Глава 2

Марина.

Пошел восьмой месяц, живот округлился до небывалых размеров, и чем ближе мы подходили к дате родов, тем больше я переживала. Как и сказал Доронин, через неделю мы улетели в Москву, Саша пробыл здесь со мной две недели, а после все же вернулся домой. Мы виделись довольно часто, но мне, конечно, этого было мало, поэтому он прикомандировал сюда и бабулю. Этакая моральная поддержка, так, темными зимними вечерами, мы связали малышу пакет пинеток и шапочек всевозможных цветов, потому что не знали, кого ждем.

Но буквально вчера мое страдальческое состояние достигло апогея. Сашка не мог вырваться, а у меня было бешеное желание его увидеть. Настолько, что я не задумываясь купила билет на самолет и решила преподнести ему сюрприз. Всего пару дней, которые я там пробуду, не сделают хуже. Зато мое моральное состояние улучшится.

— Марин, носки бы потеплее надела, — бабушка, стоящая у меня за спиной с шерстяными гетрами в руках, тяжело вздыхает.

— Может, валенки сразу?

— Вот вредная ты девка, послушала бы бабку.

— Бабулечка, ну мне жарко, правда.

— Ой, получишь ты от Саньки за свою самодеятельность. Ой получишь!

— Я соскучилась, а у него вечные дела.

— Давай хоть с тобой полечу.

— Ба, ну чего тебе туда-сюда мотаться? Я вон с Геной.

Гена — это двухметровый детина, ставший моим охранником. Поначалу мне было до ужаса некомфортно и неуютно в его присутствии, а после я незаметно для себя к нему привыкла, да так, что теперь больше воспринимала как подружку. Конечно, он до сих пор противится нашей болтовне, но достойно принял свою участь.

— Ой, ладно. Ты хоть позвони мужу-то.

— Я из самолета, чтоб уже наверняка, якобы лечу и самолет не развернуть.

— Ясно, смотри не роди там в воздухе.

Бабушка веселится, а вот мне не до смеха. А что, если роды начнутся раньше, а если Доронина не будет в городе… боже, лучше вообще обо всем этом не думать. Весь мой план — хлипкая авантюра, без царя в голове, но я уже решила.

Просто я должна его увидеть. Когда его нет рядом, я молюсь лишь об одном — пусть с ним все будет хорошо. То, как мы живем, — страшно. Я так и не смогла привыкнуть к нашей жизни, к состоятельной, сытой жизни, в которой ты постоянно находишься на пороховой бочке. Доронин, конечно, ограждает меня от всего происходящего, да я и никогда никуда не вникаю, но город маленький, и слухи всегда расползаются сами собой. Иногда такое услышишь, что кровь в жилах стынет. Возможно, поэтому сейчас я и в Москве.

Саша, конечно, отшучивается, говорит, что я придумываю, что это глупости, но это далеко не так. За время, что мы вместе, я успела выучить его перепады настроения, так вот когда он так говорит, значит, все точно плохо.

— Марин, готова?

— Ага, — натягиваю шубу и шапку.

Мы спускаемся во двор и медленной переваливающейся походкой топаем к машине. Не позволяю ба поехать с нами, потому что, зная ее, такси она не вызовет и будет потом добираться домой своим ходом, электрички, автобусы, а ей уже давно не тридцать и даже не шестьдесят.

Перелет проходит спокойно, настолько уравновешенно и тихо, что все время нашего путешествия я сплю. Кстати, до Сашки я так и не дозвонилась, он не абонент, и это напрягло.

— Марин, — Гена подал мне руку на трапе и помог сесть в пригнанную машину, — Александра Николаевича в городе нет.

— В смысле?

Вот и устроила сюрприз.

— Он вчера улетел, сказали, на пару дней.

— Блин, ну вот почему мне так везет?

— Надо было изначально не делать секретов. Вас домой?

— Не, давай в ресторан, поедим хоть.

— Хорошо.

В «Сапфире» играет тихая музыка, а вот от неподалеку сидящей женщины несет резкими, вызывающими тошноту духами. Прикрываю рот ладонью и говорю принести обед в Сашкин кабинет. Надеюсь, это не выглядит так, словно, пока мужа нет, я пытаюсь показать свою значимость?

У дома прошу Гену заехать за мной утром, хочу навестить свекровь. Мы прощаемся у подъезда, Гена уходит, я же копаюсь в сумочке в поисках ключа, а на плечо ложится чья-то рука.

— Гена, я же тебе сказала, можешь идти, я тут сама! — говорю раздраженно.

— Девушка, пройдемте с нами.

Оборачиваюсь, вздрогнув от нежданно чужих голосов. За спиной двое мужчин в милицейской форме.

— Пройдемте с нами.

— Что? — роняю наконец-таки найденные ключи, которые теперь летят в снег.

— Доронина Марина Юрьевна?

Киваю.

— Пройдемте.

— Объясните, куда вы хотите меня отвезти?

— Слушай ты, подстилка бандитская, — сержант подается вперед, — не тебе нам вопросы задавать, — насмешка и глаза, полные презрения.

— Погоди, — второй одергивает.

— Чего ждать? В бобик ее.

— Руки свои от нее убрал, — Гена, как скала, появляется передо мной, полностью заслоняя собой.

В руках сержанта пистолет.

— Только дернись, урод, — тычет дулом в Гену, — пристрелю.

Завязывается потасовка, всего какая-то доля секунды, и меня оглушает выстрел, накрываю уши ладонями, почти падая на землю, кажется, время останавливается. Меня начинает трясти, поднимаю голову, смотря на охранника, который лежит лицом вниз. На снегу кровь, пытаюсь встать, но не могу, полная потеря ориентации. Сжимаю в ладонях ледяные горсти снега, слыша стук собственных зубов. Меня с натиском ставят на ноги, заталкивая в машину, оглядываюсь, вцепляясь пальцами в решетку, и не могу перестать смотреть на лежащего в снегу Гену. Кроткий всхлип и закусанные до боли щеки. Они его убили? Сердце рвется из груди как ненормальное, отбивая удары. Глаза заполняют слезы, и я слышу собственный вой, инстинктивно прикрывая живот.

— Заткнись, — громко и грубо откуда-то из-за руля, — прекрати скулеж, сука.

Зажимаю рот ладонью, нащупывая телефон в кармане шубы. А толку? Что мне делать? Что будет дальше?

Одно радует, что меня действительно привозят в отдел и, дернув за воротник, вытаскивают на улицу. Быстрые шаги, за которыми я еле поспеваю, ругательства, смех. Страшно. У двери небольшого помещения, где только приваренный к полу стол и стул, меня вытряхивают из шубы, оставляя в одном вязаном платье и колготках. Внутри холодно. Открытая форточка впускает все больше и больше зимнего воздуха, она высоко, и мне не дотянуться, чтобы ее закрыть. На окне угнетающая решетка, обнимаю себя руками, замирая посреди комнаты.

Доронин уже должен знать, ему должны сообщить, он же все и всегда знает. Часто дышу, пытаясь прийти в себя, но это не помогает, мне страшно и больно, низ живота тянет. Глажу ребенка, умоляя успокоиться, говорю ему, что все будет хорошо, но паника нарастает. Я упала, это могло привести к самым ужасным последствиям…

Режущая боль пронзает тело, обволакивает, стискиваю зубы и подаюсь к двери, начиная колотить по ней изо всех сил. Кричу, чтобы выпустили, кричу, что мне плохо, но результата нет. Никакого результата. Отчаяние и безнадега. Пальцы на руках холодеют, слезы застывают на щеках, а дрожь становится верным спутником.

— Откройте, — умоляю сквозь слезы, захлебываюсь этой влагой, но ответом служит лишь тишина.

Через какое-то время, когда за окном темнеет, а я забиваюсь в угол, опершись на стену, дверь распахивается, и под тусклым светом настольной лампы я вижу Бориного отца.

— Ну вот теперь можно и поговорить, — протягивает мне шубу.

Я жадно выхватываю из его рук одежду, заворачиваясь в мех. Я замерзла, так замерзла, что почти не чувствую пальцев, а зуб не попадает на зуб.

— Присаживайся, — галантно указывает на стул, — садись, я сказал, — голос твердеет.

Сглатываю, делая так, как он говорит.

— Умница. Мариночка, ты меня знаешь, я тебя знаю… поэтому давай без всяких непоняток. Ты мне не нужна, а вот твой муж, — оскал, — он все-таки просчитался, не уберег тебя. Думаю, к утру Доронин уже будет в городе, злой и жаждущий твоего спасения. И я ему дам такой шанс. Отпущу тебя, но в обмен на кое-что другое. Ты прости, ребята слегка перестарались. Шубу забрали и даже чаем не напоили. Но я их уже наказал.

— Мне нужно к врачу, — выплевываю, смотря на него исподлобья.

— Придется потерпеть, милая, до утра. Как только твой муж будет здесь и даст мне ответы, тебя отвезут к врачу. Тебя куда угодно отвезут, но это если твой муж пойдет мне навстречу. Не плачь, все будет хорошо, он же тебя любит. Любит ведь? — усмешка.

Отворачиваюсь, обхватывая живот руками, и прикрываю глаза. Тошнота становится сильнее, а тянущая боль просто невыносима.

Хлопок, свидетельствующий о том, что я вновь одна.

Не знаю, сколько проходит времени, но чем дольше я здесь нахожусь, тем ужаснее себя чувствую. В какой-то момент ловлю себя на мысли, что ребенок больше не толкается. Сначала списываю все на панику и то, что я внушаю это себе сама, а потом очень долго сижу не шевелясь, ожидая хоть какого-то движения, но его нет.

Нет… нет, нет, нет, нет!

Вскакиваю, держась за стол, в глазах темнеет, ноги становятся ватными, пытаюсь добраться до двери, но, оступившись, падаю на пол.

Прихожу в себя уже в скорой, надо мной врачи, суета, поворачиваю голову вбок.

— Очнулась.

— Отлично.

— Сердцебиение?

— Нету.

— Стимулируйте, родовую подготовили?

— Да.

Я слышу это в каком-то тумане и пока не осознаю, что в эту самую минуту начинается настоящий ад.

Яркий свет ламп, голоса, мне делают укол, от которого я чувствую прилив сил. Врач, упакованная в маску и халат, склоняется надо мной, всматриваясь в зрачки.

— Помоги нам, милая.

— Что происходит? Что с ребенком? — сжимаю железные прутья стола.

— Внутриутробная гибель плода.

Три слова — и тишина. Она еще что-то говорит, но я лечу в пропасть, в настоящее адское варево. Плашмя падаю в огненную лаву, чувствуя запах паленой кожи. Наверное, меня больше нет. Физическая боль почти неощутима. Я вижу манипуляции врачей, слышу далекие голоса, ощущаю, как давят на мой живот, и кричу от душевной, раздирающей меня на куски агонии. Все происходящее кажется пыткой, акушер орет, матерится, но я не отдаю себе отчета уже ни в чем.

Мой ребенок умер. Это набатом бьет в голове, но я не верю. Не могу поверить. У меня схватки, я их чувствую, кричу, громко, с надрывом. Я же рожаю, как он может быть мертв? Так же не бывает. Кусаю губы, захлебываясь вкусом собственной крови, а боль лишь нарастает, становится нестерпимой, стискиваю кулаки, все еще надеясь услышать плач. Они же ошиблись, просто ошиблись, щеки исполосовали мокрые дорожки, втягиваю воздух, тужусь, и кажется, так по кругу.

— Все, — голос из ниоткуда.

Но как только я его улавливаю, сразу отключаюсь, так и не услышав заветный плач.