздрагивает, оборачивается.

— Я думала, это ложь, все то, что говорили по телевизору… а теперь оказалось, что это правда.

— Я должен был сказать тебе раньше.

— Вчера я ездила к Дане на квартиру. Мы разговаривали, Саш, ты снова замял дело, но даже не помог людям. У них травмы, и это на всю жизнь. Ты в очередной раз сыграл в Бога и забыл о последствиях. Почему так бесчеловечно?

— Я не вникал в то, что произошло. Все были живы. Состояние не классифицировалось как тяжелое. Глеб все подчистил. Я туда не вмешивался.

— Я думала всю ночь, что делать. Что мне делать, Саша? Как поступить в этой ситуации? Ты мне обещал, что все закончилось. Что ты меняешься, а теперь выходит, что все вранье?

— Марин, я… я не знаю. Ты можешь уйти. И, если честно, сейчас так будет даже лучше.

— Как?

— Если ты уйдешь. Езжай к Богдану, там безопасней. Дело приняло не самый радужный оборот, и могут быть последствия.

Вся эта ситуация с Данькой была лишь предлогом вылезти из окопа, открыть настоящую войну… И я, и Войтов это знали, готовились. Маратика задело рикошетом. Это бы все равно произошло, не сейчас, так пару месяцев спустя. Первым звонком было мое ранение — неудавшееся покушение. Ответкой стал ночной пожар на Войтовской фабрике — потушить не успели. Четыре цеха дотла, без жертв. А потом эта информация о «подвигах» моего сынишки, и все как снежный ком.

— Что значит последствия? Тебя могут убить?

— Вполне.

Мариша пошатнулась, передернула плечами, надавливая пальцами на виски.

— Марин, ты должна уйти. У тебя будет время подумать о том, что нас с тобой ждет в будущем. Решить. Но уйти нужно, причем очень показательно.

— В смысле?

— Звони Богдану, говори, чтобы он тебя забрал. Для убедительности скажи, что жить со мной не хочешь, — улыбаюсь, — внизу, там ошивается сынок мой, при нем тоже повысь голос. Все должно быть по-настоящему, Мариночка. Нужно придать твоему уходу огласку. Вечером позвоню знакомой журналистке, она с этим поможет.

Маринка хлопает глазами, смотря на меня как на идиота.

— Ты хотела честности? Я честен, мне нужно, чтобы окружающие думали, что я остался один. Что все от меня отвернулись. Поняла?

— Да… но…

— Все «но» потом. Звони Богдану.

Марина настороженно сжала в руках телефон, набрала Шелеста, делая так, как я сказал.

— Молодец. Будь осторожна. Лишний раз не выходи из дома. Попроси, чтобы Богдан приставил к тебе охрану, сошлись на то, что опасаешься меня и того, что я могу насильно забрать тебя обратно.

— Саш, что происходит?

— Основной конкурент хочет подмять под себя мой бизнес. И действовать будет жестко.

— То ранение…

— С него все и началось.

— Саш, — Маринка поднимается, подходит ближе, касается моей руки, переплетая наши пальцы, — боже, я… Саша, если с тобой что-то случится…

— Со мной ничего не случится, а если так произойдет, то ты не будешь никуда лезть и поддержишь Данила.

— Доронин, и ты сейчас вот так просто говоришь мне, что завтра или через неделю тебя может не стать?!

— Может. Но ты будешь жить дальше. Никуда не будешь лезть, поняла меня? Богдан знает номер счета, там деньги. Того, что там есть, хватит на три жизни, если не очень шиковать. В случае чего…

— Молчи, — ее пальцы зажимают мой рот, — слышишь! Замолчи! Как это возможно? На дворе какой год? Саша, почему?

— Все будет хорошо, — целую ее в дрожащие губы, — все будет хорошо. Там, наверное, уже Богдан приехал. Не плачь. Я спущусь первым, ты чуть позже. Показательно, Марина, поняла меня?

— Да.

— Все. Успокойся. Я тебя люблю.

Маринку трясет, она сильнее вжимается в мою грудь, хватается за пиджак, завывая в плечо.

— Все. Все-е-е, — глажу ее по голове, целую в соленые губы, — все будет хорошо.

Спускаюсь вниз, оставляя Марину одну. Ей нужно успокоиться. Все стало слишком серьезно, и отпустить ее молча я не могу. Она должна знать, что я ее люблю, она не должна винить себя в предательстве или уходе, если меня вдруг не станет. Она должна быть в курсе, что такой исход возможен, что я попросил ее уйти сам, что она меня этим не предавала. А зная ее, она никогда не сможет простить себе предательства.

Данил сидит в гостиной, в кресле. Подхожу сзади, и он резко подрывается на ноги.

— Сидеть! — кладу руку на его плечо, рывком возвращая обратно.

— Ее там на куски рвут, а я должен сидеть?

— Если ты появишься в поле зрения журналюг рядом с ней, вас сожрут. И ей достанется больше, чем тебе. Поэтому прижми *опу к стулу и не дергайся.

Обогнув кресло, замираю у окна. Сыночек смотрит мне в спину. Он сам втянул свою девчонку во все это болото, хотя бы тем, что изначально не сознался ей в том, что был виновником аварии, в которой она пострадала. Оборачиваюсь, Даня прожигает мою спину глазами.

— Что ты на меня так смотришь? Ты сам виноват во всем, что произошло. Надо думать башкой, я тебе об этом постоянно говорю. Какого черта ты связался с этой девчонкой? Не знал, с кем спишь?

— Не смей ее…

— Тише, тише, Робин Гуд, сядь, я сказал.

Мне не нужно до него даже дотрагиваться, хватает взгляда, чтобы усадить его на место.

— Молодец. И чтобы я тебя, кроме как в этом доме, нигде больше не видел, пока все не уляжется, раз ты не хочешь покидать Москву.

Умалчиваю о его скором отъезде в Штаты, чтобы этот клоп не сбежал из дома.

— Почему ты им не помог?

— Что?

Сын решил давить на жалость и мою человечность. Которой уже давно нет.

— Ты замял дело и никому не помог, у них травмы…

— Ты действительно такой дурак или прикидываешься? Моей задачей было отмазать тебя, а не спасать всех вокруг. К тому же я не вникал в то, что там произошло. Мне лишь отчитались, что все улажено.

— И ты никогда не задумывался о том…

— А много ли задумывался ты, сынок? Прекрати оправдывать свою трусость за мой счет!

— Верни мой телефон, — настороженно поднимается, делая шаг в мою сторону, — убери охрану, — еще шаг, — и выпусти меня из этого чертового дома! — орет мне в лицо, между нами совсем крохотное расстояние.

Сцепляю зубы, внимательно вглядываясь в это наглое лицо. Склоняю голову вбок, касаюсь пальцами своего подбородка, думая о том, что проще было бы запереть его где-нибудь, пока все не уляжется. Но нет ведь, мне вновь и вновь становится его жалко.

— Помоги ей, ты же можешь…

Сын говорит тихо. Выглядит не ахти.

— После того, что она устроила? Она вынесла все на публику, у меня нет желания помогать тем, кто хочет утонуть. Тебя там не было в ту ночь. Кто бы что ни говорил. Нет ни одного документа, ни одной записи, ни одного свидетеля. Твоей машины тоже нет. И тебя в стране не было. У Дягилева есть мотив тебя оболгать. А у них — мотив обогатиться. Баста.

Как оказалась, девчонка, или ее подружка, в этом деле тоже постаралась на славу. Решила утопить Даньку по полной, правда, теперь ее вот уже вторую неделю полощет пресса. Сынок был виновником для всех совсем недолго, все стрелки быстро перевелись на девчонку. Стоило только приплатить, чтобы от него отвели шумиху. Рабочая версия, а самое главное, убедительная. Жажда наживы всем куда ближе.

Но мне уже давно нет дела до всей этой заварушки с аварией в прессе. Ориентир сместился, и мне нужно думать о том, как убрать Войтова, а не заниматься этим детским садом на выгуле. На кону реальные вещи, такие как возможность дышать и ходить по земле.

— Она ничего не делала, я в это не верю. Это не она, это ее подруга.

— Какая разница?

Сверху слышится шум. Марина спустилась вниз, поставила чемодан позади себя, вытащив ручку. Немного задрала подбородок и пошла на выход, словно гостиная пуста. Сдержав улыбку, подаюсь к ней.

— Куда ты собралась?

— Это тебя больше не касается.

— Марина, что за детский сад! Твою мать.

Вытягиваю руку, и она шарахается в сторону. Смотрит надменно, только в уголках глаз стоят слезы.

— Не приближайся и не трогай меня. Стой там, я сказала!

— Марина, что за бред, куда ты едешь?

— Домой.

— Твой дом здесь.

— Мой дом не может быть там, где человеческая жизнь ничего не значит. Тебя устраивает твоя жизнь, пожалуйста. Вперед. А я так не могу.

Шелест бесшумно появляется позади и оперативно забирает Маринин чемодан.

— Богдан, хоть ты ей скажи, — смотрю на него, читая в глазах его во мне разочарование.

— Мам, идем, — подталкивает ее вперед, — Александр Николаевич, давай без скандала.

Марина выходит на крыльцо. Делаю шаг в сторону Шелеста, и он вытягивает ладонь.

— Не надо, прежде чем прибежит охрана, я успею переломать тебе немало костей. Даня, держись, — сжимает в воздухе кулак.

Они уходят, громко хлопнув дверью. Все прошло хорошо. Данил с удивлением смотрит мне в лицо. Так, теперь дальше, разворачиваюсь и, вытащив телефон, сажусь на диван. Теперь по закону жанра, как и всегда, мне нужно прибрать за сыном и разгрести все, что он натворил.

— Где живет твоя Разумовская?

— Тебе зачем?

— Помогать будем. Адрес диктуй!

Испания. Три месяца спустя.

— Я слишком подставляюсь, Доронин, и вариант пятьдесят на пятьдесят меня не устроит.

— Я понимаю. Поэтому отдам тебе шестьдесят пять. Контрольный пакет будет твоим.

— Хорошо, — Миронов пригубил стакан с виски и уже более расслабленно опустился в кресло.

— При этом ты вернешь мне все выкупленные Войтовым акции моего заводика.

— Тот, который по переработке нефти?

— Он самый.

— Ладно. По рукам.

— Отлично.

— Слушай, Александр Николаевич, я спросить хотел, все поговаривают, от тебя жена ушла, со скандалом, из-за этого случая с аварией. На развод, говорят, подала.

— Ушла.

— Бабы. Чуть дела на спад, и сразу в кусты. Но ты не переживай, уверен, Войтов совсем недолго будет нам помехой.

— Я надеюсь.

— Скоро мы его закроем.

— Думаю, нам нужно предпринять более кардинальные меры.

— Ты уверен?

— Полностью. Мои люди этим займутся. Все, что нужно от тебя, разыграть наш с тобой разлад. Жести, пока я добрый. Все время, что эта сука дышит, мы с тобой враги.

— Понял, — Миронов огляделся, закрывая глаза ладонью от ослепляющего солнца. — Хорошая вилла. За сколько брал?

— Это подарок.

— Точно. Я слышал, Лукьянов тоже сюда вмешался.

— И он уже труп.

— Да, не повезло. Я грешным делом сначала на тебя подумал. А все-то интереснее оказалось. Увел у Войтова инфоповод в разгар таких событий, получил пулю в лоб, или как он там откинулся?

— Не важно. Я пока не могу отсвечивать в стране, Войтов должен чувствовать себя победителем, ощущать, что до его победы всего один шаг. Когда он узнает, что у нас с тобой разлад, думаю, сразу даст о себе знать. Вот тогда ты и станешь близок к тому, чтобы получить его империю. Кстати, говорят, на мой офис уже был почти рейдерский захват.

— Был. Там такой кипиш был.

— Вот и славно. И еще, тот парень — Дягилев, дружок моего Даньки, который активно давал интервью и показания по возбужденному делу, надо его слить.

— Навсегда?

— На пару-тройку лет.

— Без проблем. Позвоню сегодня Шувалову.

— Спасибо.

— Тогда до встречи.

— До встречи, — Миронов понимающе ухмыльнулся, поднимаясь с плетеного кресла, — будь на связи, Доронин, и держи меня в курсе дел.

— Аналогично.

Марина.

Первые несколько дней в доме Богдана кажутся пыткой. Я не понимаю, что происходит и как себя вести. Знаю одно — я должна молчать и никуда не лезть. Что я и делаю. Саша не звонит, а когда я пытаюсь с ним связаться, то вечно нарываюсь на голос робота о том, что телефон выключен. Чем больше проходит времени, тем сильнее я перестаю верить, что все обойдется.

Данил отправляется в Штаты и, как мне рассказывает Богдан, забирает с собой свою девочку. Я же не нахожу себе места. Хочется просто знать, что у Доронина все хорошо, что он в порядке. По новостям и в интернете нет ничего, что могло бы хоть как-то прояснить ситуацию, впрочем, там нет и некрологов, что не может не радовать.

Так проходит пара недель, затем месяц, еще один и еще. За это время Сашка звонит нечасто, сообщает, что все в порядке, что он улетел на неопределенный срок. Куда, не говорит. Богдан пытается добиться от меня объяснений, что у нас произошло, куда пропал Доронин и почему в его офисах погромы. Я молчу, как и просил Саша, к тому же я все равно ничего не знаю.

— Мам, — Богдан заглядывает в спальню после обеда, пару раз стукнув в дверь, — можно?

— Конечно, проходи.

— Слушай, я тут думал, может, ты слетаешь куда-нибудь на пару месяцев? Отдохнешь, развеешься?

— Не знаю. Я об этом не думала.

— А я подумал. Билеты купил, — протягивает мне мой загранпаспорт.

— Куда? — улыбаюсь.

— На Майорку.

— Когда самолет?

— Вечером.

— Ты серьезно?

— Да. Мама, тебе нужно срочно сменить обстановку, прости, но ты плохо выглядишь.

— Спасибо, Богдан.

— Ну я же не про то.

— Я поняла, сынок. Хорошо, сейчас быстренько соберу чемодан.

— Вот и отлично.

— Как там Герда?

— Нормально, завтра возвращается.

— Ну и отлично.

Сын уходит, а я еще пару минут нахожусь в какой-то прострации. Они с Гердой все-таки вместе. Счастливы после всего, и это самое главное. Открываю створки шкафа, вытаскивая несколько плечиков. Пара платьев, джинсы, куртка, босоножки, сапожки, все это друг за другом летит в чемодан. Косметичка, пара книг, ноутбук. Не знаю, что я буду там делать, но, может быть, Богдан прав и мне нужно отвлечься. Насладиться морем, солнцем, теплом.

В семь сынок отвозит меня в аэропорт. Прохожу регистрацию, прощаюсь с Богданом. А когда собираюсь зайти в самолет, на плечо ложится тяжелая рука. Вздрагиваю.

Обернувшись, сталкиваюсь взглядом с незнакомым рослым мужчиной, он довольно грубо сжимает мой локоть, подтаскивая на себя.

— Вы кто? Пустите.

— Тише. Не нужно привлекать к себе внимание, — понижает голос, — я от Александра Николаевича, проедемте с нами.

— Почему я должна вам верить?

— Позвоните ему, — сует мне в руки телефон, — самый последний входящий.

Кликаю по номеру, слушая гудки, а после Сашкин голос: «Марина, делай, как говорят». Отключаюсь, нервно оглядываясь по сторонам. Ладно, киваю, медленно шагая следом за этим человеком. Мы садимся в другой самолет. По иронии судьбы он летит в мой родной город, в город, где я выросла. Несколько часов полета, а после еще несколько долгих часов в машине. За окнами почти сразу устанавливается один бессменный пейзаж — лесополоса, иногда прерывающаяся полями. Правда, до города так и не добираемся, сворачиваем на подъезде. Еще несколько километров по ухабам, в лес, прежде чем перед глазами появляется небольшой дом.

Вытаскиваю из ушей наушники, убирая их в кейс.

— Приехали, — басисто сообщает мой сопровождающий и, стоит мне выйти из машины, сразу уезжает.

Обнимаю себя руками, оказываясь где-то на другом конце страны, посреди леса. Смотрю на дом и делаю несколько шагов в сторону двери, которая открывается со скрипом и лязгом замков.6dfffc

Сашка переступает через порог. На нем спортивные штаны, легкий свитер с закатанными до локтей рукавами, кроссовки. На голове вместо привычной укладки из идеально зачесанных назад волос — тотальный беспорядок.

— Прости за этот спектакль, — делает пару шагов навстречу.

— Богдан в курсе?

— Нет, он думает, ты на Майорке. Позвони ему, кстати, скажи, что долетела, — смотрит на часы, — даже в гостиницу уже заселилась. Собственная вилла, пляж…

Выуживаю из сумки телефон и набираю сыну сообщение, что приземлилась, заселилась и все у меня нормально.

— Что ты тут делаешь? — спрашиваю, сжимая в ладонях телефон.

— Коротаю время.

— Хорошо выглядишь, Доронин. Я, значит, там места себе не нахожу, а ты здесь, на свежем воздухе прохлаждаешься. Прекрасно просто. Знаешь, кто ты после этого?

— Ну, я догадываюсь, — улыбается. — Если все будет хорошо, через пару месяцев вернусь в Москву.

— Поздравляю, — переступаю через несколько корявых веток и, обойдя Сашу стороной, захожу в дом. Внутри он гораздо больше, чем кажется снаружи.

— Марин, не злись, это меры безопасности. Я должен был на время исчезнуть, — идет следом.

— Тогда зачем все это?

— Хотел тебя увидеть. К тому же накал ослаб.

— А предупредить?

— Все вышло спонтанно, я в последний момент узнал про билеты и твой вылет. Извини.

— Бред какой-то, — стаскиваю ветровку, кидая ее на кресло, мою руки и сажусь за стол, наливая в стакан воды. — Объясни, что происходит? И как долго все это будет продолжаться? Что за темные дела? Почему в твоих офисах проверки и погромы? Ты подумал обо мне, о Даниле, когда во все это ввязывался?

— Я ни во что не ввязывался. Все, что происходит, не более чем показуха. А я делаю вид, что опасаюсь, параллельно позволяя происходить всему, что там происходит. К сожалению, в таких делах ничего и никогда не получается быстро.

— А если Данил вернется? Ты хоть понимаешь, что с ним может случиться? Это опасно.

— Он не вернется.

— Почему ты так уверен?

— Потому что для этого понадобятся деньги, которых у него нет.

— В смысле?

— Я заблокировал все карты, чтобы его не отследили и чтобы он не вернулся. Пока он заработает себе хоть на что-то, наступит еще один ледниковый период. А когда все уляжется, я верну его обратно.

— Да, Доронин, ты страшный человек. А бабушка меня предупреждала, — закатываю глаза, выдыхая. — Ты хоть в курсе, что девушка у него беременная?

— Чего? — Сашка меняется в лице.

— Того. Я подслушала. Богдан с Гердой недавно обсуждали, и это тайна, — на автомате понижаю голос. — Так что быстрее разбирайся со своими делами и возвращай ребенка домой. Слушай, чем ты тут вообще питаешься? — осматриваюсь, замечая в мусорной корзине пачки из-под еды для микроволновки и пельменей. — Понятно.

Пока я думаю, из чего приготовить ужин, Сашка кому-то звонит. Часто повышает голос, ходит из угла в угол, после вообще выходит на улицу. Отварив рис, процеживаю его через дуршлаг, который тут есть, — к моему удивлению. Жарю наггетсы, те самые, которые для микроволновки.

Протираю столешницу, выкидываю мусор, чувствуя за спиной Сашино присутствие. Оборачиваюсь. Прижимаюсь к нему всем телом, он так крепко обнимает меня, целует в макушку, лоб, запуская пальцы в волосы, развязывая хвост.

— Я так переживала, — плотина отстраненности рушится, — очень за тебя переживала.

— Все же хорошо, — улыбается. — Спасибо, что ты рядом. Всегда рядом.