Глава 4

Марина.

Плачу, все лицо залито слезами, но я не могу остановиться. Чувствую его тепло, запах, до боли в пальцах стискиваю плечи, но не могу прекратить. Голова кажется тяжелой, ее ломит от болей, а тело — оно словно чужое. Поднимаю руку и не понимаю, как это делаю.

Саша постоянно рядом, он не отходит ни на шаг, но чем больше проходит времени, тем четче мои мысли, я медленно начинаю его ненавидеть, винить во всем произошедшем. С каждой прожитой секундой моя злость становится все более не управляемой.

В голове набатом: «Ты мне не нужна, а вот твой муж… он все-таки просчитался, не уберег тебя». Эта фраза не отпускает, я вторю ее как заклинание, понимая, что она правдива. Она с точностью отражает нашу реальность. Поэтому к концу третьего дня я не хочу видеть Доронина здесь. Хочу, чтобы он исчез, ушел, испарился. Я его презираю, ненавижу, потому что все из-за него, из-за того, что он делает.

Нельзя убивать людей и остаться безнаказанным. А я, я была рядом, любила того, кто уже давно потерял человеческий облик, значит, я тоже причастна. Я все знала, а если не знала, то непременно догадывалась, и вот теперь лично пожинаю плоды. Мой ребенок — жертва беспредела своего отца. Наказание. Он умер, его больше нет, а тот, кто не ценит человеческой жизни, сидит здесь, передо мной.

Доронин подает мне воду, что-то говорит, но я не слышу, сглатываю, поднимая взгляд к его лицу. Сашка замолкает.

— Уйди.

— Что?

— Уходи, пожалуйста. Я не могу тебя видеть Саша, не сейчас.

— Марин, я…

— Саша, я тебя умоляю, пожалуйста, — зажимаю рот ладонью, ловя в нее крик.

Доронин оставляет стакан на тумбочке и молча выходит за дверь. Я ненавижу его ровно так же, как и себя. Если бы я осталась, если бы не села в самолёт…но я села. Как мне с этим жить? Как?

Сейчас я думаю, что все закончилось, что хуже уже не будет, но я ошибаюсь. После обеда в палату врывается бодрый Борисов Николай Валерьевич, который прилетел из Москвы. Это в его клинике я наблюдалась, живя в Москве. Меня перевозят в другой кабинет, включают лампы, какие-то приборы, где он проводит осмотр. У него холодные руки и почему-то именно сегодня отталкивающая улыбка. После ряда манипуляций он делает несколько записей и наконец поворачивается ко мне, убирая руки в карманы белого халата.

— Марина, нам нужно делать гистерэктомию.

— Что?

— Это операция по удалению матки, у вас был разрыв, здешние врачи пытались ее сохранить, но манипуляцию провели не лучшим образом, поэтому сейчас мы имеем несостоятельность швов, которая привела к развитию сепсиса, гнойно-некротическому метроэндометриту и абсцессу малого таза.

— Я… то есть, я не могу, это же… нет…

— Марина, нам с вами не нужен летальный исход.

— То есть других вариантов нет?

— К сожалению, — отрицательно качает головой.

Он выходит, обсуждает что-то в коридоре и, судя по голосам, делает он это с Сашей. Я же лежу, отвернувшись к окну, глотая слезы. Почему это происходит со мной? Я же не плохой человек… за что такое наказание?

После операции проходит больше недели. Бабушка постоянно рядом, она прилетела почти сразу, но мне не хочется с ней разговаривать, мне ни с кем не хочется разговаривать. У меня своя боль и свой траур. Я знаю, что ребенка похоронили, но из-за операций я не смогла с ним проститься. Не смогла даже увидеть…

Ребенок… а ведь я даже не знаю пол, кто это был? Мальчик? Девочка? И теперь никогда уже не узнаю. Никогда не узнаю и никогда не смогу стать мамой. Нужно как-то привыкнуть к этой мысли, принять ее, но у меня не выходит. Разве такое возможно принять? Доктор говорит о суррогатном материнстве, о том, что все не так плохо, но какая женщина захочет отдать малыша, которого вынашивала девять месяцев? Это кажется абсурдным. Сейчас я просто не могу обо всем этом думать. Чувство вины разрывает на куски. Мне больно, слишком больно. Это пройдет, конечно, пройдет, когда-нибудь… обязательно.

Дверь в палату открывается, на пороге Доронин, он приходит каждый день, что-то говорит, но я не могу его слушать и видеть не могу. Он обнажает все раны, убивает своим присутствием и продолжает приходить.

— Марин, я принес…

— Ничего не нужно, — отрезаю и отворачиваюсь к окну.

Бабушка, поджав губы и коснувшись Сашкиного плеча, выходит в коридор.

— Марин, так нельзя, — у него грубый голос. Он злится, так вот я тоже злюсь.

— А как можно? — все же смотрю ему в глаза. — Как, Саш?

— Нужно научиться с этим жить.

Мое лицо искажает улыбка, кусаю губы, качая головой, ужасаясь его словам. Он не понимает, он ничего не понимает.

— Жить? Ну да, тебе проще, ты умеешь жить, когда вокруг смерть.

Он прищуривается и делает шаг в сторону кровати.

— Что ты так на меня смотришь? Ты убийца, — издаю смешок, — и я вместе с тобой.

— Прекрати нести эту чушь.

— Не нравится? Неприятно, да? А каково мне? На моих глазах убили Гену, — перехожу на шепот, — меня полдня держали в застуженной комнате, а когда я кричала, что нужен врач, никто так и не пришел.

— Гена жив, — говорит с безразличием.

— У меня умер ребенок.

Сашка усмехается, сжимая кулаки.

— У нас, Марин, у нас, — опускает взгляд на свои руки.

— Яковлев сделал это, потому что ему был нужен ты. Не я! Сама по себе, я никому не нужна.

Доронин сглатывает, я вижу, как дергается его кадык, как напрягаются мышцы рук и играют желваки.

— Саша, пойми, во всем, что случилось, я виню тебя. Себя тоже, но тебя… я не смогу больше так жить. Быть с тобой, понимаешь? Когда я тебя вижу, то не чувствую ничего кроме ненависти. Мне кажется, если бы у меня был пистолет, я бы смогла нажать на курок, понимаешь? — меня охватывает смех, который смешивается со слезами. — Мне кажется, я бы смогла тебя убить.

Вытираю слезы, смотря в его стеклянные глаза. Доронин поджимает губы, его взгляд мечется по комнате, а потом он распахивает полы пальто и без всяких колебаний вкладывает в мою ладонь оружие.

— Стреляй, — делает два шага назад, — если тебе станет от этого легче, стреляй.

Всхлипываю, роняя холодный металл и обнимаю себя руками, рыдая в уже и так мокрые ладошки. Меня трясет, начинаю икать.

— Я так хочу, чтобы боль ушла, чтобы все прекратилось, — шепчу, — но если ты будешь рядом, она не уйдет. Ты ходячее напоминание обо всем, что со мной случилось.

Доронин садится на край кровати, проводит пальцами по моим красным и влажным щекам, очерчивает губы, устанавливая визуальный контакт. Мы смотрим друг другу в глаза, и у меня щемит сердце. Я вижу слезы. Настоящие, едва выступившие слезы на уголках его век.

— Прости меня, — кивает, выдавливая улыбку, — если тебе когда-нибудь понадобится помощь, в чем угодно, — усмешка, за которой следует крутой поворот головы, он отворачивается, продолжая сжимать мою руку крепче, — знай, что я никогда и ни в чем тебе не откажу.

Сашка поднимается, отпуская мои пальцы, подходит к окну, складывая руки на груди.

— Борисов хочет направить тебя в Москву, ты должна еще какое-то время побыть под его контролем. Я все оплатил, через два дня самолет, тебя сопроводят, помогут.

Я слышу его громкий выдох и то, как он наконец-то разворачивается ко мне лицом. На нем нет ни единой эмоции, просто чистый лист.

— Если захочешь развестись, позвони Турову, он юрист и подготовит все документы, его номер ты знаешь.

С этими словами он выходит из палаты, а я завороженно смотрю ему вслед.

Боль, пустота и отчаяние, которые поселились в моей душе… в эту самую минуту их становится лишь больше.

Доронин.

Выхожу из больницы, растирая лицо ладонями.

— Александр Николаевич, — Диксон открывает дверь джипа, — ее вели неделю. По нашим данным, все готовилось ещё в Москве. В Гениной тачке нашли взрывчатку, ее не успели активировать, или оставляли, как крайний вариант. Марину Юрьевну должны были отвезти на Лубянку, но просчитались с вылетом. Никто не был в курсе, что она решит улететь.

— Значит, Яковлеву дали указание сверху?

— Да. Даже если бы она не прилетела сюда, — замолкает, — риски были постоянны…Гена работал на них, мы проверяем, но думаю ошибки быть не может.

— Что все это время делали твои люди? Почему я узнаю обо всем только сейчас?

— Гена выполнял основную работу по охране. Я не думал…

— Не думал? Молись чтобы все закончилось хорошо, иначе отправишься за Геной. Как эта тварь придёт в себя, шкуру с него сними, но узнай все, что он знает.

— Понял.

Киваю и сажусь в салон. Получается, если бы она не улетела, а я не смог выполнить выдвинутые условия, взрывчатка могла сработать в любой момент. Это ловушка, где невозможно найти верный выход. Цена слишком высока…

Захожу в ресторан и, взяв с бара бутылку, закрываюсь в кабинете. Мне хреново, хреново настолько, что хочется выплюнуть внутренности. Наверное, сегодня я совершил самый тупой поступок, который только мог, я ее отпустил.

Сегодня знаменательный день, в моей жизни больше не осталось ничего хорошего. Ни черта, только боль и кровь. Не было даже отмщения.

Эта старая тварь сдохла быстрее, чем я до нее добрался. Когда приехал в квартиру Борькиных родителей, его папаша валялся на диване в гостиной, а его сыночек сидел в кресле, ждал скорую или уже труповозку. У старика случился инфаркт после того, как он узнал про Маринку, он не дожил до моего прихода каких-то полчаса. Свалил на тот свет, не давая мне расквитаться.

Меня ломало, хотелось крушить, рушить все, что встречается на пути. Ствол, который я направил в Борькину башку, был явным тому доказательством. Правда, Яковлев никак не отреагировал, сказал, что если я хочу, то могу выстрелить. Но я не хотел. Потому что это он вызвал ей скорую, он догадался, что дело не чисто и его папаша что-то скрывает, чтобы прокрутить это дельце. Это он ее спас, не я.

На столе вибрирует мобильник. Сестра. Выдыхаю, нажимая ответ.

— Саша, — громкий всхлип, — Саша, не знаю, как так вышло… я не знаю, — рев и икание, не дающие разобрать, что она бормочет, — Саша, я его убила.

И тишина. Абсолютная.

— Кого? — вкрадчиво.

— Петра, он приехал ко мне, кричал, угрожал, сказал, что ты труп, что он всех вырезал. Понимаешь? Это было случайностью. Просто случайностью…

— Он был один? Где охрана? Кто еще слышал выстрел?

— Не знаю. Пистолет, — всхлип, — он Марата, с глушителем, он дал мне его еще давно…

— Ты на вилле?

— Да. Он приехал один, взял силой…а потом, потом вытащил нож, и я…я…

— Не реви. И будь осторожна, он не мог приехать без охраны. Я отправлю к тебе людей. Сиди там, спрячься, и выключи мобилу. Где твоя охрана?

— Они отъехали на пару часов.

— Все будет хорошо. Не реви.

Положив трубку, звоню Диксону.

— Зачищай всю Аккордовскую свиту. Он жмур.

— Понял.

- И Лукьяна мне найди.

— Он же сидит…

— Он в городе, найди мне его, сейчас же.

Резкий выдох, чего-то подобного я и ждал. Ломов сотрудничал с ментами, стараясь максимально не запачкать руки и не вступать со мной в открытую войну. Жаль, что Людка его пристрелила, мне бы очень хотелось сделать это самому. Но теперь, главное вытащить ее оттуда.

Ухмыляюсь происходящему, сворачивая крышку на бутылке, делаю глоток виски, садясь на кожаный диван.

Процесс запущен, и назад дороги нет. Я обязательно «отыщу» убийцу Аккорда, принесу его голову на суд братве, став линчевателем и инквизитором. И я даже выбрал жертву, того, кто станет расходным материалом в этом деле. Деле, которое завершилось не так, как я планировал. Моя сестра все порушила одним нажатием на курок. Главное, вытащить ее из этого г*вна.

Откидываюсь на диван, растягивая губы в пьяной улыбке. Салютую в пустоту комнаты бутылкой, заливаясь алкоголем. Мне плохо, блевать хочется от этого мира. Сглатываю, смотря в пространство вокруг себя.

— Александр Николаевич, — стук в дверь и просунутая в кабинет голова Турова, — Марина Юрьевна звонила, просила подготовить документы на развод.

Смотрю на носки своих ботинок, понимая, что теперь точно конец. Конец всему.

— Подготавливай и проваливай отсюда.

Дура, глупая дура! Дура, но ей плохо со мной, плохо, а я хочу, чтобы она была счастлива. Хочу видеть ее счастливой. У нее есть право меня ненавидеть, есть право винить. Возможно, даже думать о том, что мне все равно, хоть это далеко не так.

Я стоял у могилы, я был в морге, я видел то, что не забуду уже никогда. Я прогнал через себя столько боли, столько самобичевания и ненависти. Когда она сжала в своих ладонях ПМ, там в палате, на миг мне хотелось, чтобы она выстрелила, чтобы закончила все это. Да, именно в ту секунду я хотел сдохнуть, исчезнуть, чтобы боль ушла. Но как я могу бросить ее одну? Как оставлю один на один с горем? Разве это мужской поступок? Она может ненавидеть меня, может даже не любить, но я сделаю все, чтобы у нее все было хорошо. Без меня.

Заливаю в себя еще пару глотков и смотрю в окно. Мартынова чешет к ресторану, выдыхая сигаретный дым.

— Анфисочка, — шепчу себе под нос, — Андрей! — рявкаю, так что администратор почти сразу появляется на пороге, — Мартынову позови.

Он кивает, и спустя пару секунд Анфи своей шлюшьей походкой пересекает мой кабинет.

— Привет, — садится рядом.

Подаюсь к ней, обхватывая тонкую Анфискину шею ладонью. Ее глаза бегают по моему лицу, она проворно облизывает губы. От неё несёт сигаретами. Надавливаю на ее затылок, вынуждая наклонится к паху.

— Сашенька, — улыбнувшись, медленно опускается передо мной на колени, начиная расстегивать ремень и ширинку.

Ее губы касаются члена, а я делаю еще глоток вискаря, Анфискин образ плывет перед глазами. Стискиваю в кулак ее волосы, насаживая ее рот глубже, до хрипов и обильного слюновыделения. Тр*хаю, вбиваясь в горло по самые яйца, у меня срывает планку. Злость затуманивает рассудок, отбрасываю бутылку, разрывая Анфискино платье на спине. Сжимаю материал в кулаках, а она целует. Ее пухлые холодные губы касаются моего паха, но мне плевать. Я просто хочу забыться, послать все это к черту.

Задираю черное атласное платье до талии, мне нет дела до нее, ни до чего нет дела. Я знаю, что ей больно, но мне все равно. Раскатываю презерватив, входя в нее рывком. Мне плевать, что она чувствует, она здесь не за этим. Не для того, чтобы получить кайф, а чтобы доставить удовольствие мне, а точнее, помочь мне забыться. Она стонет, кусает губы, упираясь ладонями в диван. Чистая механика и никаких ощущений, просто чтобы выпустить пар. Закончив, отшвыриваю ее от себя, и она падает на пол, воя и хрипя. Прикрываю глаза, откидываясь на спинку дивана.

— Саня, — Лукьянов влетает в кабинет, резко останавливаясь.

Смотрит на рыдающую Анф, меня, чешет бровь, склоняясь над ее полуголым телом, и хватает за предплечье.

— Вон отсюда пошла.

— Что? — всхлип.

— Пошла отсюда вон, и чтобы рот свой не открывала.

Мартынова, завывая, собирает свое барахло, натягивает платье на сиськи, и прижав к груди туфли, сваливает.

Марат закрывает за ней дверь и поворачивается ко мне.

— Штаны застегни. Чего хотел?

Поднимаюсь на ноги, застегивая ремень.

— Людка грохнула Аккорда.

— Чего? Стоп, я же должен был… погоди, когда?

— Минут сорок назад. Ее нужно забрать. По-тихому. И лучше, чтоб это сделал ты, никто не знает, что ты на свободе. Забери и спрячь ее подальше отсюда.

— Добро.

— Ты знаешь, я был уверен, что это кто-то из своих, — ухмыляюсь, а Марат лыбится в ответ, — Гризли всегда хотел занять его место.

— Ты тоже это заметил? — иронично. — Думаю, нужна показательная казнь.

— Значит, будет показательная казнь. Ресторан теперь твой, — развожу руками, — принимай, сразу как разберешься с Людкой. Думаю, у меня теперь найдется много других дел, — делаю глоток вискаря и протягиваю бутылку Марату.

— Да, дел будет много.

Конец 1 части.