Глава 3

Марина.

— Маринка, — Нонна приподнимается, расставляя руки по разные стороны, — наконец-то мы встретились.

— И не говори, — присаживаюсь за столик, закидывая ногу на ногу. Пальцы на автомате поправляют короткие волосы.

Два года назад я впервые подстриглась почти под мальчика, хотела перемен, но теперь отчетливо могу сказать, перемены не в длине волос, они в нас.

Нонна тушит в пепельнице сигарету, а я стискиваю зубы. Давно бросила эту дурную привычку, но иногда рука сама так и тянется к этой гадости.

— Ломает? — подружка издает тихий смешок.

— Нет, — прищуриваюсь, а после растягиваю губы в широкой улыбке.

— Давай выпьем.

— Что за повод?

— А нам нужен повод?

— Не знаю, — пожимаю плечами.

— Ну раз тебе нужен повод, он будет. Самир сделал мне предложение.

— Да ладно?! Нонночка, я тебя поздравляю.

— Спасибо.

Киселева подзывает официанта, а я невольно вспоминаю, как мы с ней познакомились. Это было на втором месяце моей жизни здесь. Ее дочь попала в мой класс, маленькая восьмилетняя девочка, очень сильно отличавшаяся от других, за что ее часто дразнили. У девочки были проблемы с речью, и Киселева, конечно же, пришла в школу за скандалом. Ее не устраивала травля ребенка, в чем я с ней была солидарна. Позже Линду перевели в другую школу, но мы с Нонной не перестали поддерживать отношения, медленно трансформирующиеся в дружбу.

Ноннка тоже была приезжей, сбежала от московских проблем, в которые ее впутал муж. игрок. Она пыталась ему помочь несколько лет, но он не хотел этой помощи. Влез в огромные долги, с которых и началось колесо проблем, от угроз до реальных действий, таких как поджог квартиры и избиение мужа до предсмертного состояния. Она боялась за дочку, себя, прекрасно понимая, что человек не изменится, он просто не хочет. Зависимость стала гораздо сильнее его самого.

В Москве она работала психиатром в частной клинике, и это давало ей возможность таскать мужа по врачам, когда она еще верила в то, что может все исправить.

Первое время нашего общения я очень боялась того, что она невольно поставит мне диагноз. Кто-кто, а я точно не похожа на вменяемого человека. Может быть, внешне этого и не заметно, но внутри творится полный крах.

Мне понадобилось немало времени и усилий, чтобы это понять. Разобраться в себе и тех ужасах, которым я открыто поспособствовала.

Первым стала беременность, желанная, маниакальная. На тот момент мне было необходимо о ком-то заботиться. Доронин делал для меня все, любил больше жизни, но очень редко находился рядом. Он жил своей жизнью, той, которой я всегда опасалась. Той, в которую не хотела вступать изначально. Я нуждалась в человеке, которому буду дарить свою любовь, пока Сашка завоевывает мир. А когда поняла, что даже с этим у меня проблемы, погрузилась в депрессию, мгновенно переросшую в манию. Я больше не чувствовала себя полноценной. Я настолько ушла в себя, что в какой-то момент осознала одно — я не смогу сделать его счастливым. Просто не смогу.

Изначально все дело было лишь во мне. Это я хотела всего и сразу, я была безалаберной дурой, живущей в райском саду, не зная проблем. Если бы тогда я не села в самолет, то все могло бы сложиться иначе. Малыш остался бы жив, но даже это не было бы гарантией того, что трагедия бы нас миновала.

Это сложно принять, смерть — это всегда больно, а когда эта кровь на твоих руках, больнее вдвойне.

После операций, реабилитации я часами смотрела в одну точку, сидя в огромной белоснежной палате. Я так его ждала, так хотела его присутствия, но он не появлялся, и я придумала себе, что так, наверное, даже лучше. Продолжая каждое утро ждать прихода врача, который скажет: там ваш муж приехал. Но никто ничего не говорил.

Доронина не было, а все свои порывы позвонить ему я заталкивала куда подальше. Это было моей ошибкой, а может быть, и спасением. Пока я находилась в больнице, в его доме поселилась Мартынова. Она вовремя вошла в его жизнь, как и обещала мне когда-то. Ведь тогда она была во всем права, она сможет принять все те ужасы, которые происходят в его жизни. Она сможет, а я не смогла, как она и обещала. Увидеть ее, понимая, что он спал с ней, пока я торчала в больничной палате, прямой путь к саморазрушению. Я ненавидела себя за содеянное, его — за то, что изменил. Изменил, пока мы были мужем и женой. Уже тогда я была готова повернуть назад. После кладбища в его доме, после развода, все казалось пустым. Все мои обиды и истерики. Обнимая его в кабинете, чувствуя его тепло, я знала одно — я не смогу улететь. Просто не смогу без него.

Но все получилось иначе. В том, что произошла трагедия, виноват каждый из нас. Конечно, моя вина больше, не будь я такой дурой… хотя сейчас сокрушаться о прошлом бессмысленно…

Мне жаль, что все вышло именно так. Я наказала сама себя и также с лихвой наказала Доронина.

Может быть, Анфиска еще одно наказание за глупость и трусость? Не знаю…

Но простить предательство у меня не было сил, даже несмотря на то, что где-то я сама подтолкнула его на тот путь. Когда Сашка приехал в Москву, я хотела его проигнорировать, точно решив, что пора отпустить произошедшее и его самого в первую очередь. Быть вместе равно мукам для обоих. Но он не хотел принять мое решение, сорвался, злился, попытался совершить то, о чем потом бы жалел. Это стало отправной точкой. Гранью, которую мы перешли в наших страданиях. Исправлять уже было нечего, мы все разрушили. Сами.

— Мариш, ты чего застыла? — Нонна касается моей руки, сводя черные бровки.

— Задумалась, — выдыхаю, — поздравляю еще раз, — сжимаю ножку бокала, — счастья вам.

— Спас-и-и-ибо.

Звон стекла и тихая музыка. Тепло, разливающееся по телу. Оглядываюсь по сторонам, замечая людей, ощущая бурлящую жизнь. Во мне она тоже кипит, эта жизнь, или же я вновь ее для себя придумываю.

До десяти мы сидим с Ноннкой, отмечаем ее предстоящее замужество, смеемся. Дома меня встречает Костя, которого я считаю другом. Хорошим, надежным другом. Прошло три года, но я так и не почувствовала в себе хоть чего-то похожего на любовь женщины к мужчине. Нет. Он это чувствует, я знаю. Возможно, вскоре все закончится, а пока мы отчаянно цепляемся друг за друга, погружаясь в комфорт и безопасность.

— Как посидели? — Костя помогает мне снять пиджак, вешая тот в шкаф.

— Отлично, — касаюсь губами шершавой щеки.

— Тебе тут Люба звонила.

— Люба?

С Григорьевой мы до сих пор поддерживаем связь, но созваниваемся нечасто.

— Да. Просила перезвонить, как придешь. Чай будешь?

— Буду. Я тогда быстро ей звякну.

— Хорошо, буду ждать тебя на кухне.

Киваю и сажусь на пуф у стационарного телефона, набирая Любкин номер из записной книжки. После протяженных гудков Григорьева берет трубку. Ее сонный голос вводит меня в замешательство.

— Прости, у вас же сейчас часов пять, — прикусываю губу.

— Ага, — зевая, — хорошо, что сегодня воскресенье.

— Что-то случилось? Ты просила перезвонить.

— Да… я просто не знаю, в курсе ты или нет, но тут кое-что произошло.

— Что-то с бабушкой? — перестаю дышать, слегка подаваясь вперед, сжимая пальцами телефонный провод.

— Нет, с Вандой Витольдовной все хорошо, мама к ней вчера заходила. Тут в другом дело…

— Люба, не томи, что случилось?

— Анфиска беременна.

— Кто?

— Мартынова.

— Не думаю, что эта новость… — обрываю себя на полуслове. — От него? — шепотом.

— Да, от Доронина. Не знаю, может, не стоило мне, просто я подумала, что…

— Все нормально, — киваю, — все хорошо. Я за него рада. Ты прости, я тут только пришла, в душ хочу ужасно.

— Марин, ты…

— Извини, что разбудила. Пока, — нервно смеюсь и кладу трубку.

Доронин

— Саша! — мама взволнованно вошла в мой кабинет, на ее лице горела теплая улыбка. — Анфиса родила мальчика.

Я поднял взгляд и вмиг метнул его к окну. Как быстро летит время…

— Он такой крошечный, хороший, — присела на диван, продолжая глупо улыбаться.

От ее слов во мне ничего не дрогнуло, это была такая же обыденность, что и за тысячу дней до сегодня. Сбросив некое оцепенение, я лишь убрал в стол бумаги, потянувшись к виски.

— Ты останешься дома? — многозначительно взглянула на початую бутылку.

— А у меня есть надобность куда-то ехать?

— Ты должен.

— Я? Должен? Кажется, ты меня с кем-то перепутала.

— Ей нужна твоя поддержка, как бы ты к ней ни относился. И вообще, не важно, какие у тебя отношения с Анфисой, в первую очередь это твой ребенок. Слышишь меня?

— Ага, — киваю на автомате, делая глоток.

— Я тебя не так воспитывала, — мгновенный упрек летит мне прямо в лоб.

Мама раздраженно взмахивает рукой, продолжая прожигать меня взглядом.

— Ну, за наследника, — усмехаюсь, опустошая стакан.

— Значит, ты останешься здесь?

— Езжай домой, мам, — говорю спокойно и очень хочу, чтобы она наконец-то ушла.

— Ладно.

Каждое ее движение пропитано недовольством, но она, конечно, не озвучивает его словесно. Просто поднимается с дивана и выходит за дверь.

Наливаю еще и, не притронувшись к бокалу, приказываю подать машину.

В клинике тихо, слишком тихо. Коридоры пусты, словно все здесь вымерли. Правда, стоит мне об этом подумать, как Борисов, появившийся из-за угла, идет в мою сторону. Остановившись напротив, пожимает руку и самолично проводит в палату.

Анфиска лежит на полуприподнятой кровати с младенцем. Увидев меня, сильнее прижимает к себе ребенка, впечатываясь спиной в подушку.

— Александр Николаевич, если что, зови, кнопка вызова персонала на панели.

Указывает на пульт, лежащий на тумбочке, и спешно покидает пространство палаты.

Анфиска настороженно наблюдает за моими движениями, сохраняя на лице маску холоднокровия. Но стоит мне сделать еще шаг навстречу, и ее руки полностью закрывают от меня ребенка.

— Я тебе его не отдам, — наконец-то подает голос, — ни за что не отдам.

— Я не собираюсь его забирать, ты мать, — останавливаюсь совсем близко, а взгляд сам мгновенно приковывается к бледно-голубой пеленке, в которую завернут младенец.

— Тогда зачем ты пришел?

— Тупой вопрос.

— Ты правда его не отберешь?

— Правда.

— Хорошо, — кивает и нерешительно разжимает пальцы, предлагает мне взять его на руки. — Главное, придерживай ему голову, — широко улыбается, подаваясь вперед.

Ощущаю под ладонями этот теплый завернутый в пеленки комок, и дыхание замирает. Легкая дрожь, зародившаяся в пальцах, пронзает все тело. Перекладываю его на левое предплечье и осторожно убираю кусок ткани от маленького личика, а нос — пуговка привередливо морщится.

— Он такой хороший, правда?

Анфиска вновь подает голос, но у меня в горле встал огромный сухой ком, не позволяющий дать ей сразу хоть какой-то ответ. Лишь киваю, продолжая смотреть на ребенка.

У него длинные реснички и пухлые щеки, делающие его похожим на хомяка.

— Я думала, как его назвать. Может быть, Игнат?

— Нет, — отрицательно качаю головой, — Даниил.

Анфиска с улыбкой примеряет имя на отчество и фамилию, что-то говорит, но я пропускаю все это мимо ушей. Даниил, Даня — такое солнечное имя… пустота внутри заполоняется дымкой, пронизанной светом.

Меня поглощает странное, непередаваемое и не испытываемое до сегодняшнего дня чувство. Это мой ребенок. Настоящий, крошечный, теплый… прикрываю глаза, стряхивая всплывающие воспоминания, и сразу отдаю его Анфиске. Сжимаю кулаки и хочу поскорее отсюда уйти.

— Борисов сказал, что через пару дней ты сможешь вернуться домой.

— К родителям? Ты его заберешь?

— В особняк, тебе приготовят комнату. И если мне не изменяет память, ты хотела спроектировать детскую?!

— Хотела.

— С этим тебе тоже помогут, — разворачиваюсь и, скинув с плеч халат, иду к двери.

— Саш, я тебя люблю, — шепчет вслед, а когда я вновь решаюсь на нее посмотреть, глупо улыбается.

— Я постараюсь приехать на выписку.

Анф прикусывает нижнюю губу, растерянно кивая.

— Мы с Данечкой будем тебя очень ждать. Правда, кроха? — склоняется к малышу.

Марина.

— С днем рождения! — протягиваю Сашке завернутый в синюю бумагу подарок.

— Спасибо, — откладывает в сторону, даже не взглянув, — а отец где?

— У него много работы и…

— Понятно, — поджимает губы, укутываясь одеялом, демонстративно отворачиваясь к стенке.

— Саш, — касаюсь мальчишеского плеча, — может, в кино сходим? На карусели можно. Куда ты хочешь? Разве лучше просидеть целый день дома? Смотри, какая погода, — подхожу к окну, расшторивая занавески.

— Лучше. Уйди.

— Ладно, как хочешь, — вздыхаю, — только от того, что ты здесь будешь лежать и дуться, отец домой быстрее не придет.

Выхожу из комнаты, а когда закрываю дверь, вся моя бравада резко угасает. Мне его жаль, искренне жаль. Костя почти не уделяет ему времени, да он его никому не уделяет, лишь грезит внеочередным званием. В общем, дело гиблое, и если я совершенно не акцентирую внимание на его отсутствии и, наверное, наконец начинаю жить своей жизнью, то Сашка — его ребенок, который очень нуждается в отце.

Пробегаю пальцами по волосам и, взглянув на закрытую дверь, ухожу на кухню. Достаю мясо, овощи, крупу, чтобы приготовить плов. По радио играет веселенькая музыка, под которую я слегка пританцовываю.

У меня хорошее настроение, правда хорошее, даже несмотря на то, что недавние новости очень выбили меня из колеи. Сообщение об Анфискиной беременности стало шоком, но разве я имею право обижаться или предъявлять претензии? У людей своя жизнь. У Доронина своя жизнь, где я больше не занимаю абсолютно никакого места. Тогда почему я должна ненавидеть? Злиться, убивать свои нервные клетки, которых и так осталось немного?

Да, я многое осознала, да, я жалею, что уехала. Жалею, что утопила себя в горе. Жалею, что оттолкнула. Только какое это теперь имеет значение? Мы в состоянии переоценить ситуацию, но, к сожалению, зачастую это осознание приходит к нам лишь тогда, когда уже невозможно повернуть назад.

Я правда хочу для него счастья, если Доронин нашел его с Анф, значит, так было суждено с самого начала. Она лучше меня тем, что всегда сможет принять его сторону. Я же делала это лишь на словах.

Со временем боль уходит, а когда тебе больше не больно, то у тебя совершенно нет надобности ненавидеть. Открывается второе дыхание, и ты хочешь жить. Просто жить и наслаждаться каждой прожитой минутой. Дышать, говорить, улыбаться, влюбляться… с последним у меня пока еще проблемы, но я уверена, что когда-нибудь смогу и это.

— Теть Марин, вы обещали карусели… и я подумал…

Сашка появляется за спиной неожиданно, и от его слегка напугавшего меня голоса я роняю нож.

— Напугал? — поднимает и протягивает ножик рукояткой вперед.

— Немного, — подставляю лезвие под теплую воду.

— Так что с карусельками? — чешет голову, забавно морща нос.

— Пойдем, — дорезаю мясо, выкладывая его на сковороду, — я сейчас закончу, и поедем. Ты пока умойся и приходи завтракать.

Весь день мы с Сашкой развлекаемся. Парк, карусели, кино, мороженое, за все время, что он с нами живет, это первый раз, когда он искренне мне улыбается, рассказывает, что-то спрашивает. С ним весело, настолько, насколько это может быть с десятилетним ребенком, наверное, сейчас мы вместе учимся наслаждаться моментом заново. Каждый из нас пережил потерю, горе, и это объединяет. Возможно, встреча с Костей была не случайна, именно из-за этого ребенка.

— Теть Марин, это было клево, — вытягивает большой палец вверх, облизывая верхушку сливочного мороженого в стаканчике. — Вы видели, как я ездил?

— Видела, ты молодец, — поправляю лямку сумки, сидя на лавочке в парке аттракционов.

— На мой прошлый день рождения мы с бабушкой ездили в дельфинарий, — садится рядом, начиная болтать ногами. — Вы видели дельфинов?

— Да.

— Они красивые, правда?

— Очень.

— А на море были?

— Я много где была, — пожимаю плечами.

— Вы были богачкой?

— Наверное, да, — киваю.

— Я тоже хочу быть богачом, хочу настоящий самолет, на котором буду летать на край света.

— Главное, помни, не все измеряется богатством.

— Ладно, — склоняет голову вбок, — зачем вы с нами живете? Вы же не любите папу, — хмурится, смотря вдаль и продолжая уплетать мороженое.

— Дети все видят, да?

— Да. Я всегда знал, что вы его не любите.

— Твой папа хороший. Очень хороший.

— И потому забыл про мой день рождения.

— У него много работы.

— Когда я жил с бабулей, то он даже не приезжал. Я для него обуза.

— Нет, ты не прав. Просто он не знает, как с тобой общаться. Он привык, что на работе все по уставу, приказали — сделал, не приказали…

— Не сделал?

— Ну почти.

— А когда вы кого-то полюбите, вы от нас уйдете? — оборачивается ко мне. — Мне будет вас не хватать. Вы хорошая.

— И поэтому ты целый год меня не слушал.

— Я к вам присматривался, — хитро подмигивает, — бабушка говорила, что чужим верить нельзя. А вы были чужая.

— А сейчас не чужая? — усмехаюсь.

— Не, сейчас уже наша, — выбрасывает в урну бумажку от съеденного мороженого.

— Домой?

— Может, в тир?

— Я не умею стрелять.

— А я научу, пойдемте, — соскакивает на землю, поправляя джемпер.

— Ну пойдем постреляем…