Глава 3

Доронин

— Какого хрена? — останавливаюсь посреди улицы.

— Я ещё не выяснил, в области был, приехал в отдел, а здесь такое. Поговорю с отцом, меня к ней не пустили, но я уверен Саня, без Ломова не обошлось. Их после ресторана взяли, стукач у тебя завелся.

— Гена где? Я с него шкуру спущу.

— В реанимации, ему башку прострелили, но жить будет. Дурачком, но будет.

— Не будет. Вытащи ее оттуда Боря, слышишь! Вытащи.

— Все нормально будет. Когда тебя ждать?

— Не знаю, я на Урале. Часов восемь. Если с ней что-то случится, я его пристрелю, и мне будет плевать на наши с тобой договорённости. Слышишь меня?

Убираю телефон в карман пальто, запрокидывая голову к небу. Надо выдохнуть, подумать. Успокоиться и действовать трезво.

— Когда ближайший рейс? — оборачиваюсь к Марату.

Лукьянов маячит за спиной, правда, сейчас он совершенно на себя не похож. Месяцы в колонии и пара дней на свободе. Большая рокировка была сыграна на ура. Маратик все еще в тюрьме, но при этом сейчас стоит рядом со мной. Он мне нужен, у нас с ним есть мотив и желание. Я помог ему, а он поможет мне, да и себе тоже. Конечно, большую роль играет то, что это я устранил Марата тогда, но я его и вернул, потому что так надо. Потому что у меня есть план, которому приходится следовать, иногда не в угоду окружающим.

Ведь чем дальше мы продвигаемся, тем опаснее становится игра. Ставки растут с каждым днем. Я знаю, что не сегодня-завтра Ломов решит списать меня со счетов, подстраховаться, поэтому должен быть первым. Главное — внезапность.

— Через восемь часов.

— Значит, восемь, два полета, пересадка, еще два и четыре на тачке. Сука, долго. Очень долго.

— Ему ты нужен, не она. Он будет ждать, да и что они ей сделают? Он же не отморозок…да и Борюсик, зря там бабло наше получает?

- Ты сам знаешь, что Борька сам спит и видик когда меня закроет, только руки коротки.

Восемь часов ожидания и невозможности что-либо сделать. Эта яковлевская тварь поймала момент. Как я мог так просчитаться?

Дура! Дура! Зачем ты прилетела? Какого не позвонила?! Дура! Мариночка, все будет хорошо, я из шкуры вылезу, но ни за что не позволю причинить тебе вред, противоречу сам себе и повторяю как мантру, пытаясь в нее поверить. Но сейчас это даже в собственных мыслях звучит наивно. Я так погряз в устранении Аккорда и всей его системы, что просто выпал из жизни, не учел Яковлева, этот старый козел все еще хочет крови, хоть мы и смогли договориться с Борькой, его отец решил играть в одиночку. Или же, смотреть нужно в корень, на Аккорда.

Я его пристрелю, если с ее головы упадет хоть волос, я разорву всех на куски.

Смотрю на часы, но стрелка сдвинулась всего лишь на минуту.

- Сань, все будет нормально.

— Надеюсь, — сквозь зубы, — вот сука, бабу впутать.

— Сам знаешь, на войне все методы… хороши.

Растираю лицо ладонями, понимая, что Маратик прав, иногда наступает момент, когда абсолютно все границы стираются в пыль.

В аэропорту душно, растягиваю ворот рубашки и сажусь в кресло, упираясь локтями в колени. Дело близится к вечеру, до моего рейса час, Марат же полетит другим. Он еще что-то говорит, но я отвлекаюсь на телефонный звонок. Два слова, сжатые до белеющих костяшек пальцы, а после летящий на пол мобильник.

Скулы изощренно сводит от боли. Звуки становятся острее, а сознание мутнеет. Часто моргаю, ловя ртом воздух. Тишина. Очень тихо, неестественно, как в могиле.

Был — и не стало. Вот так просто, за пару часов. Глаза застилает пленка, и все вокруг становится мутным. Тишина поглощает, окутывая путами тьмы. Я смотрю в одну точку и не могу пошевелиться. Мозг отказывается реагировать хоть на что-то. Полное отключение от мира и Маринино лицо перед глазами.

- Ты чего? — вкрадчивый голос Лукьянова где-то на задворках сознания.

— Ребенок умер… — шепчу в тишину.

Пустота и непроглядная тьма, они затягивают.

Не уберег. Я не смог их сберечь. Раскачиваюсь из стороны в сторону, слыша собственный смех. Громкий, надрывный, возможно, люди, проходящие мимо, оборачиваются, но я не могу прекратить. Сжимаю кулаки, запрокидывая голову. Чувство вины, тяжелое, просто необъятное, смешанное с тошнотой. Я все еще не верю, не могу поверить, жду чуда, хочу, чтобы телефон вновь зазвонил и это оказалось ошибкой, но он молчит. Гипнотизирую темный дисплей и впервые в жизни не знаю, что делать. Что мне делать, когда я приеду и посмотрю ей в глаза? Что мне ей сказать? Что тоже больно? Мне больно, настолько, что трудно дышать… страшно. Мне никогда не было так страшно. Это чувство притупилось со временем, почти исчезло, а сейчас вновь вылезло наружу, поглощая все существо. Пальцы дрожат, смотрю на блестящее золотое кольцо и вижу в нем Маринино отражение.

Сдавливаю виски, растираю кожу, смотря сквозь окружающие меня предметы, сквозь время, которое остановилось.

Выдох. Поднимаюсь с кресла, делаю несколько шагов, разворачиваюсь, беру телефон рваными движениями, совершаю пару звонков, стараясь не думать о произошедшем, но это невозможно и уже никогда не станет возможным. В голове набатом лишь одно — смерть. Уничтожить всех, кто к этому причастен. Каждого.

Оставшиеся часы как в тумане, кровавое марево, затмевающее разум, и изощренные планы мести. Пыток, таких, от которых стынет кровь даже на словах. Обостренные чувства требуют чужой боли, требуют отмщения, и я его получу. Выпью все до капли.

А дальше посадка, Москва, еще один перелет, аэропорт и четыре часа до города. Машину заносит на поворотах, скорость достигает пика, снегопад застилает обзор, и мне кажется, что чем меньше километража остается, тем сильнее замедляется время. За окном непроглядная ночь, с момента, как я узнал о том, что произошло, прошли почти сутки.

На входе в больничку, в широком обшарпанном коридоре, которой пропах зеленкой и спиртом, меня встречает мама. На ней халат, белый халат, режущий глаза. Открываю рот, но не могу сказать, сформулировать мысль.

— Саша, — прижимает ладони к груди. — Она в реанимации, потеряла очень много крови, был разрыв матки. Ей провели операцию, сказали, что ребенок умер еще до того, как ее привезли в родильное.

— Она в сознании?

— Да, утром пришла в себя.

Закрываю глаза, чувствуя озноб.

— У нее была истерика, она так кричала, — сглатывает, опуская взгляд. — Меня не пустили в реанимацию. Сашка, Господи, какая беда.

Мама вытирает слезы, а я не могу даже пошевелиться. Просто стою и смотрю сквозь ее хрупкую фигуру.

— Где она? — без эмоций.

— Второй этаж, — вздох, — ей сделали переливание, у нее шок, ослабленный иммунитет, врач сказала, что пока не стоит…

— А ребенок?

— Я не знаю, ее сразу перевели сюда, и…

— Главврач где или кто тут у них?

Мама качает головой, а мне становится жутко. Ребенок еще здесь? Они же не могли…

Взбегаю по лестнице на третий этаж, вскользь улавливаю таблички на дверях и останавливаюсь у той, которая мне сейчас необходима. Без стука распахиваю дверь, а женщина, сидящая за столом, поправляет очки, пробегая по мне презрительным взглядом.

— Вам чего?

— Ребенок где?

Она откладывает документы, опускает взгляд, подтягивается, выпрямляет спину и поднимается со стула.

— Вы Доронин?! — берет телефонную трубку, нажимая на кнопки. — Леонид Константинович, зайдите ко мне. Нужно отвести человека в морг.

Наблюдаю за ее действиями, она взволнована, значит, точно знает, кто я.

— Вас сейчас проводят, — сглатывает и открывает форточку, ежась от задувающего в нее ветра.

Тру лоб рукой, сжатой в кулак, пробегая глазами по небольшому кабинету.

В дверь стучат, на пороге появляется широкоплечий детина в медицинском халате. Мы выходим на улицу, минуем несколько больничных корпусов, быстро оказываясь в коридоре с приглушенным освещением.5ebdbc

Здесь холодно, а воздух напитан запахом формалина. Акустика зашкаливает, и я слышу каждый шорох. То, что я увидел после, такое не передают словами, а лишь чувствуют…

Сначала тебя накрывает волной неверия, ты долго смотришь, смотришь с мыслями о том, что все это неправда. После охватывает жуткий шок, сменяющийся страхом и болью. Сильные, разрывающие тебя на куски импульсы подавляют сознание и какой-либо мыслительный процесс. По телу разливается агония и невероятное, удушающее чувство вины. Ты ловишь себя на мысли, что не можешь уйти, потому что это неправильно, если ты уйдешь, значит, бросишь?!

Смотришь, смотришь, не в силах сдвинуться с места, а в какой-то момент берешь на руки уже холодное, посиневшее тело.

На улице зажимаю сигарету зубами, медленно поднося к ней зажигалку. Затягиваюсь, запрокидывая голову к небу. Меня до сих пор трясет, пальцы дрожат, а в глазах стынут слезы. Прикрываю их и достаю мобилу. Нужно позвонить. Хриплым голосом заказываю детский гроб, сжимая в кулак ключи от машины, они режут ладонь, и алая кровь капает в снег.

Оглядываюсь. За забором и по периметру мои люди, больничку давно оцепили, всех входящих и выходящих досматривают. Возвращаюсь в отделение.

Мама сидит напротив двери в Маришину палату, обнимает себя руками.

— Я хочу ее увидеть, — провожу ладонью по голове, пропуская волосы между пальцев.

— Саш, нельзя, ты же должен понимать…

— Когда будет можно?

— Давай подождем еще хотя бы сутки. Ладно?

— Здесь можно остаться?

— Здесь можно.

Тут я и провожу следующие сутки. Брожу из стороны в сторону по узкому коридору и иногда выхожу покурить. Телефон разрывается от звонков, но я не беру трубку, игнорирую все происходящее вне этого места. Когда прилетел, думал, буду рвать на куски, а по факту не могу отлучиться от нее и на секунду.

Через сутки наконец-то вижу жену — бледная кожа, темные круги под глазами и потерянный взгляд. Переступаю порог палаты, но она никак не реагирует. Просто смотрит в потолок, смотрит и не шевелится, только изредка хлопает глазами.

— Марина, — придвигаю стул и сажусь рядом.

Пальцы теребят край рукава белого халата, меня бросает в холодный пот, а Марина медленно поворачивает голову. Взгляды встречаются, и я вижу в ее глазах боль. Только боль и скорбь. Она опустошена до капли.

— Почему ты не пришел? — облизывает сухие губы. — Я ждала, думала, ты придешь и спасешь нас. А ты не спас, — прикрывает глаза, покачивая головой, и я вижу, как на щеках медленно образуются дорожки слез, — не пришел. Почему ты не пришел? Ты же мог, мог! — замогильный голос превращается в крик. — Ты же все можешь, Доронин! Почему ты нас не спас?! — у нее дрожат губы, ее колотит, она плачет с надрывом и не может остановиться.

Молчу. Смотрю на все, что с ней происходит, и не могу пошевелиться.

— Прости, — отворачиваюсь к окну и поднимаюсь со стула, продолжая слышать завывания ее тоненького голоса в ладони, закрывшие лицо.

Эти звуки убивают. Хочется покурить, атмосфера уничтожает меня полностью.

Сжимаю-разжимаю кулаки и возвращаюсь к койке, аккуратно обхватываю тонкие запястья, убирая руки от ее лица, склоняясь ближе. Марина смотрит широко распахнутыми глазами, всхлипывает. Обнимаю, упираясь носом ей в шею, втягиваю запах, чувствуя, как ее пальцы вцепляются в мои плечи.

— Марин, я не знаю, что говорить. Прости меня, но я не знаю, что мне сделать. Я не знаю…

— Не уходи, — шепотом. — Останься со мной. Мне страшно, мне так страшно. Я убила…понимаешь? Это из-за меня. Это я убила нашего ребёнка. Я!

— Тише, ты ни в чем не виновата, поняла?! Ни в чем.

Я сижу с ней до глубокой ночи, пока Марина не засыпает. У нее тревожный сон, она мечется по подушке, часто просыпается, кричит, плачет, а я просто сижу рядом. Во мне почти не осталось сил. Смотреть на все происходящее становится все труднее, словно у меня раз за разом вырывают сердце.