Эпизод третий: В сердце

Пять лет спустя.

Марина.

Дождливое питерское лето.

Выдавливаю таблетку из блистера, запивая обильным количеством теплой воды, как и говорилось в инструкции. Меня знобит, насморк полностью лишил обоняния, ломота в костях и полная потеря ориентации в пространстве. Надеваю длинный красный мохеровый свитер и, заварив черный горячий чай с лимоном, забираюсь на диван в гостиной, завернувшись в шерстяной плед.

Из недр квартиры раздаются крики, прикрываю глаза, раздражаясь этим дурдомом. У меня жутко раскалывается голова, но они продолжают орать. В какой-то момент Сашка вылетает в прихожую, наспех засовывая ноги в кеды, и, схватив первую попавшуюся куртку, громко, до покалываний в висках, хлопает дверью. Костя выкрикивает нелицеприятные фразы ему вслед и раздраженно пинает валяющийся в углу футбольный мяч.

— Паршивец. Нет, ты видела?

— Что случилось? — спрашиваю без энтузиазма.

— Он совсем от рук отбился. А все ты, вечно ему потакаешь. Сашенька то, Сашенька се. Его в ежовых рукавицах держать надо!

— А может быть, ты хоть раз попробуешь поговорить с ним не как со своими солдатами, а как с сыном? — свожу брови и, скинув плед, иду на кухню.

Кладу чашку в мойку, выдавливая в нее моющего средства.

— Я из него мужика воспитываю.

Натираю чашку, а в голове так и вертится, чтобы он лучше из себя мужика воспитал. Третий год только и слышу нытье о должностях и званиях, которые ему не присваивают. Еще и Питер этот, не могу здесь находиться, вечно болею. Год тут живем, и весь год я лечу насморк, который не проходит. Горло саднит, и желание разговаривать отпадает вообще.

— Ну что ты молчишь?

Костя замирает за моей спиной, прожигая взглядом.

— А что говорить? Тебе мои слова не нужны. Сам разбирайся.

— Да он кроме тебя разве слушает кого-то?

— Любовь у него. Ему пятнадцать лет, это нормально. Себя вспомни?!

— Это не повод вечно огрызаться.

— Это защитная реакция на твои нападки, научись с ним разговаривать, — вытираю руки полотенцем, прикладывая прохладные ладони ко лбу.

— Ты меня еще учить будешь, как с собственным сыном говорить?

— Ни в коем случае, — похлопываю Костю по плечу, — пойду полежу, плохо себя чувствую.

— Знаешь, иногда мне кажется, что, если бы ты могла мне родить ребенка, все было бы…

— Лучше? — интересуюсь вкрадчиво, но улыбаюсь широко, пол земного шарика этой улыбкой осветить смогу.

— Проще, Марина, проще. У нас бы была настоящая семья.

— Это претензия? Так ты, мой дорогой, знал, на ком женился. Да и вообще, я думаю, нам уже давно пора заканчивать этот цирк.

— Что?

— Ты прекрасно все слышал. Я хочу уйти.

— Куда?

— Не знаю. Просто уйти. Я устала, Костя, так от всего этого устала. Я тебя не люблю, — качаю головой, — и никогда не любила, — ловлю его взгляд, — не делай такое лицо, ты это знал. Всегда это знал.

— Значит, я тебя подобрал, а теперь…

— Полегче на поворотах. Сердобольный ты мой. Как я от тебя устала, ты просто себе не представляешь.

— А ты расскажи, — дергает меня за руку, — давай, я послушаю, как тебе плохо жилось.

— Нормально мне жилось. И тебе, между прочим, тоже. Твоих обвинений я не потерплю, даже не надейся. Но нам правда лучше расстаться. Дальше будет только хуже, Кость. Гораздо хуже.

— Значит, ты так решила?

— Значит, ты так решила?

— Да.

Костик с размаху ударяет по торшеру, и тот летит на пол, разваливаясь на несколько частей. От шума и внезапных движений я вздрагиваю, но продолжаю держать на лице непроницаемую маску.

— Дура.

Он еще что-то кричит, ищет тревожный чемоданчик, но, оставив поиски, достает из стенки бутылку водки и, погрозив указательным пальцем у моего лица с воплями в стиле «еще посмотрим», с шумом удаляется из квартиры. Наблюдаю за открытой дверью, через широкую щель которой видна лестничная клетка. Пара шагов, чтобы потянуть ручку на себя и защелкнуть шпингалет. Собрать торшер, налить еще чаю и вновь завернуться в плед.

Правда, сделать это мне не удается. Разрывающийся на всю квартиру стационарный вынуждает проигнорировать тошнотворное головокружение и ответить на этот дурацкий звонок. Первые пару секунд в телефоне лишь молчание.

— Алло?! — повторяю.

— …Марина, слышишь? Марина?

— Слышу, пап, ты?

— Я, дочь.

— Все хорошо? — присаживаюсь на табуретку у трюмо, на котором стоит телефон.

— Бабушка умерла. Ночью.

Кладу трубку, чувствуя покалывание в кончиках пальцев, смотрю в одну точку, часто моргаю, не в силах принять эту новость. Трагичную, жестокую новость.

Как? Разве это возможно? Мы только вчера говорили с ней по телефону, только вчера. А сегодня ее уже нет…

Облизываю сухие губы. У меня нет никакой внешней реакции. Я не плачу, не истерю. Просто сижу и не могу поверить в то, что это правда. В то, что бабули больше нет.

Мамы нет, теперь вот не стало бабушки. Только папа. Самый близкий, но в то же время такой далекий для меня человек. Смахиваю все же выступившую слезинку и, поднявшись на ноги, достаю с антресоли чемодан. Перезваниваю отцу, уточняя, когда он вылетает, и, быстро собрав вещи, заказываю такси в аэропорт.

Озноб нарастает еще на регистрации, я отчетливо понимаю, как мне плохо. Тошнота, ломота в костях, чужая и не желающая соображать голова и мысли. Много мыслей. Перед глазами детство, бабушка. Ее ворчание и улыбки, смех и жизненные советы. Ее колоссальная поддержка в трудную минуту. Все это было наяву, а теперь осталось лишь в моих воспоминаниях. Она столько для меня сделала, вырастила, помогала, любила. Наверное, ближе и родней ее у меня никого и не было. Она могла раскритиковать в пух и прах, отругать за шалость или дурость, но в любой, даже самой тяжелой ситуации всегда приходила на помощь. Вытирала мои слезы, с уверенностью говоря: «Все будет хорошо».

По прилету в город слышу, что в сумочке разрывается сотовый, но я игнорирую звонки. Папа уже здесь и даже прислал за мной такси. Пара часов до дома, и полные глаза слез. Двор кажется таким родным, но в то же время далеким, воспоминания кружат над головой, и я завороженно смотрю на наши окна. Меня словно переносит во времени. Вечер, лето, пахнет скошенной под окнами травой, с которой только-только расправился дядь Паша, наш сосед. В окнах горит свет, и двор кажется таким оживленным. Мне лет десять, я стою посреди этих просторов, пробегая глазами по лавочкам, на которых устроились бабули, нескольким уложенным в мангал кирпичикам, сколоченному только утром столику. В детстве соседи часто устраивали здесь посиделки, на таких гуляниях собирался весь двор. Было весело. Неповторимо весело, тепло, душевно. Сердце щемит от этих воспоминаний, от четких контуров бабулиного лица, ее голоса…

Стряхнув это наваждение легким кивком головы, перешагиваю порог подъезда и, тихо цокая каблуками, шум от которых разлетается по этажам, поднимаюсь в квартиру.

Замираю на коврике. Закрываю за собой дверь, а в нос ударяет запах знакомых с детства духов и еще недавно сваренного супа. Так и есть. На газу стоит целая кастрюля, она как раз хотела варить щи после нашего вечернего разговора. Стягиваю сумку с плеча и растерянно присаживаюсь на табурет, вытирая рукавом слезы. Красные глаза и мокрые щеки, которые я интенсивно растираю тканью мохерового свитера, начинает щипать. Всхлипнув, слышу шаги. Папа сжимает мои плечи, целуя в макушку.

— Она здесь? — смотрю в окно.

— В морге. Похороны послезавтра.

Доронин.

— …такой уже большой, — мама сложила Данькину футболку, убрав ту на полку.

— Значит, Испания?

— Думаю, да. Там тепло, да и море все же…

— Ладно, — киваю, набирая Регину, — не спишь? Нужно пять билетов в Испанию. Да, матери, Даньке и три на охрану. Найди виллу, стандарты, как всегда, ты знаешь. Срок два дня, — скидываю, прижимая динамик телефона к подбородку.

— Не хотела бы я у тебя помощницей работать, — мама покачала головой и улыбнулась, — ни днем ни ночью же покоя нет.

— Ей за это хорошо платят, — пожимаю плечами, оборачиваясь на шум.

— Что там происходит? — мама вытягивает шею, прищуриваясь.

— Сейчас узнаем.

Оставляю ее в детской, где спит Данька, и спускаюсь в гостиную. Кинув телефон на диван, выхожу в широкий холл, раздраженно клацнув зубами.

— Руки убери, я сказала, убрал от меня руки! — Мартынова визжит, как резаная свинья, отбиваясь от сдерживающей ее пьяные порывы охраны, — скажи, чтобы они свалили. Все. Тварь, — вопит еще громче, — ты мне платье провал, да ты знаешь, сколько оно стоит? — орет, пытаясь расцарапать лицо тому, кто ее сдерживает.

— Отпусти ее, — складываю руки на груди и в упор смотрю на эту дуру, на месте бы придушил.

Анфиска тяжело дышит, поправляя растрепанные волосы. Мы развелись год назад. Хотя главный вопрос здесь: зачем я вообще на ней женился?! Поддался эмоциям и маминым убеждениям о полной семье для ребенка? Возможно, но не совсем правда. Изначально этот штамп добавлял плюс в мою карму перед электоратом и был выгоден в политических целях.

И если поначалу эта придурь еще как-то пыталась войти в роль заботливой мамаши, то через полгода наружу поперло все ее шлюшье нутро. Кокс, тусы, алкоголь и никакого внимания к ребенку. Данька был для нее объектом, который она старалась использовать в качестве манипуляций.

— Саша, что они себе позволяют?

— Ты зачем пришла? Я тебя предупреждал?

— Я хочу увидеть сына! Это мой ребенок, я его мать!

— Слышь, мать, он хоть тебя помнит вообще? Ребенок-то твой?

Анфиса демонстративно накрыла губы ладонями, пуская из глаз слезы. Ее показушные истерики всегда сидели у меня поперек горла.

— Сашенька, — шагнула ко мне, вцепляясь костлявыми пальцами в футболку, — что ты такое говоришь? Я же его люблю, он же мой сын. Доронин, как у тебя вообще язык поворачивается такое говорить?

Убираю ее руки подальше от себя.

— Чего тебе надо?

— Увидеть сына.

— Протрезвей сначала. Хотя можешь не трезветь. Я принял решение: ты завтра же сваливаешь отсюда подальше. Ребенок остается здесь, в этом доме, с моей матерью.

— Что? Куда я, по-твоему, должна ехать?

— Поживешь в Европе, в Людкиной квартире. Деньги у тебя будут. В России не появляться, к ребенку не лезть, я сам решу, когда вы будете видеться и в каких условиях. Ты, — упираюсь пальцем ей в грудь, — своими истериками и так создаешь слишком много проблем. А я не люблю, когда кто-то доставляет мне дискомфорт, к тому же хочется позаботиться о психике ребенка.

— Что?

— Анфиса, — склоняя голову вбок, — будет так, или я просто лишу тебя родительских прав. Поняла?

Мартынова задирает подбородок, нервно вращая им по сторонам и хлопая кукольными ресницами.

— Когда лететь?

— Когда все будет готово, тебя достанут из-под земли. Не переживай.

— А ты не думал, что я могу знать то, что не стоит рассказывать обществу? Пока я жила в этом доме, я многое слышала, — усмешка.

— Дура, — прикрываю глаза, а после резко вытягиваю руку, сжимая ее тонкую шею, — тебя закопают, и ты это знаешь. К чему эти пустые слова, Анфиса?

— Веселая семейка получится, папочка убил мамочку. Каламбур.

— Ты права, слишком комично, — прижимаю ее к стенке и, перехватив длинные волосы, наматываю их на кулак, наблюдая за расползающейся по ее лицу маской боли, — тебя изуродуют и продадут в бордель. Сейчас есть новая забава — покалеченные шлюхи. Не слышала о такой? Без руки, ноги… как тебе перспектива, милая? А?

— Пусти.

— А как же наш диалог? Анфиса, — пробегаю пальцами по ее скуле, — ты так хотела поговорить, — встряхиваю ее тельце, — думала, что я буду шутить? Ты жива только потому, что моя мать поймет, на чьей совести смерть такой жалкой, ничтожной шлюхи. Так что скажи спасибо, что я не хочу лишний раз ее расстраивать.

— Ну ты и…ну ты…

— Кто? — улыбаюсь, шире распахивая глаза, — кто, Анфиса? — шепчу и стремительно отшвыриваю ее в сторону. — Убери, — киваю охране.

Прокрутившись на пятках в направлении лестницы, пересекаю гостиную и поднимаюсь на третий этаж, замечая идущую мне навстречу маму с зажатой в ладонях телефонной трубкой.

— Ты чего?

— Марина звонила, на поминки приглашала. Говорит, Ванда Витольдовна умерла, представляешь? А я же ее на той неделе только видела… Сашка, ужасы какие.

— Марина?

— Что? А, да, — кивок, — Марина. На похороны прилетела, позвонила, говорит, телефон мой у бабушки самый первый записан был. Ну а как не записан? Мы же столько лет общались! Горе-то какое. Горе. Надо помочь, наверное? Место, стол, что там еще нужно-то? Ой, совсем голова не соображает.

— Поможем, мам, если надо, то поможем, — бормочу себе под нос и, сбежав на один пролет вниз, закрываю дверь своего кабинета изнури.

Значит, она в городе. Восемь лет. Прошло восемь лет, а все как вчера.

Марина

— Ну ты как? — сажусь позади отца, сжимая его опустившиеся плечи.

— Терпимо, дочка, терпимо.

— Пап, мы справимся. Помнишь, как бабушка говорила не вешать нос? Она бы сейчас поругалась, сказала: зачем сопли развели?! — шмыгаю носом. — Я так ее и не увидела. Могла же приехать, могла, но вечно что-то останавливало. Только звонки, только дурацкие звонки…

— Не вини себя, никто не знал… никто даже предположить не мог.

— Никто…

Поднимаюсь с дивана, целуя отца в макушку.

— Там машина приехала, — говорю чуть громче, — нам пора.

На кладбище холодно, горло сковывает болью, зажимаю рот ладонью, сдерживая потоки саднящего кашля, и смотрю на принесенные венки. Простуда только обострилась, видимо, мой стресс открыл все пути и усугубил ситуацию.

Вокруг люди, соболезнования, слезы. Теть Аня обнимает меня со спины, прижимает ладонь к лицу, шепча на ухо о том, чтобы я держалась, о том, что бабушка не хотела моих слез и страданий. Все это будто не со мной. Еще одна потеря. Я словно заколдованная, только и умею, что терять близких.

Киваю. Часто-часто склоняю голову, до едкой боли кусая губы и продолжая смотреть на крест. Сглатываю и больше не слышу шума, меня ведет, но Доронина вовремя подхватывает под руку, подставляя плечо.

— Все, все, Марина.

— Нормально, все хорошо.

Отступаю, чувствуя дрожь. Тело отказывается меня слушать, накрываю ладонью лоб, на котором можно спокойно разогреть обед. Я горю, озноб поглощает, а перед глазами то и дело проплывают черные круги.

Люди постепенно растворяются во времени, которое мы здесь провели. Кладбище пустеет. Отец говорит с теть Аней, но я не соображаю о чем. Оборачиваюсь, замечая Доронина. Он стоит поодаль. Позади него несколько человек, видимо, охрана. Киваю в знак приветствия, и он делает то же самое.

Обняв себя руками и перешагнув примятую праву, наступаю на засыпанную мелким камнем тропинку. Сашка все это время не отводит взгляд, я чувствую его на себе. Прохожу мимо, вдыхая запах знакомой туалетной воды.

После моего звонка бывшей свекрови она почти все организационные моменты взяла на себя. И я очень-очень ей за это благодарна, одна я бы не вытянула, а папа, папа сейчас вовсе не был мне помощником. Он пребывал в настоящем трансе из боли и скорби.

Ветер обдул лицо, высушивая на щеках соленые слезы.

— Марин, — Сашкин голос парализовал, и я остановилась как вкопанная, пригладила выбившуюся из-под черного платка челку, и все же обернулась.

— Соболезную.

— Спасибо.

— Садись в машину.

Его рука потянулась к моей и крепко сжала ладонь. Наверное, это то, чего мне сегодня не хватало. Поддержка, именно его поддержка. Почему-то я привыкла, что в самые плохие моменты моей жизни он был рядом, ну, или по крайней мере старался.

— Замерзла? — накидывает на мои плечи пиджак. — У тебя зубы стучат.

Путь от кладбища до дома занял совсем немного времени. Теть Аня настаивала провести поминки в ресторане, но бабушка всегда была против подобного. Поэтому я решила, что в память о ней должна все сделать правильно. В ее квартире, как она того и хотела.

За столом текут разговоры, они пропитаны воспоминаниями, ностальгией, соболезнованиями. В какой-то момент, просто не выдержав всего этого накала, я выхожу из комнаты и, прихватив с собой первую попавшуюся бутылку с алкоголем, иду на кухню. Ставлю вино на столешницу, пробегаю ладонями по лицу, плечам, обхватывая ими локти. Смотрю в окно и присаживаюсь на подоконник.

Вспоминаются наши вечные посиделки за чаем, бабулино ворчание, любила она это дело нешуточно. Но всегда была права, всегда. Что бы она мне ни говорила, в итоге получалось именно так. Склоняю голову, рассматривая свои пальцы.

Сижу в одиночестве почти все поминки, иногда возвращаюсь в комнату, но большую часть времени провожу здесь, на этом подоконнике, одна. Тело пропитывается недомоганием, меня клонит в сон, боль в висках давит, но я настойчиво продолжаю себя терроризировать, выводя на износ.

В десять теть Аня заглядывает в кухню, неодобрительно качая головой.

— Ложись, или к нам поехали, плохо выглядишь. Тебе отдохнуть нужно.

— Все нормально. Сейчас все уже расходятся, я тут приберу.

— Обалдела? Завтра уберут без тебя. Мне смотреть больно, бледная, круги под глазами. Прекращай это, Марина.

— Мне нужно отвлечься. Побыть одной. Что-то сделать, посуду помыть, полы…

— Девочка моя, — подходит ближе, притягивая меня к себе, — не загоняй себя.

— Все хорошо.

— Юра сказал, что в гостиницу поедет. Плохо ему тут, сердце и…

— Я понимаю, ему правда так будет лучше.

— Значит, останешься?

— Да.

— Ну давай тогда, всех проводим, я тебя закрою и поеду.

— Ладно.

Люди уходят очень быстро, отца отправляют в гостиницу, он почти не стоит на ногах, но Доронина заботится и об этом. В одиннадцать дом пустеет, а дверь в прихожей шумно открывается.

— Кого там еще принесло? — недовольно протягивает Доронина, оборачиваясь на звук. — Пойду посмотрю.

Через несколько секунд я отчетливо слышу ее голос и имя. Саша. После звучит еще один хлопок дверью и шум затихает. Вытираю руки полотенцем, все же решаюсь выглянуть в коридор.

— Я пройду?

Сашка уже снял пиджак, оставаясь в одной черной рубашке.

— Проходи, — пожимаю печами, возвращаясь к раковине, уставленной тарелками.

— Ты прости, я хотел раньше, но…

Договорить он не успевает, в кухню врываетя разъяренная Мартынова, ее громкие вопли оглушают. Она без заминок подлетает ко мне, пытаясь вцепиться в волосы.

— Вот почему, да? Опять с ней? Ты опять с ней? Когда?

Доронин отдергивает ее назад, припечатывая к стенке. Анфи продолжает орать и брыкаться.

Я же смотрю на все это в немом шоке, а когда в кухне пару секунд повисает тишина, роняю тарелку, к которой мгновенно приковываются три пары глаз.

— Как ты тут оказалась? Я сказал тебе сидеть ровно? — встряхивает ее за шкирку.

— Ты поэтому меня отправляешь, да? Опять с ней? — подается вперед, но Сашка не ослабляет хвата.

— Рот закрыла и пошла отсюда вон, — смеряет ее опасным, заставляющим леденеть в жилах кровь взглядом.

— Ну ты и скотина, мразь, я…

Он выводит ее на площадку, сдает охране. Я слышу ее крики, они разносятся по всему подъезду. Опускаюсь на корточки, собирая белые осколки фарфора, в какой-то момент понимая, что делаю это не одна.

Выпрямляюсь, почти упираясь носом в его грудь. Доронин забирает осколки из моих рук и выкидывает в ведро.

— …извини за нее.

— Она твоя жена, — пожимаю плечами.

— Мы в разводе.

— Я не знала. Вино будешь?

— А покрепче что-то есть?

— Посмотри в гостиной.

Сашка уходит и возвращается уже с бутылкой водки. Сворачивает крышку и наливает прозрачную жидкость в маленькую рюмку, выпивая ту залпом.

— Саш, спасибо, что приехал, но у меня нет времени на разговоры, нужно все убрать, помыть…

— Мать вроде заказывала уборку на завтра.

— Я отказалась. Справлюсь сама, заодно отвлекусь. Спасибо, правда, вы многое для нас сделали сегодня, — тянусь к сушилке, чтобы поставить тарелку, и не чувствую рук, посуда летит на пол, ноги подкашиваются.

Я слышу Доронинский голос, пытаюсь обернуться, ответить, но все происходит словно в плотном, густом тумане. Он заполоняет собой пространство, начиная темнеть, в конечном итоге превращаясь в черную, непроглядную тьму.

***

Открываю глаза, лежа на кровати. Надо мной незнакомый потолок, как и вся комната в целом. Я чувствую в ней чужое присутствие. Поворачиваю голову, не зная, как реагировать. У кровати стоит ребенок. Держится за одеяло, с интересом наблюдая за моими эмоциями.

Приподымаюсь на локти, оглядываясь в помещении. Большая, светлая комната с огромной кроватью и выходом на балкон, арочные окна которого доходят до пола.

— Привет, — касаюсь затылка, чувствуя легкое головокружение.

— Здравствуйте, — деловито произносит мальчишка, прищуриваясь, — а вы кто?

— Я? — улыбаюсь. — Марина. А тебя как зовут?

— Данила.

Нервно усмехаюсь, трогая свое лицо, параллельно продолжая рассматривать ребенка во все глаза. Данил… Даниил. Поджимаю губы, ощущая прилив щемящей нежности, перемешанной с отчаянием и слезами. Горькими, терзающими душу.

— Ты няня? — проводит пальчиком по моему запястью.

— Нет, — качаю головой, все еще находясь в растерянности.

— А кто? Я тебя не знаю.

— Гость, — улыбаюсь, прикусывая верхнюю губу, — гостья.

— Ты будешь у нас жить?

— Нет.

— Жаль. Ты класивая.

— Спасибо, — опускаю ноги на паркет и смотрю на часы — пять утра. — Ты почему не спишь?

— Плогуливаюсь, — выставляет вперед одну ногу, и только сейчас я обращаю внимание на то, как он одет. Футболка, шорты задом наперед и один носок.

— Хочу кушать, а баба спит. Ты должна меня поколмить.

— Ну если должна… — хочется рассмеяться, но я стараюсь ему подыгрывать. — Где у вас кухня?

— Пойдем. Я покажу.

— Идем.

Спустившись с третьего этажа и пройдя огромную гостиную размером с мою нынешнюю квартиру в Питере, мы оказываемся в столовой и уже оттуда, через смежную дверь, заходим на кухню.

— Готовь.

— А «пожалуйста»? — упираюсь ладонями в столешницу.

Данил поджимает губы, слегка надувая щеки.

— Я хочу блинчики.

— Нужно сказать: пожалуйста, — присаживаюсь на корточки.

— Блинчики. Блинчики! — тон становится капризным, а в уголках глаз появляются слезинки.

— Данил! — Сашкин внезапно появившийся голос вмиг отбивает у ребенка всякое желание канючить.

— Пожалуйста, — хлюпая носом и вытирая слезы, но раздувая щеки еще больше.

Оборачиваюсь к Доронину и, выпрямившись, пробегаю ладонями по подолу платья.

— Доброе утро, — кивает и, обогнув стол для готовки, расположенный в центре, подходит к кофемашине, — повариха сойдет с ума, увидев нас тут в такую рань.

— Доброе. Он просил есть, и я подумала…

— Да, есть он хотел, насильно не засунешь, а тут такое желание…

Доронин ухмыляется, а Даня подбегает к нему, обнимая за ногу.

— Как я тут оказалась?

— У тебя переутомление. Был жар.

— Я простыла еще в Петербурге. Слушай, только сейчас подумала, заражу же, — киваю на ребенка.

— Он сам кого хочешь заразит. Да? — смотрит на сына.

— Дя! — громко и деловито.

— А у вас весело.

— Обхохочешься. Ты когда улетаешь?

— Хотела завтра.

— Ладно. Так что с блинами?