Эпизод второй: Под откос; Глава 1

Марина

Это было ужасно, кровь пульсирует в висках, и я просто не могу взять себя в руки. Слышу, как хлопает входная дверь, вздрагиваю и на выдохе присаживаюсь на стул, крепко стискивая бутылочку с перекисью. Неужели все это было наяву? Трогаю раскрасневшиеся губы, их все еще покалывает от поцелуя. Доронин явно выжил из ума, вздыхаю и направляюсь в душ, шаркая по полу красными тапочками с непонятными узорчиками.

Этот поцелуй стал для меня чем-то запретным и ужасающим одновременно. Он не имел права так со мной поступать. Зачем он устраивает этот цирк? К чему провоцирует? Мой Доронин никогда таким не был, по отношению к кому-то — возможно, но не ко мне. Что с ним произошло? Откуда столько агрессии… складывается стойкое впечатление, что он считает меня своей собственностью. Он злится из-за Бори, но это же моя жизнь. Я имела право поступать так, как велело мне сердце. Но что оно говорит теперь? Я не знаю.

Еще и эти люди, куда он успел вляпаться на этот раз? Кто они? Чего хотели? В голове полная вакханалия из мыслей, не могу сосредоточиться хоть на чем-то. Залезаю в глубокую ванну, на дне которой виднеются черные сколы, открываю кран, ощущая теплую воду, дошедшую до кончиков пальцев на ногах. Перед глазами кровь, в ушах глухие звуки ударов, накрываю лицо ладонями, чувствуя дрожь. Мне страшно. Ужас обволакивает тело от макушки до пяток. Притянув колени к груди, смотрю на струю воды, ощущая пустоту.

Я не понимаю этот странный порыв, этот поцелуй, возможно, это стресс. Я в это искренне верю, точнее, убеждаю себя, потому что в моей голове никак не укладывается новая картинка нашего с ним мира. Все кажется глупым, но в то же время до ужаса сложным. Зачем я вообще ушла из дома, оставила Борю? Обстоятельства сегодняшнего дня навалились одно за другим.

Ловлю себя на мысли, что потащила Доронина домой с полной уверенностью, что в квартире никого нет. Я не верила, что отец останется ночевать, это было бы за гранью, он приехал навестить мать и слинял при первой же возможности.

Приняв ванну, заворачиваюсь в полотенце и иду в комнату, ложусь на кровать, укутываясь с головой одеялом.

Просыпаюсь, когда комнату озарило утреннее солнце, а на кухне зашумела бабуля, она гремит кастрюлями, вероятнее всего, собираясь закатывать еще одну порцию огурцов.

Ставлю ноги на коврик у софы и, потянувшись, накидываю на плечи тонкий бледно-розовый халат. Выскользнув в прихожую, заглядываю на шум.

— Доброе утро, — забираюсь с ногами на стул.

— Какое доброе? Черт-те что вчера творилось, говорят. Крики, драка, ужасы.

— Да уж, — поджимаю губы, а бабушка перебирает жестяные крышки.

— Давай листья и укроп по банкам разложи, — командует, не отрываясь от своего занятия.

— Хорошо.

— Чего это ты в такую рань и уже дома?

— А где я должна быть? — беру трехлитровую банку.

— На даче своей.

— Бориной. Я еще вечером вернулась, надоели эти гулянки.

— Поцапались, что ли?

— Нет, с чего ты взяла?

— Так Сашка вон вернулся.

— И? — застываю со сжатой в зубах укропиной.

— То они жить друг без друга не могут, то она дурочкой прикидывается.

— Бабушка!

— Что — бабушка?

— Мы дружили…

— Знаю я такую дружбу. Ну чего встала? Давай раскладывай, раскладывай, само не сделается.

— Раскладываю, — шиплю, набивая дно банки листьями черной смородины. — Отец, я смотрю, надолго не задержался, улетел уже.

— Дела у него, а ты в следующий раз веди себя нормально. Смотрите на нее, чуть что, так скорее бежать. В песок от проблем голову прятать каждый, Маринка, может! А ты бы взяла да и поговорила с отцом по-человечески, глядишь, и самой легче бы стало.

— Ты знаешь, почему я так…

— Лена, думаешь, виновата, а в чем? В том, что мать твоя умерла?

Чувствуя, как подрагивает подбородок, крепче стискиваю зубы. Молчу, раскладывая укроп, и смотрю в одну точку перед собой.

— Что, слезы там льешь?

Бабушка вздыхает и, отложив свои заготовки, садится на стул позади меня. Тянет за край халата, настаивая, чтобы я присела рядом. Делаю это на выдохе, продолжая сминать ножки укропа в кулаке.

— Ну вот чего ты ни себе, ни ему жизни не даешь? Шура умерла, и ты не хуже меня знаешь, как Юра переживал. Он полгода толком ни ел, ни спал. Эта Лена хоть на человека его похожим сделала. А ты все нос воротишь! И отца похоронить хочешь?

— Что ты такое говоришь? — вытираю слезинку, упорно отворачиваясь от бабушки.

— Так вот тогда слушай и не реви. Удумала она тут сырость разводить, — бабушка положила ладонь на мое плечо, — поговори с отцом, вы же родные люди. И перестань ее ненавидеть, она не виновата в том, что случилось.

— Поговорю, — киваю, — поговорю.

— Вот и хорошо. Боря зайдет сегодня?

— Не знаю, — сглатываю слезы, растирая их по лицу, — у него похмелье.

— Лучшее лекарство — бабушкин рассол.

— Лучшее. Так что там во дворе произошло? — интересуюсь как бы невзначай.

— Не знаю я. Темно было, и фонарь у нас один рабочий, у пятого дома. Но Петровна слышала, как машина приезжала и как девчонка орала. Били, говорит, кого-то! Хотя, зная Петровну, приснилось ей, что ли?!

— Понятно, — поджимаю пальчики на ногах, — слушай, я забыла, мне сегодня в институт нужно, на кафедру, просили помочь, скоро первое сентября.

— Иди уже, бездельница.

— Я вернусь и все сделаю.

— Шуруй давай, — бабушка махнула рукой, мол, отвяжись, продолжая заниматься своими делами.

Выскользнув из кухни, я первым делом засела в комнате у телефона, крутанув диск, набрала номер Дорониных. После пары гудков трубку взяла теть Аня.

— Здравствуйте, это Марина, а Сашка дома?

— Марина, здравствуй! Нет, он еще с утра убежал.

— Понятно, извините.

Отставляю телефон, складывая руки на груди. И куда он собрался? Волнение возвращается мгновенно, если он решил что-то выяснять, то дело может принять более серьезный оборот. Поразмыслив, беру с полки расческу и, быстренько зачесав волосы в хвост, надеваю джинсовый сарафан. Прихватив из шкафа ветровку, выхожу на улицу. Когда прохожу мимо того самого места, меня начинает колотить, ускоряю шаг.

Через час я, постоянно оглядываясь и вздрагивая, иду по проселочной дороге к даче Яковлева. Хорошо, что автобус сюда ходит часто, а все эти гуляющие еще должны быть там. Облизываю пересохшие губы, открывая деревянную калитку, поросшую вьюном. Вокруг тишина и ни единой души. В беседке бардак, окидываю взглядом дом из сруба, крыльцо которого выкрашено голубой краской. Перешагнув через две ступеньки, дергаю на себя дверь, почти влетая в Лукьянова. Маратик стоит передо мной с расстегнутой на джинсах ширинкой, голым торсом и разлохмаченными волосами, выглядит все это совсем не привлекательно.

— О, Баженова, — морщится, делая глоток воды из металлической кружки, — ты здесь как?

— Боря где?

— Спит, его как вырубило вчера, так он и спит.

— Ясно, — хочу пройти, но он преграждает дорогу.

— Слушай, ты Доронина не видела?

— Нет, не видела.

— А чего такая нервная? — усмехается и смотрит на меня чересчур подозрительно.

— Нормальная.

— Ну-ну.

Оттолкнув его в сторону, прохожу в дом. Боря действительно еще спит, распахиваю маленькое окно, чтобы проветрить, и стаскиваю с Яковлева одеяло.

— Боря!

Он не реагирует, наплевательски переворачивается на другой бок, накрывая голову подушкой.

— Бо-ря, — повышаю голос, пытаясь его растормошить.

После нескольких манипуляций мне это все же удается, и Борис садится на кровать. Вид у него помятый, как и одежда. Он сводит брови, хлопая глазами.

— Сколько времени?

— Обед уже.

— Блин, как я так вчера?

Клюет носом, а после пробегает по мне удивленным взглядом.

— Ты же вчера в джинсах была.

— Я уже успела побывать дома, пока ты тут спал, — упираю руки в боки.

— Прости, Мариш, — подается ко мне, дыша перегаром и пытаясь обнять.

— Ладно, все нормально, — улыбаюсь, усаживаясь рядом с ним.

— Правда?

— Конечно, — вздыхаю, касаясь его плеча ладонью, — слушай, тут кое-что странное произошло.

— Чего?

— Я вчера психанула и уперлась к дороге.

— Что? — он округляет глаза. — Марина…

— Подожди, Сашка поймал мне машину и проводил до дома.

— А как он оказался…

— Подожди! По порядку давай, и суть не в этом, в общем, когда мы во двор зашли, на него напали. Три человека. Избили…

— С тобой все нормально? — впивается пальцами в мою талию.

— Да, меня не тронули.

Конечно же, я умалчиваю о том, что было, сейчас не в этом суть.

— Просто это странно, его будто ждали…

Боря трет висок, прищуривается, медленно поднимаясь на ноги.

— Мутно это все, хотя сейчас такое творится, сама знаешь.

— Знаю, поэтому и говорю. Это же Доронин, если он куда-то вляпался, то никогда и ничего не расскажет, не придет за помощью. А ты милиционер, ты можешь помочь.

— Здесь ты права. Только не лезь в это дело, поняла?

— Я и не собиралась. Как ты думаешь, зачем я все это тебе рассказала?

— Умница, — целует меня в макушку, — я попробую что-нибудь узнать, хотя думаю, это пустая трата времени. Нужно поговорить с Саней.

— Может, не стоит…

— Стоит. Пить хочется.

Боря сглатывает, и я вижу, как подергивается кадык.

— Сейчас принесу воды.

Пока я наливаю в кружку воду, Борис о чем-то разговаривает с Маратиком. Они делают это очень тихо, и я чувствую их взгляды, то и дело касающиеся моей спины. Оборачиваюсь и твердой походкой направляюсь туда, протягиваю Боре стакан.

— Спасибо. Поехали в город, здесь я потом разберусь.

Лукьянов кивает, натягивая кожаную куртку на голый торс, и почти сразу выходит на улицу.

— Подругу свою поднимай, — указывает в сторону терраски, — они там с Рыжим.

— Ладно.

Быстро передвигая ногами, оказываюсь в светлом пространстве террасы, посреди которой стоит высокая железная кровать.

— Мартынова!

Анфиска подскакивает на ноги, а увидев меня, меняется в лице.

— Я тебя сейчас убью. Совсем больная?

— Вставай, мы уезжаем.

— Да? Уже день? — выглядывает в окно, а после брезгливо смотрит на Рыжова. — Блин, я что, с ним, что ли?

— Видимо, — пожимаю плечами, — жду тебя во дворе.

Доронин.

Вилейкин жил в центре города, в скромной пятикомнатной квартире, доставшейся от родителей, которые ровно год назад эмигрировали куда-то в Европу. Да и сам Веня не слишком вписывался в быт нашего города, внешне вполне непримечательный парень, невысокого роста, с чуть кудрявыми темно-русыми волосами, узкими плечами и очками на пол-лица, жил какой-то своей очерченной от основной массы жизнью.

Сразу после школы Веню отправили в Москву, к родственникам матери — учиться, вернулся он год назад, еще в столице подсев на наркоту. Наша деревня, по мнению его предков, должна была стать местом реабилитации, но, как оказалось, Вилейкин не только не завязал, но и попал в гущу событий, связанных со сбытом этой дряни в нашей области.

Так как Веня единственный знакомый, который мог быть в курсе о тех, кто на меня напал, плавающий в недалекой от них среде, с раннего утра я выдвинулся к нему.

Квартира, куда меня впустила какая-то размалеванная девка, похожая на проститутку, очень отличалась от того, что я видел, приходя сюда школьником. Высокие потолки, забитые техникой и мебелью комнаты, единственное, что осталось прежним. В остальном полная разруха и бардак, местечко, больше смахивающее на притон. В холодильнике банка черной икры, сверток красной рыбы и еще куча всякой всячины, что странно, исходя из присутствующих здесь людей. Их много, и они явно не соображают, что происходит.

Вилейкин сидит в углу комнаты, которая когда-то была кабинетом его отца. Его тушка покоится в черном кожаном кресле, руки расслаблены, а глаза изредка моргают.

Закрываю за собой дверь, ставя стул перед Веней спинкой к нему. Открываю плотные алые шторы, впуская в комнату солнечный свет. Воздух, переполненный дымом, кажется затуманенным, что четче видно под яркими лучами.

— Здорово, — сажусь, упираясь руками в спинку.

Веня прищуривается, склоняя голову вбок.

— Доронин?

— Я. Жизнь у тебя кипит, смотрю, — оглядываюсь по сторонам, останавливая взгляд на полке, уставленной книгами.

— Саня?

— Веня, ты совсем утух?

— Я стекло, — наклоняется вперед, — вмажешь?

— В другой раз, — возвращаю внимание к Вилейкину, — слушай, ты же с местными бандосами знаком?

— Смотря кто тебе нужен. Наезжают?

— Не то чтобы, но нужна информация. Парень, Влад, с быком на черном мерине ездит. Меня из-за него вчера так отделали.

— Сын Аккорда? — проводит пальцами по губам, изображая застегивающуюся змейку. — Тут я могила, говорить о Петре Викторовиче — себе дороже.

— Петр Викторович — это Аккорд, а Влад его сын? — переспрашиваю в надежде, что он что-то ляпнет.

— Подожди, — Валик поднимается с кресла и тяжелой походкой со сгорбленной спиной идет к широкому дубовому столу, обитому зеленым сукном. Выдвигает ящик, вытаскивая пакет с белым порошком.

Втянув в себя эту дрянь, запрокидывает голову, широко распахивая глаза.

— Продолжай, — машет рукой, садясь на край стола.

— Кто мог охотиться на его сына?

— Звери могли.

— Это кто?

— Это… погоди, так тебя зверье отмудохало? Если это зверье, то они еще вернутся, можешь не сомневаться. Жизни не-да-дут, — дергает указательным пальцем взад-вперед.

— Давай без страшилок, значит, звери…

— Кстати, если хочешь, по старой дружбе могу замолвить за тебя словечко перед Аккордом, за услугу, конечно.

— В другой раз, — поднимаюсь на ноги.

— Заходи, я всегда готов к сотрудничеству. Хотя стой, — хватает за локоть и сразу разжимает пальцы, прочувствовав мое недовольство, — а может быть, ты из-за Людки все это спрашиваешь? Под Аккорда копаешь?

— А при чем здесь она…?

— Ты не знаешь? — смотрит на меня выжидающе, а я молчу. — Серьезно? Твоя сестрица полгода как на Герцена обслуживает.

— Ты сейчас мою сестру шлюхой назвал? — сжимаю кулаки, вставая с ним нос к носу.

— Не кипятись, я правду говорю. Ее все видели и знают. Маратик там часто баб снимает, но тебе не рассказал. Интересно, совсем или еще?

— Рот закрой, — хватаю его за горло футболки.

— А я что? Я правду сказал, Доронин, ту, которую друзья твои говорить не захотели.

— Пошел ты! — отталкиваю Веню к стенке и, круто развернувшись, вылетаю в прихожую.

— Дверь входную за собой прикрой, — доносится следом.

По лестнице сбегаю, убрав руки в карманы, во дворе задираю подбородок, мельком смотря в Венины окна. Пинаю валяющийся камень, заворачивая за угол.

То, что он сказал, не укладывается в голове, потому что этого просто не может быть, Людка не такая. Да, она изменилась, стала более отстраненной, озлобленной, холодной, но это ничего не значит. Просто не может значить. Я верю в то, о чем думаю, искренне верю, но все равно иду к Маратику, чтобы вытрясти из него правду. Правду, которая мне понравится, или ту, что изменит мой мир окончательно.

Позвонив два раза в дверь коммуналки на Восточной, дергаю ручку, слыша недовольный ор по ту сторону. Лукьянов не спешит меня впускать, соседи нервничают, а я пребываю в натуральном бешенстве. Пару минут спустя Марат открывает, а брови на его лице ползут вверх. Затаскиваю его в длинный коридор коммунальной квартиры, припечатывая к стене. Фиксирую локоть на его шее, вынуждая встать на цыпочки.

— Доронин, — через кашель, — ты сов…

— Людка бывает на Герцена? — сквозь зубы.

Марат перестает сопротивляться, и я чувствую, как расслабляются его мышцы.

— Остынь, поговорим.

Раздраженно убираю руки, сверля спину Лукьяна глазами, пока мы идем в его комнату.

В его хате накурено, на полу валяются какие-то шмотки, а у кровати пара пустых бутылок. На столе банка с рассолом, в углу телевизор и шкаф, сюда он приходит только спать.

— Неплохо вчера посидели, — садится на стул, — курить будешь? — вытаскивает пачку.

Киваю.

— Не думай, что я зассал рассказывать, нет, — чиркает спичкой, — я думал, что тебя нужно как-то подготовить.

— К такому можно подготовить? — затягиваюсь, выдыхая дым, запрокинув голову.

— Не знаю…

— То есть это правда?

— Откуда узнал?

— У Вилейкина был.

— Веньки? А зачем ходил?

— Не в этом суть.

— Из-за драки?

— Маринка?

— Яковлеву рассказала. Помочь тебе хочет.

— Гуманно.

— Тупо. Яковлеву сюда лезть не стоит.

— Согласен. Вечером будет нужна твоя помощь.

— Какая?

— Увидишь.

Тушу окурок, краем глаза замечая рукоятку ствола, торчащую из-под кинутой на стол футболки. Марат прослеживает мой взгляд, спокойно.

(промокод к роману "Наше шаткое равновесие": N-kRVNAO)

— Как она там оказалась? — опираюсь плечом на стену.

— Не знаю.

— Врешь.

— Правды не знаю, но говорят, звери на счетчик поставили.

— Звери? — сглатываю, отводя взгляд в сторону. — За что?

— Она в гостинке на Советской работала. Это Лёвина шарага теперь. Говорили, что Людка под шумок кассу вынесла.

— Ты в это веришь?

— Я верю только в то, что вижу своими глазами. Я предлагал ей помощь, деньги, но она меня послала. Возможно, ты мне сейчас вмажешь, но, Саня, я тебе зуб даю, ей нравится такая жизнь, она подсела.

— Наркота?

— Нет. Образ жизни, ей там по кайфу. Она с Аккордом шашни крутит, легла под него из-за бабок.

— Ты сейчас о моей сестре говоришь.

— Поэтому я и честен.

День проходит на автомате. Сажусь на стул посреди комнаты, еще раз сканируя разбросанные по полу Людкины вещи, ничего. В дверь звонят, а в глазке маячит Борька, не самое время для разговоров и встреч, но, пораскинув мозгами, решаю его впустить. Он может быть полезен.

— Здорово, — протягивает руку.

Отвечаю на рукопожатие, кивая. Борька же проводит пятерней по светлым волосам с отголосками рыжины и, расстегнув ветровку, скидывает кроссовки. Мы проходим на кухню, и я ставлю чайник.

Глупое, незатейливое и никому не нужное телодвижение, словно мы на самом деле будем пить чай.

— Рассказывай.

— Что? — сажусь напротив, между нами стол.

— Кто они?

— Не знаю.

— Вчера, может, и не знал, но сегодня по глазам вижу, что знаешь.

— А что еще ты видишь? — прищуриваюсь, подаваясь вперед. — Поделишься?

— С удовольствием, все свои разборки оставь при себе и не впутывай в них Марину.

— Какой ты, Яковлев, грозный, когда мне начинать бояться?

— Еще вчера.

— Слушай, не лезь в это дело.

— Я и не собирался. С тем, куда вляпался, разберешься сам.

— С чего такие перемены? Еще вчера, — усмехаюсь, — ты называл себя моим другом.

— Марину не впутывай в эту грязь.

Яковлев выпрямляется и, выйдя из-за стола, направляется в прихожую.

— Ревнуешь? Мы же друзья, — улыбаюсь шире.

— Слушай, я ее люблю и для ее спокойствия готов на многое. Ты встрял по полной, они уже не оставят тебя в покое, лучше просто уезжай из города.

— Привет ей передавай. И спасибо за оперативность. Быстро она тебе команду фас дала.

— Слышь…

— Тихо, — поднимаю ладони, — спокойно. Я любя. Ты про сестру мою знал? — кидаю вопрос ему в спину.

— Пару раз лично выпускал из обезьянника, по приказу нашего начальника. За нее просил сам Аккорд. Говорят, что он ее очень ценит.

— Значит, и зверей знаешь!?

— Доронин, — резко разворачивается, — мой отец разрабатывает их шесть лет, и это не те люди, кто будет шутить. Если ты решил поиграть в Робин Гуда, одумайся, пока не поздно. А лучше вали из города.

Больше он ничего не говорит, мазнув по мне взглядом, разворачивается к двери и выходит на лестничную клетку. Я слышу эхо его шагов и, похлопав по карманам в поисках сигарет, иду на балкон.

Прикурив, смотрю на наш двор, замечая Баженову, они о чем-то разговаривают с Борькой, целуются, и он нагло трогает ее за жопу. Выпускаю дым, слегка оттопырив нижнюю губу. Они заходят в Маринкин подъезд, а я выбрасываю тлеющую сигарету вниз, возвращаясь в квартиру.

Через полчаса мы встречаемся с Лукьяном, он приезжает к кафешке за пару сотен метров до Герцена, на углу которого располагается ресторан «Сапфир», на старом ржавом запорожце.

Я уже внутри, вижу его в окно, Марат глушит мотор и долю секунд смотрит в лобовое стекло не моргая. Спустя пару минут вылезает на улицу и спешным шагом проходит в помещение. Вытягиваю руку, обозначая свое присутствие.

— Здорово, — садится напротив.

— И тебе того же.

— Что за дело?

— Поможешь?

— В чем?

— Людка двое суток якобы у подруги. Я хочу с ней встретиться, поговорить. Она должна с этим завязать.

— Она не станет слушать…

— Поэтому я хочу ее оттуда забрать.

— Ты понимаешь, куда хочешь влезть? Ее не отпустят так просто, а тебя пристрелят за скудные попытки ее спасения.

— Маратик, ты чего такой дерганый? — замечаю, как бегает его взгляд, как он стискивает кулаки, трет костяшками пальцев о стол.

Он на взводе, шугается каждого звука.

— Слушай, — сжимает переносицу, — я должен тебе сказать.

— Чего?

— «Сапфир» принадлежит Аккорду, как и Людка, он с ней спит.

— Я в курсе.

— Саня, погоди, — подносит кулак к губам, — я тоже на него работаю.

Марат достает сигареты, а я уже не удивляюсь. Возможно, чего-то подобного я и ждал. Эти два года выпотрошили все, что у нас всех было. Ничего не осталось прежним, ложь, кровь и больше ничего. Пустота.

Моя сестра обслуживает вора в законе, и ее устраивает такая жизнь. Но меня нет, она же мясо, он выкинет ее в любой момент, когда этого захочет. Ее нужно вытаскивать, нужно, чтобы она уехала далеко, надолго. Она моя сестра, и я не могу смотреть на то, как она рушит свою жизнь.

— Я дальше сам, — поднимаюсь и иду на выход.

— Саня…

— Маратик, вали домой.

— Ты ее все равно не вытащишь, как ты этого не поймешь?

— Свали отсюда!

Лукьянов вылетает следом, и на доли секунды мы сталкиваемся с ним взглядами. Он не готов смириться и уйти, я же не готов спасовать.

— Она моя сестра.

— Я понимаю, но у тебя будут проблемы. К тем, что есть, подключатся еще…

— Уезжай. Не подставляй себя перед своим «начальником».

Ухмыльнувшись, хлопаю его по плечу и иду в сторону ресторана. На улице тихо, пешком дотуда метров пятьсот, но чем ближе я подхожу к забегаловке, тем громче становятся голоса. Иду, сжимая в кулаке часы, которые снял с запястья.

Людка стоит у ресторана, разговаривает с парочкой телок. На ней кожаный плащ и высоченные шпильки, темные волосы завиты в тугие пружинистые кудри и развеваются на ветру. Иду туда, хватая ее за локоть. Первые секунды она сопротивляется, привлекая к нам внимание, но сообразив, что это я, перестает орать и вырываться. Хотя к нам уже бежит пара бритоголовых лбов.

— Как ты меня нашел? — шипит, оглядываясь по сторонам.

— Весь город знает, где тебя найти. Мать, надеюсь, не в курсе?

— Руку убери.

— Слышь ты, — удар в плечо, — свалил отсюда.

— Ребята, все нормально, — лопочет сестра, улыбается, — это мой знакомый.

— Люда, зайди внутрь.

— Тебе же сказали, — подаюсь вперед, и Люда выставляет ладонь, упираясь ей в мою грудь.

— Тебя никто не спрашивал, — подключается второй.

— Все хорошо, парни, все хорошо, — разводит ладонями. — Саша, пошли поговорим, — тянет меня в сторону.

— Это как называется?

— Работа.

— Ты сейчас серьезно?

— Более чем, — поправляет короткую кожаную юбку, — матери зарплату полгода не выплачивали, нам жрать нечего было. А отец, — замолкает, — ты сам знаешь…

— Поэтому ты решила вынести кассу в гостинице?

— Откуда ты…

— Так это правда?

— Не совсем. Петр Викторович мне помог, теперь я помогаю ему.

— Что это значит?

— Он выкупил мой долг у Лёвы.

— Ты по-прежнему должна, но только теперь Аккорду.

— Если ты, — тычет пальцем в мою грудь, — веришь тому, что болтают в городе, то мне противно от мысли, что такой человек может быть моим братом. Я помогаю Петру Викторовичу, а мальчики, — кивает на тех двух, — мне в этом содействуют.

— Ты сутенерша?

Понимание этого всплывает само, давит атмосфера и окружающая обстановка.

— Что? Я пою здесь! Просто пою, хоть где-то музыкалка пригодилась.

— Ты с ним спишь.

— Это уже не твое дело. Саш, иди домой, а?!

— Тебе девятнадцать лет, что ты творишь?!

— Люди меняются, Сань.

Людка начинает уходить, и я на автомате хватаю ее за рукав кожаного плаща. Ее «охрана» в момент реагирует на мой всплеск агрессии, завязывается потасовка. Один из них вытаскивает нож, я чувствую, как холодное лезвие рассекает кожу на руке, и успеваю выбить бабочку, прежде чем она войдет в мое горло. Слышу крики и скрип тормозов. Ныряю вниз, подбирая нож, и за секунду до того, как меня начинают оттаскивать, вонзаю его в живот одного из этих мужиков. Это происходит случайно, меня толкают в его сторону и резко тянут назад, но уже поздно. Гул толпы, выбежавшей на крики, выстрел, захват, вынуждающий сесть в машину, на секунду прикрываю глаза, а когда распахиваю, улавливаю боковым зрением черную балаклаву, натянутую на голову Маратика.

— Мне кажется, я кого-то прирезал, — разжимаю пальцы, и нож падает на коврик.

Лукьянов матерится, но ничего не отвечает. Мы едем куда-то очень долго, время переваливает за час ночи, но машина продолжает ехать.

— Где мы? — откидываюсь на спинку.

— Нужно сжечь тачку, нож, шмотки. Людка выкрутится.

— Ты был прав, ей…

— Она спит с Аккордом. Поэтому она выкрутится, и поэтому она неприкосновенна. Она уже давно не та, кем ты ее себе рисуешь.

Сжимаю переносицу, отворачиваясь к окну.

— Но она по-прежнему расходный материал, как и все мы. Только твоя сестра этого не понимает!

Марат дергаными движениями вытаскивает сигареты, прикуривает, открыв форточку, и заворачивает в лес.

— Здесь все сделаем. Сука, если Аккорд узнает, мы с тобой оба трупы.

— Они меня видели, все.

— Я постараюсь что-то придумать. Не знаю… выход должен быть.

Эти слова, сказанные Маратом в ту ночь, отпечатались в моей памяти на всю жизнь. Я знал, что выхода не было, я его не видел. Все закрутилось слишком быстро, настолько, что ничего уже не могло что-либо изменить. Я подставил Марата, Люду… заварил всю эту кашу и не в силах ее разгрести.

В город мы возвращались поодиночке, и меня уже ждали. Я не успел дойти до подъезда. Несколько машин, стоящих по периметру, и пристальные взгляды говорили об одном — меня больше нет. Я знал, что будет дальше, и надеялся, что мама ничего не увидит. Я умру сегодня, возможно, в муках, и мне было страшно. Страх — это нормально, если ты не чувствуешь страха, ты перестаешь быть человеком. А я им был, пока был.