Глава 4

Марина

— Мы не встречались, — шепчу, сглатывая вставший в горле ком.

Сказать, что я в шоке, это не сказать ничего. У Доронина там совсем крыша поехала? Что за наглость? Он меня лапает и даже ни капли не смущается, что мы здесь не одни.

— Знаю, — с ухмылкой, — и именно поэтому ты мне ничего не сказала про Яковлева?

— Не трогай меня! — дергаюсь, отлепляя его лапу от своей груди, и слегка подаюсь вперед.

Анфиска резко поворачивается в нашу сторону, Саша разжимает кольцо из пальцев на моем запястье, почти отталкивая от себя, но пьяный мозг Мартыновой уже и так ничего не соображает. Машина резко тормозит у Бориной дачи, а я как ошпаренная выбегаю на улицу.

Первое, что я делаю, это захожу в дом, прячась на кухне. Меня все еще колотит от произошедшего. Сердце готово вырваться из груди, сажусь на табурет, пытаясь успокоиться. Я до сих пор чувствую его прикосновения, касаюсь своего живота, втягивая его в себя. Да, именно здесь и ниже, веду ладонь к пуговицам на джинсах, а после резко кладу на грудь. Раздосадованно отнимаю руку, тру щеки, которые горят. Хочется пить, а лучше вернуться домой. Стоит об этом подумать, как резко включается свет, режа глаза, прищуриваюсь, видя перед собой Борю.

Он замер в дверном проеме кухни, а после быстро сделал шаг в мою сторону. Поднимаюсь.

— Ты чего? — кладет ладони на плечи, слегка сжимая.

— Все нормально.

— Тебе здесь не нравится?

— Все нормально, — ежусь, — я сейчас приду.

— Это из-за Сани? Не переживай так, вы же не встречались, мы с ним поговорили, он все понимает, — подбадривающе продолжает Борька. — Поможешь овощи порезать, а то Анфиска там уже в кондиции?

— Хорошо, — целую его в щеку, прежде чем он выходит, — …все понимает, — шепчу себе под нос.

Мне было необходимо собраться, взять себя в руки. То, что Доронин говорил в машине, поддавалось объяснениям, в его словах, как ни странно, была логика. Мы очень близко и долго общались, он привык быть, скажем так, главным парнем в моей жизни, а теперь все изменилось, вот он и бесится. Но это временно, сейчас они с Лукьяном пойдут в разгул, и все вновь встанет на свои места. А его приставания логично списываются на то, что он только вернулся домой на дембель.

Хотя, кажется, я и сама не верю в то, в чем так старательно себя убеждаю.

Переборов эмоции, выхожу во двор и быстрым шагом направляюсь в беседку. На улице моросит дождь, и то, что беседочка закрытого типа, меня радует. Парни уже разожгли мангал, а Боря вкручивал лампочку. Когда помещение озарилось светом, он помахал мне рукой, растягивая губы в улыбке.

Я же подошла к столу, беря в руки нож и огурец. Разрезая овощ на части, непроизвольно посматривала на широкую Сашкину спину. Он перегораживал собой обзор всего, что творилось у мангала. Анфиска, сидящая в кресле с бутылкой в обнимку, икнула и, встав на свои каблуки, потопала к Доронину. Ее ручки обвили его шею, пальчики пробежали по плечам, она что-то шепнула, томно рассмеялась, и он нагло устроил свою ладонь на ее заднице.

Не знаю, почему и зачем, но я раздраженно откинула нарезанные дольки огурца в тарелку и резко отвернулась, полоснув острым лезвием по пальцу. Щекочущая боль вспыхнула сразу, всхлипнув, поднесла кровоточащий указательный палец к губам, слизнув выступившую кровь языком, почувствовав на себе взгляд.

Подняла голову, понимая, что Саша смотрит именно на меня. Он играет желваками, не замечая висящей на себе Анфиски, которая что-то ему рассказывает, то и дело оголяя свои ноги еще больше. Убираю пальцы от своих губ и, затаив дыхание, смотрю в его глаза, они глубокие, исторгающие холод вперемешку с каким-то понятным лишь мне беспокойством. Завожу руки за спину, опуская взгляд, ясно понимая, что он все еще смотрит.

Капли больше не ударяют о металлическую крышу, оглушая всех своим звуком, а это значит, что дождь закончился.

— Больно? — Борька подошел со спины, вынуждая меня вздрогнуть от неожиданности.

Я отрицательно мотнула головой, стараясь не смотреть на Сашу, пока Борис обнял мою талию, аккуратно поднося пораненный палец к своим губам. Подув на ранку, он прижался щекой к моему виску, целуя.

— Сань, пройдемся?

Это предложение прозвучало из Анфискиных уст — громко и четко. Она уже потянула Доронина за руку, но его окликнул Лукьянов.

Маратик открывал ворота, впуская во двор еще одну машину, из которой вышли два парня и три девчонки, и я их не знала. Боря засуетился, быстрее подаваясь туда. Они долго переговаривались с Маратиком на повышенных тонах, но как итог распили примирительную бутылку портвейна. И где только взяли? Водка же была.

Пока все наслаждались вечером, разливали по стопкам алкоголь, чокались, говорили тосты, Анфиска успела переругаться с одной из пришедших мадам, закатить истерику и перевернуть кресло вверх ногами в порыве злости. С каждой минутой Боря становился все пьянее, впрочем, как и все вокруг.

Доронин улыбался и делал вид, что вообще меня не замечает, как и то, что пьет. Я своими глазами видела пару-тройку раз, когда он выплескивал водку, при этом подбадривающе вливая ее в Яковлева. Его улыбки Боре были лживыми, и мне это не нравилось. Я прекрасно понимала, что он его спаивает, только вот зачем? Поговорить? Мы могли сделать это и без подобных мер. Показать мне, какой Боря плохой? Вряд ли сегодняшний вечер показатель!

Мы в сотый раз посмотрели друг на друга, когда Доронинская рука заползла под топик девчонки, приехавшей сюда после нас. Саша усмехнулся, и я демонстративно отвернулась.

— П*здец, — Анфиска хлопнулась рядом, залпом выпивая стопку водки, — ты видишь, что происходит? Кто вообще додумался сюда этих баб притащить? Чертов Маратик. Доронин совсем на меня не смотрит, — причитала, нервно счищая с ногтей ярко-красный лак.

— Может, домой?

— Какой домой? Ты обалдела? Он тогда точно кого-нибудь из них поимеет. Сидим здесь. Блин, Борька уже носом клюет, — стрельнула в Яковлева глазками.

— Вижу, — вздыхаю, стягивая полы куртки крепче.

— Не вешай нос, подруга, — сочувственно кладет руку на мое плечо, — прости, но я побегу, а то Сашка сейчас к этой шлюшке в трусы залезет.

Я кивнула и прикрыла глаза, упираясь затылком в деревянную стену беседки, чтобы не взорваться. Ситуация накалялась, нервы были на пределе, а когда Боря еле живой протопал в дом и бухнулся там на диван, мое терпение лопнуло окончательно. Вытащив из комода чью-то старую осеннюю куртку с капюшоном, я надела ее на себя и под шум празднества вышла за калитку.

До дома было километров пятнадцать, идти всю ночь — не самая радужная перспектива, но, если добраться до трассы, можно поймать машину. Что я несу? Среди ночи ловить каких-то неизвестных, а с утра очнуться изнасилованной или избитой, конечно, не входило в мои планы. Но, несмотря на это, я уже миновала проселочную дорогу, добравшись до моста, переброшенного через узкую речку.

Край куртки зацепился за гвоздь, торчащий из деревянных перил. Пока я выпутывалась, за спиной кто-то остановился. Сердце ушло в пятки, прежде чем я почувствовала запах терпких мужских духов, я успела пропитаться им в машине.

Доронин резко дернул куртку, вырывая кусок материала, который остался на гвозде, и, распрямив ладонь, отодвинул меня от перилины.

— Куда собралась?

— Спасибо, — оборачиваюсь.

— Не за что. Куда пошла-то?

— Домой.

— Не думаю, что далеко уйдешь.

— Уйду, — выдыхаю и уверенно шагаю в сторону трассы.

— Подожди, — Доронин помялся на месте, но в итоге двинулся следом, — провожу.

Мы шли молча и очень близко, иногда задевая друг друга ладошками.

— Значит, — пауза, — ты теперь с Борей?!

— Да.

— Могла бы написать, — говорит спокойно, идя по правую от меня руку.

— Не думала, что… да, наверное, стоило написать, — киваю, ускоряя шаг, словно пытаюсь сбежать от этого разговора.

Мне отчего-то стыдно, но за что? Все, что произошло, это нормальные вещи. Мы ничего друг другу не обещали… так бывает, когда жизнь меняет направление и людей в ней присутствующих. В моей произошло именно так.

Саша лишь усмехнулся.

— И давно вы?

— Как умерла мама, — засовывая руки в бездонные карманы куртки, — почти два года.

— Извини, я не хотел…

— Я уже привыкла, что ее нет. Нет, — качаю головой, — вру, не привыкла.

— Значит, Яковлев вовремя подставил плечо…

Доронин говорит это слишком резко, настолько, что в моей груди сразу зарождается протест. Боря очень многое сделал для меня, очень многое, и Доронин не имеет права очернять все это своими выходками.

— Вовремя, — остановилась, — и не смей больше так говорить, ты ничего не знаешь.

— А ты могла бы рассказать, написать о том, что тебя волнует, а не эту позитивную чушь!

— Зачем? Чтобы заморочить голову своими проблемами и тебе?

— Потому что мы друзья.

— Наверное, уже нет.

— Чего ты несешь? — застыл, резко дернув за руку.

— Мне больно.

— Прости, — разжал захват, — если ты думаешь, что…

— Не надо, слышишь? Не смей, если ты себе что-то придумал, не…

— Не сметь? Серьезно? Я два года думал о том, когда тебя увижу. А теперь ты говоришь мне не сметь? — повышает голос.

— Мы дружили, ты не должен был обо мне так думать. Не должен!

— А кто это решает? Ты? — подтянул меня на себя, не давая вырваться. — Я о тебе думал, когда спал, жрал, когда бегал эти гребаные марш-броски. Постоянно перечитывал твои дурацкие письма и ждал дня, когда тебя увижу.

Он говорит громко, вплотную притянув меня к себе. От его слов и хвата мне становится страшно. Чувствую себя жалкой в своих попытках отстраниться.

— Отпусти. Саша, отпусти, — очень тихо.

Доронин прикрывает глаза, разжимая пальцы.

— Странная у тебя, Баженова, дружба или ее отсутствие, — достает сигареты, — когда ничего не чувствуют, так не смотрят, — прикурил.

— Как?

— Так, как это было на даче, когда на мне висла Анфиска.

Я ничего не ответила, лишь пригладила волосы, и немного вырвалась вперед. Сашка шел следом, курил, я чувствовала запах дыма и совершенно не знала, что делать дальше.

Мы вышли на дорогу вдвоем, шли прямо около часа, прежде чем проезжающая машина притормозила у обочины. Доронин перекинулся с водителем парочкой слов, и тот с энтузиазмом подбросил нас до города, не переставая болтать о жизни.

До дома все еще оставалась пара километров, а Сашино присутствие вгоняло меня в краску и какой-то странный стыд. Я шагала по тротуару и смотрела себе под ноги. Мы завернули за угол нашего двора, где и начался настоящий кошмар.

Доронин сориентировался первым, оттолкнул меня подальше, прежде чем вышедшие из стоящей посреди двора машины парни кинулись на Сашку. Завязавшаяся драка вогнала меня в оцепенение, я оторопела ровно до момента первого удара. Самый высокий и крепкий из этих уродов с размаха ударил Сашу битой в живот. Доронин согнулся пополам, падая на колени. Но им было мало, я слышала глухие звуки, от которых, возможно, ломались кости, видела кровь. Они, матерясь, повалили его на землю, продолжая пинать. Тяжелые замахи кулаков приходились по всему корпусу, и я заорала как ненормальная, кинувшись туда, за что получила хлесткая затрещина по голове и упала на траву. Тот, кто это сделал, со смехом и маниакальным азартом подтянул к себе за лодыжки.

Он смотрел больными, холодящими внутренности глазами. Нож-бабочка в его руке умело коснулся моей щеки, а пальцы начали расстегивать джинсы. Я застыла, боясь пошевелиться, от ощущения холодного металла. Слезы затуманили обзор, внутри что-то оборвалось, слова застряли в горле. Я не могла даже кричать, меня окутал паралич страха. Его грязные лапы содрали с меня куртку и прижали спиной к земле. Острое лезвие опустилось на шею, пробежало по ключице и поддело футболку у живота.

— Оставь ее, — громкий голос сверху, — валим! Это еще не все, урод! — плюется в Сашкину сторону.

Я сжалась, а ублюдок отстранился. Нож исчез, как и вся троица. Я не сразу смогла подняться, лежала, чувствуя стекающие по лицу слезы, а взгляд бегал по двору. Что это было? Сглотнув и посмотрев на Доронина, я встала на четвереньки и поползла туда.

— Саш? — всхлипнула, переворачивая его на спину, и резко отдернула руку, пугаясь его окровавленного лица.

Доронин.

На автомате отталкиваю ее за свою спину, получая первый удар. Силы неравны, я пытаюсь что-то сделать, быстро сообразить во всем этом хаосе, но ножи, биты и три бугая — слишком сложная задачка. Удар под дых, когда ты напрочь лишаешься воздуха. Невозможно ни вздохнуть не выдохнуть. Меня ведет именно в тот момент, когда они добивают, вынуждая упасть на землю. Группируюсь, чтобы минимизировать последствия ударов, слышу Маринкин крик, злясь что она вообще дала о себе знать. Все происходит слишком быстро, выплевываю кровь, открывая глаза. Шайка пропала, словно их никогда здесь и не было. Как ни странно, но во двор никто не вышел, упираюсь ладонью в холодную землю, чтобы подняться, но как итог чувствую головокружение вперемешку с прикосновениями.

Баженова переворачивает меня на спину, отшатываясь, но в ту же секунду склоняясь ко мне ближе.

— Саша? — всхлип. — Ты жив?

— Жив, — закрываю глаза, упираясь затылком в асфальт, — с тобой все нормально?

Она кивает, вцепляясь в мое запястье, и я слышу тихое поскуливание.

— Не реви, башка раскалывается, — с болью втягиваю воздух и медленно сажусь, опираясь на кулак.

Маринка сидит рядом на коленях, обнимая себя руками. С теми, кто это был, я разберусь позже, сейчас нужно сбагрить ее домой. Касаюсь ее плеча, пробегаю пальцами по шее, притягивая к себе. Мариша всхлипывает, огибая мою шею руками.

— Тебе что-нибудь сделали? — глажу ее спину. — Ударили?

— Нет, — мотает головой, — на землю уронили только.

— Извини, — вдыхаю запах ее волос, — я тебя не защитил.

— Ты дурак? Тебя чуть не убили! — повышает голос, и я морщусь от боли в голове.

— Не кричи.

— Прости, — отстраняется, — пошли ко мне, нужно раны обработать, — смотрит на мое лицо, — бабушка сегодня все равно с Костиком в няньках.

— С кем?

— Соседский мальчик, его мама одна воспитывает, в ночную часто работает, вот бабушка и сидит с ним.

— Ясно, — поднимаюсь, прижимая раскрытую ладонь к месту под ребрами.

— Больно?

— Нормально.

— Кто это был?

— Сам не понял, — осматриваюсь, — пойдем быстрее.

Через призму боли ускоряю шаг, прикрывая за нами подъездную дверь. Дома Маринка скидывает кроссовки и уносится в ванную. Разуваюсь, стаскивая олимпийку, и, задрав майку, смотрю на себя в зеркало. Красное пятно, растянувшееся по всему правому боку, в скором времени посинеет. Касаюсь пальцами, сжимая челюсть. Неприятненько. И рожа болит адски, смотрю на разбитую губу и припухшую щеку со слегка содранной полоской кожи поверх брови — красавец.

Маринка выходит в прихожую, сжимая вату и бутылочку перекиси. Вздыхает, останавливаясь за моей спиной.

— Пойдем на кухню.

Киваю и иду за ней. В квартире ничего не изменилось, все осталось так же, как и два года назад. Баженова поправляет съехавшую по плечу лямку майки и, дождавшись, пока я сяду на стул, ставит на стол бутылек, который держала в руках.

— Будет неприятно, — прикусывает нижнюю губу, вставая между моих ног.

Маринка промачивает вату раствором, прижимая это дело к моей разбитой роже, аккуратно касается брови, щеки и, в очередной раз выбросив ватку в ведро, отрывает еще кусочек.

Наблюдаю за ней под тусклым рассеянным светом бра, сжимая руки в кулаки. Костяшки сбиты, нужно вымыть руки. Подаюсь вперед, чтобы встать, не ожидая, что она развернется. Мы врезаемся друг в друга, оказываясь слишком близко. Всего доля секунды, и Марина отступает, заводит руки за спину, пропуская меня к раковине. Намыливаю ладони, растирая их друг о друга, и ополаскиваю холодной водой, чувствуя на себе ее взгляд.

— Я сам, — забираю у нее вату, прижимая к губе, морщусь.

— Могу подуть, — едва улыбается.

— Обойдусь, — хочу усмехнуться, но неприятная режущая боль не позволяет растянуть губы.

— Саш, то, что ты говорил сегодня, там, на мосту…

— Даже не надейся, что я заберу свои слова обратно.

— Я с Борей.

— Знаю, — провожу языком по внутренней стороне щеки, чувствуя привкус крови, — и что дальше?

— Нам не стоит общаться, наверное. Ты испытываешь ко мне что-то другое… это явно не дружба.

— От того, что ты скажешь, что мы не друзья и нам не стоит общаться, вряд ли я изменю свое к тебе отношение, — пожимаю плечами.

— Я просто не хочу доводить до абсурда.

— А я люблю качественный треш. Если ты не хочешь признаться в своих ко мне чувствах сейчас, — упираюсь ладонями в стол, — что ж, я подожду.

— Доронин!

— Баженова, — все же улыбаюсь, и кровь начинает сочиться вновь.

Маринка в порыве помощи подается вперед, чтобы промокнуть кровоточащую ранку. Огибаю ее талию руками, притискивая к себе. Она вздрагивает.

— Ты вкусно пахнешь, — говорю тихо, втягивая воздух у ее виска.

— Прекрати, — вцепляется пальцами в мои плечи и явно хочет оттолкнуть.

— Что именно? — медленно провожу костяшками по ее щеке.

— Все, — повышает голос, — заканчивай этот цирк, хватит! — начинает нервничать и злиться. — Убери от меня руки.

Опускаю взгляд к ее губам и, не обращая внимания на ее протесты, сдавливаю щеки пальцами, целуя в мягкие и пухлые губы. Маринка теряется, но быстро приходит в себя, начиная колотить меня по спине и брыкаться.

Помогаю себе второй рукой, прижимая ее затылок ладонью, не давая улизнуть.

— Не… на… до. Саша!

Прекращаю поцелуй, смотря в ее горящие злобой глаза. У нее расширились зрачки, и сердце бьется как ненормальное. Упираюсь своим лбом в ее, вдыхая побольше воздуха.

— Уходи, — сглатывает.

Отстраняюсь, а Баженова без всяких слов и предпосылок со всей дури залепляет мне по роже.

— Совсем больная? — прикладываю руку к горящей щеке.

— Я тебя просила, — поджав губы, — уходи.

— Дура.

Разжимаю кулак и, прихватив в прихожей кофту, выхожу на лестничную клетку.