Глава 2

Марина

Какое-то пугающее чувство, оно окутало внутренности, и я проснулась, вскочила с постели, отчетливо понимая — что-то произошло. Холодный пот и дикий страх.

Откинув одеяло, всунула ноги в тапки и аккуратно подошла к окну. Отодвинула штору, смотря на пустой утренний двор. На часах шесть, солнце уже встало.

Переминаясь с ноги на ногу, я все же задернула занавеску, пошаркав в ванную. Окатив лицо ледяной водой и почистив зубы, села на край ванны, смотря на свое отражение в зеркале. Меня продолжало крутить, и я не знала, с чем это связано, ровно до тех пор, пока в дверь не начали настойчиво стучать.

Взглянув в глазок, я удивилась, но что-то внутри напряглось еще больше. Люда, стоявшая за порогом, обнимала себя руками, иногда растирая по лицу слезы.

Щелкнув замком, я впустила ее в квартиру, пребывая в шоке.

— Марина, мне нужно связаться с Яковлевым, — шмыгнув носом.

— Зачем?

— Это важно.

— Шесть утра, Люд.

— Сашу могут убить, — она опустила взгляд, а меня повело, я еле успела ухватиться рукой за комод позади.

— Это из-за тебя, из-за того, чем ты занимаешься? Это ты во всем виновата! — я обвиняла, смотря ей в глаза, и видела, что ничего в ней не дрогнуло, ничего.

Она сосредоточенно стерла слезы, которые, кажется, были напускными, и склонила голову вбок.

— Я знаю, — ответила спокойно, — ему не стоило туда приходить. Так ты поможешь?

— Куда? — свожу брови. — Что с ним произошло? Нападение было из-за тебя?

— Какое нападение? — прищурилась.

— Во дворе, ночью вчера, на нас напали, грозились вернуться.

— Значит, Аккорд — не единственная проблема, — шепнула себе под нос.

— Кто? — я нахмурилась.

— Не важно. Все сложнее, чем ты думаешь. Дай новый Борин адрес.

— Зачем?

— У меня есть идея, и я готова воплотить ее в жизнь, чтобы спасти Саню.

— Ладно, но я поеду с тобой.

Схватив с вешалки плащ, обулась и, захлопнув дверь, пошла за ней следом. Во дворе у нашего подъезда стояла машина. За рулем был широкоплечий тип пугающей наружности. На его лице был шрам, он начинался от уха, проходя по скуле, и заканчивался возле подбородка. Сглотнув, я села на заднее сиденье и продиктовала адрес. Люда кивнула, и бугай завел машину. Мы ехали слишком быстро, ветер, попадающий в салон через приоткрытую щелку окна, раздувал мои и без того растрепанные волосы. Я смотрела на улицу, стискивая зубы и теребя пальцами пуговицу на плаще, которая вот-вот оторвется.

У Бориного дома Люда приказала водителю этой машины нас ждать и, громко цокая каблуками, устремилась вперед. Я шагала следом, указывая, какой подъезд, этаж, дверь.

Боря открыл раньше, чем мы поднялись, видел нас в окно. Стоило нашим взглядам встретиться, и я поняла, что он боится. Боится за меня и дико зол на Людку.

— Есть дело, пригласишь? — она смахнула со своего черного кожаного плаща невидимую пылинку.

Ее бордовые губы ядовито улыбнулись, и Боря отошел в сторону, пропуская ее в квартиру.

— С тобой все хорошо? — сжал мои плечи.

— Да, — я кивнула и прошмыгнула внутрь.

Люда прошлась по большой комнате не разуваясь и села на диван, закинув ногу на ногу.

— Выпить предложишь?

Борис сел напротив нее в кресло, упираясь руками в деревянные ручки. Я стояла у стены, бегая взглядом по квартире.

— Значит, не угостишь, — цокнула языком, — жаль.

— Чего тебе надо?

— Пусть она уйдет.

Боря хмурится и кивает, прося меня исчезнуть.

— Я хочу знать, — говорю четко и воинственно.

Люда мягко смеется, облизывая губы.

— Ладно. Если в двух словах, Сашка перешел дорогу Аккорду. Сегодня ночью. И его уже ищут.

— Ты же с ним спишь, помоги брату. А, забыл, твое мнение для него ничего не значит, — Борис оскалился. — Или, может, мне тебя оформить? Статья найдется.

— Грубо, — вздохнула, — но, наверное, справедливо. Ты же понимаешь, чтобы спасти кого-то от смерти, нужно предложить что-то взамен, и у тебя это есть.

— У меня?

— У твоего отца. Он много лет разрабатывает Зверя и Аккорда. Лев меня мало интересует, а вот Петр, если ты убедишь отца отдать компромат, который у него есть, мой брат останется жив.

— Ты ставишь жизнь Сани на кон.

— Нет, ее ставишь ты. Что тебе дороже, друг или бумажки?

Яковлев подается вперед, сжимая кулаки.

— Без агрессии.

— Ну ты и сука, — сквозь зубы.

— Я хочу помочь. Помочь брату, которого люблю, который твой друг, между прочим. И ее, — кивает в мою сторону. — Ты прав, Петр не будет меня слушать, когда у меня ничего нет. Но если я предложу альтернативу, все изменится.

— А если нет? Он может не сдержать слово.

— Он всегда держит слово, и ты это знаешь.

— Вряд ли, я слишком далек от вашего…

— Я поняла, не утруждайся. Так что?

— Мне нужно поговорить с отцом, — Боря поднимается с дивана, нажимая пальцами на виски.

— Времени очень и очень мало.

— Я понял. Мне нужен час.

— Час, — Люда смотрит на циферблат часов, украшающих ее запястье, — час у нас есть.

— Марина, я вызову такси, езжай домой.

— Я…

— Домой, — повышает голос, и я киваю.

Доронин.

Агония. Тело погрязло в агонии и нестерпимой боли. Кровь заполонила все пространство, я почти не вижу и ничего не слышу. Только глухие отголоски где-то на задворках сознания. Ледяная вода, выплеснутая на мою голову, отрезвляет, я не ориентируюсь в пространстве, но некоторые чувства ко мне возвращаются, а боль становится сильнее.

Прикрываю глаза, втягивая воздух, чувствую жар.

— Еще плесни, — этот голос, опять он.

Вода стекает по телу, я и подаюсь вперед, чувствуя режущую боль в запястьях. Наручники, которыми я распят, стоя на коленях, впиваются в кожу до костей. Разрезают мясо металлом, врезаясь от каждого движения все сильнее. Сжимаю — разжимаю пальцы, смотря перед собой помутненным взглядом.

Напротив, вроде и близко, а вроде и далеко, стоит кресло. Из кресла раздается голос. Я не помню лица и уже не могу его разглядеть, но знаю этот голос, он преследует меня все это время. Все время, что я хлебал собственную кровь, он был рядом.

— С тем, что ты убил моего человека, мы разобрались. Приступим ко второму, — он говорит медленно и даже лениво. — Кто помог тебе уйти?

— Я сам.

— Не-е-ет! Машина, там была машина, — протягивает, испытывая удовольствие от всего происходящего.

— Я был…о…дин, — на выдохе.

— Плохо, — качает головой, — очень плохо. А я хотел по-хорошему, — вздох, — топи баню, Гризли, — хлопает в ладоши, — пора очиститься.

Сглатываю, понимая, что все только начинается, они не готовы просто убить. Им нужно зрелище и информация. Я должен сдать им Лукьяна. Чтобы спокойно сдохнуть, я должен подставить и его голову тоже.

Слышу голос вне комнаты, он громкий, надрывный. Дверь распахивается, в ушах стук каблуков, а я не могу разлепить веки.

— Он спас твоего сына! — Людкин голос врывается в мое сознание. — Когда Василек потерял мальчишку, его поймали звери, а мой брат его спас! — она говорит громко, но спокойно.

Ее ледяной тон и ни разу не дрогнувший голос удивляют.

— Позови Влада.

— Пошла вон отсюда. Уберите ее, — глухим, командным распоряжением.

— Позови Влада!

Люда не унимается, и ее начинают выводить.

— Если бы не он, ты бы похоронил мальчишку, слышишь, похоронил по частям. Ты знаешь, что бы они с ним сделали!

Сестра подаётся вперёд, успевая вцепиться пальцами в рукав рубахи Аккорда. Звуки потасовки прекращаются. Сестра, стоит напротив этого козла, а после резко падает на колени.

— Ты обязан ему, — указывает на меня ладонью, — жизнью сына.

— Откуда ты знаешь? — брезгливо смахивается с себя ее руки.

— Я была у Вилейкина, он мне рассказал, — вновь касается его запястья, — а Василек подтвердил, что так и было, он нашел Влада, когда мой брат всех отделал. И еще, позавчера люди Зверя приходили с отверткой, их что-то спугнуло, но они обещали вернуться. Если бы Влада поймали не они, зачем им мстить Сашке? Скажи?

— Он выпотрошил Капу, — словно не слышит Людкиных слов.

— Я знаю, — Люда опускает голову, проводя ладонями по лицу, — Яковлев не отдал мне компромат, даже не связался с отцом, — сглатывает, — я хотела спасти брата, хотела принести эти бумажки тебе. Я сделаю все, что ты захочешь, — ее губы дрожат, — отпусти его. Прошу тебя. Ты можешь…

— Он убил моего человека, это не прощается.

— Он спас твоего сына, — подается вперед, — неужели это не ценно? Оставь его в живых, я сделаю абсолютно все, что ты скажешь…мы сделаем, — смотрит в мою сторону.

Аккорд громко втягивает воздух, поворачиваясь к двери.

— Василька ко мне в кабинет, живо.

Я вижу, как они уходят, они все. Дверь закрывается, а свет гаснет.

Не знаю, сколько я там нахожусь, час или несколько суток. Я то проваливаюсь куда-то далеко, чувствуя расслабление и отрешенность, то прихожу в себя, ощущая боль.

В одно из таких возвращений дверь распахивается, а свет, мгновенно раздражающий сетчатку, включается над моей головой.

— Закрой глаза, — Людкин голос, — все закончилось, — она расстегивает наручники, — тебе помог Веня, слышишь? Его уже наказали.

— Он не… — губы пересохли и покрылись коркой.

Они трескаются, стоит мне хоть немного приоткрыть рот.

— Это был он, — с нажимом, — понял? Это его запорожец, и это он сжёг его в лесу!

Киваю, либо же думаю, что киваю.

— Сейчас тебя отвезут в больницу, а после мы все обсудим.

Людкины пальцы касаются моего лица, и я слышу всхлип.

— Твой друг редкостная тварь, — сглатывает, — он просто тянул время. Нам никто не поможет, Сашка, никто кроме нас самих, — вытирает слезы. — Пока будешь в больнице, я скажу маме, что ты полетел к папе в Мурманск узнать насчет работы. И отцу позвоню, он поймет. Мама не должна ничего знать, она просто не сможет это пережить.

— Хо-ро-шо.

Это последнее, что я помню, перед тем как отключился. В себя прихожу уже в палате, с капельницей в руке. Люда сидит на диванчике по другую стену, поджав под себя ноги и накрывшись покрывалом. Спит.

Марина.

После занятий домой я возвращаюсь одна, шагаю по аллее, иногда рассматривая начинающую желтеть листву или хмурое небо. Погода испортилась слишком быстро, вроде только вчера мы умирали от жары, теперь же прячемся от холодного ветра и дождя.

Но, несмотря на это, я тихо радуюсь, что все закончилось. Боря помог Саше, его отпустили, и уже как четыре недели назад он улетел к отцу. Наверное, теперь будет работать там и приезжать пару раз в год. Конечно, все это как-то грустно, но все хорошо, что хорошо заканчивается. Он жив, здоров и избавился от набросившихся на него проблем. Стоит порадоваться.

Так странно, мы были так близки, а теперь все рухнуло, как неустойчивый карточный домик. Раз — и ничего нет. Касаюсь своих губ, вспоминая этот странный и отчасти агрессивный поцелуй на моей кухне. В голове всплывают его слова о том, что между нами больше нет дружбы, о том, что он обо мне думал, хотел увидеть. Смотрю себе под ноги, чувствуя прилив прохлады, кожа покрывается крупными мурашками, становится не по себе. Его могли убить, ему повезло, очень и очень повезло. От одной только мысли, что Доронин мог погибнуть, во рту становится сухо, а на душе пусто и страшно. Наверное, все же ему будет лучше подальше от нашего города.

Взбежав по ступенькам, перехожу дорогу от парка к нашему двору и застываю между торцами домов. Глазам открывается интересная, как бы сказала Анфиска, картинка. У Доронинского подъезда стоит машина, та самая, на которой приезжала Людка. Стекла тонированные, а вокруг ни души. Отхожу в сторону, скрываясь за ветвями опавшей сирени, присаживаясь на металлическую трубу, огораживающую небольшой палисадник под окнами дома.

Машина стоит минут пять, а после из нее выходит Доронин, следом Люда, они перекидываются еще парой фраз, и, усевшись обратно, Санькина сестра уезжает со двора через второй проезд. Это странно…

Высовываюсь и, ускорив шаг, направляюсь туда. Доронин меня не видит, стоит спиной, прикуривая сигарету.

— Привет, — подаю голос.

Саша разворачивается ко мне, выпуская дым в сторону. Кивает.

Пробегаю глазами по его лицу, вижу тонкую ссадину на переносице и небольшой, уже почти прошедший синяк на скуле. Под бровью все еще яркий шрам. Сглатываю, отводя глаза.

— Привет.

— Я рада, что все закончилось нормально и…

— Спасибо, что пыталась помочь, — прищуривается, а губ касается улыбка.

— Меня не за что благодарить, это все Боря.

— Боря, — Доронин перекатывает его имя на языке. — Точно.

— Твоя мама сказала, что ты был у отца. Это правда?

— Нет, — качает головой, — Людка придумала.

А я было уже поверила, наивная. Его били, видимо, долго и жестоко. Он корчился от боли в больничной койке, а я насочиняла себе радугу с единорогами, глупая.

— В больнице? — морщусь, всего лишь воображая, что с ним было.

— Да.

— Мне очень жаль, что все так вышло. Правда.

— Я знаю, — выбрасывает окурок, не переставая смотреть в мои глаза.

У него тяжелый и в то же время завораживающий взгляд. Я словно под гипнозом, стою и не могу пошевелиться.

— Зайдешь? — кивает на свои окна.

— Ненадолго.

Сашка пропускает меня вперед, открывая подъездную дверь. Мы поднимаемся на этаж, а я спиной чувствую его взгляд, сглатываю.

В квартире шумит телевизор, и стоит нам войти, как теть Аня выбегает в прихожую.

— Санька, — обнимает сына, — Марина, — улыбается мне, — проходите на кухню, чай попьем.

Я разуваюсь и ступаю босыми ногами на линолеум, вырядилась в платье и не нашла с утра колготки. Сашка дает мне тапочки, и я улыбаюсь в знак благодарности.

— Ты, конечно, умеешь удивлять, сын, — вздыхает, — так исчезать, хорошо хоть позвонил почти сразу.

— Как прилетел. Прости, — касается материнского плеча.

— А куда я денусь? — тепло улыбается сыну. — Садитесь, я как раз обед приготовила.

Мы идем на кухню, и я чувствую, как Сашкина ладонь касается моей спины, напрягаюсь, опуская взгляд. Мы обедаем почти молча, он смотрит на меня опаляюще, и еда встает поперек горла.

В глубине квартиры звонит телефон, и теть Аня убегает ответить на звонок. Размешиваю суп, а сама хочу сбежать, наверное.

— Хочешь уйти? — Сашка отодвигает тарелку, складывает руки на груди и проникновенно смотрит на меня.

— Наверное, — убираю волосы от лица, — просто как-то глупо все, — поджимаю губы, — мне лучше уйти.

Доронин пожимает плечами, поднимаясь из-за стола. Иду за ним следом, на лестничной клетке Саня подпирает плечом стенку под щитком, с интересом наблюдая за моими эмоциями.

Доронин пожимает плечами, поднимаясь из-за стола. Иду за ним следом, на лестничной клетке Саня подпирает плечом стенку под щитком, с интересом наблюдая за моими эмоциями. А их у меня валом, я вся покраснела как помидор и переминаюсь с ноги на ногу. Хочу уйти, но что-то меня останавливает. Подаюсь вперед, между нами пара сантиметров, задираю подбородок, чтобы смотреть Доронину в глаза.

— Я рада, что с тобой все хорошо, — говорю тихо, — я очень за тебя переживала, — закусываю губу, чувствуя подступающие слезы.

— Что со мной будет? — усмешка. — Не реви, — легонько щелкает меня по носу, а я всхлипываю.

Сашка как-то неожиданно обхватывает меня за шею, притягивая к себе. Утыкаюсь носом в его грудь, опоясывая руками.

— Мари-и-и-н, — протягивает мое имя, — ну ты чего? Ревешь, что ли? Ма-ри-ша, — я слышу по интонации, что он улыбается.

— Нет, — шмыгаю носом, сильнее вцепляясь пальцами в его свитер, — прости, что я тебя тогда ударила, это было глупо.

— Когда? Такое вообще было?

— Доронин, — улыбаюсь, поднимая взгляд.

Саша отнимает мою руку, сжимая в своей ладони.

— Что? — смотрит на мои губы. — Ничего не помню, амнезия.

— Не нужно, Саш, я не хочу быть предательницей. Не хочу поступать плохо.

— Что в этом плохого? — его ладонь ложится на мою спину, подтягивая ближе. — Ты мне нравишься, и я не вижу смысла молчать.

Доронин приподымает меня над полом на пару сантиметров и без предупреждения целует. Сминает мои губы своими, обводя контур языком, а после погружаясь в мой рот. Он не напирает, напротив, каждое его действие наполнено запредельной нежностью. Пальцы гладят мои волосы, щеку, опускаясь к подбородку, слегка сдавливая.

Прикрываю глаза, вдыхая аромат его парфюма, смешанного с запахом табака, пальцы сами стискивают ворот темного свитера, хоть мозг и бьет тревогу.

Я понимаю, что это неправильно, но глупое сердце утверждает обратное, не позволяя отстраниться. Я целую в ответ, вставая на цыпочки, прижимая ладонь к его шее. Чувствую, как пульсирует венка, улыбаюсь в его губы, а он прикусывает мои. Жадно, с легкой ухмылкой, я вижу ее через полуопущенные ресницы и улыбаюсь в ответ.

Тепло его тела обворачивает меня в какой-то кокон нежности и силы. Отстраняюсь на пару миллиметров, уткнувшись носом в его ключицу. Зажмуриваюсь, чувствуя его крепкие объятия.

— А вы чего это тут делаете? — Анфискин голос заставляет меня резко отстраниться, я так погрузилась в момент, что совершенно не услышала ее шагов.

Оборачиваюсь, видя подругу. Она стоит на пролет ниже, с интересом нас рассматривая. На губах раздраженная ухмылка.

— Чего приперлась, Мартынова?

Доронин разжимает руки, проводя ладонью по моему плечу ниже, беря мою руку в свою.

Я нервничаю и не знаю, куда себя деть, словно меня застали за чем-то постыдным. Хотя, наверное, это так и есть. Что именно она видела?

— Я пришла узнать, как дела, — говорю уверенно.

Анфиса кивает, вытягивая губы трубочкой.

— Ясно. Я, вообще, за тобой, мне сказали, ты здесь, вот я и забежала.

— Да. Идем.

Сашка выпускает мою руку, и я начинаю шагать вниз.

— Пока, — ослепительно улыбается Доронину, маша ручкой.

На улицу мы выходим в гробовом молчании. Я чувствую Анфисину нервозность и желание поговорить, но продолжаю делать вид, что не понимаю этого.

— Марин, я что-то не поняла, ты же с Борей или нет? — надрывно. — Просто я пришла, а вы обнимаетесь. Вообще-то Саня мой, если ты не забыла!

— Это не то, что ты подумала. Сашка все это время был в больнице, — шепотом, — только никому. Его избили, и Боря помог ему выпутаться из проблем. Мы встретились у дома, разговорились… его чуть не убили, какая у меня должна была быть реакция?! Мы все детство дружили.

Кажется, я сейчас вру не краснея. И да, она не видела поцелуй.

— Блин, — сводит брови, — прости, я же не думала… А сейчас? Сейчас все хорошо у него?

— Говорит, да. Проблем больше нет, — выдыхаю.

— Ну круто, твой Борька — спасатель.

— Ага.

— Ко мне?

— Нет, хочу отдохнуть, да и к завтрашнему дню столько заданий выполнить нужно — учеба, — пожимаю плечами.

— Ну ладно. Пойду тогда к Любке.

— Привет ей.

— Ага.

Доронин.

Смотрю Маринке вслед и, развернувшись, возвращаюсь в квартиру, чувствуя прилив бешеного возбуждения. Стоит позвонить Маратику и сделать рейд по бабам. Прохожу в комнату, замечая, что мама все еще болтает по телефону. Закрываю дверь и ложусь на кровать поверх покрывала, смяв под головой подушку.

Перед глазами ее улыбка, я до сих пор чувствую ее тепло и то, как она ответила на поцелуй, закрываю глаза, складывая руки на груди. Умом я понимаю, что сейчас меня должно волновать другое, но я не могу взять и перестать думать о ней. Она постоянно в моей голове, где бы я ни находился. Когда меня держали на той даче, в бреду я видел Маришу, чувствовал ее прикосновения. Я отъезжал из сознания, но продолжал о ней думать…

Не знаю, когда и почему, но понимание того, насколько она мне нужна, словно обухом ударило по голове, стоило мне увидеть ее в день моего возвращения из армейки. Один взгляд, прикосновение, и назад пути просто не было, и нет до сих пор. Я не врал ей, говоря о том, что думал о ней там, о том, что она нужна и мне плевать на все. Я знаю ее почти всю жизнь, внушая себе, что дружу, только дружбой это не пахло никогда. Наверное, я всегда смотрел на нее глазами влюбленного мальчика, прикрывал все ее выходки и добровольно подписывал себя на все, что она пожелает. Если захочет, Баженова сможет вить из меня веревки, и я буду совсем не против.

Глупая, хочет быть честной, только кому она нужна, эта правда? Яковлев отдал мою башку на растерзание Аккорду, даже не попытавшись помочь, винить его будет глупо. Но чисто по- человечески он мог предпринять хоть что-то, не предпринял. Но Баженова убеждена в Бориной помощи, значит, он выставил себя героем, а не палачом.

Людка мне все рассказала, это была интересная история. Боря тянул время намеренно, зная, что меня могут убить, тянул, чтобы найти эту дачу и взять Аккорда на живца. Неясно, чья это была идея, его или его бати, но сути это не меняет. Людка вовремя просекла, что к чему, и свалила, отмечая за собой слежку.

Она привела их к Вилейкину, откуда смогла уйти не без помощи Марата. Она сделала для меня почти невозможное, моя сестра вытащила меня с того света, громко стуча каблучками. Весь скулеж о том, что она была причиной, полная ересь. Я сам обострил все свои проблемы, перекладывать вину на чужие плечи как минимум не по-мужски.

Я могу понять Яковлева, эти бумажки… его батя разрабатывает Аккорда полжизни и вряд ли станет жертвовать хоть чем-то ради кого-то вроде меня. Соль в другом, Борька мог просто выставить Людку, а не тянуть время, которого было и так немного. Но он целенаправленно перешел черту, приняв сторону отца. А какая сторона моя? Теперь я уже не знаю.

— Сань, там Марат пришел, — мама заглянула в комнату, и я поднялся с кровати.

Лукьянов завалился почти сразу, протягивая руку, и сел на стул у письменного стола.

— Ты как? Красавец, по тебе и не скажешь, что били.

— Была хорошая реабилитация, Людка поставила всех на уши.

— Что делать думаешь?

— В плане?

— У тебя должок перед папой, он с тебя не слезет.

— Пошли на балкон, покурим.

Мы выходим под осенний ветер, вытаскивая сигареты.

— В общем, Петр Викторович просил меня ввести тебя в курс дела. Ты теперь со мной, — ударяет кулаком в плечо, — мы во всем содействуем Гризли, я вас еще познакомлю…

— Думаю, — тру скулу, — мы уже знакомы…

— …короче, дело маленькое и нешумное, оформим тебя в несколько кооперативных точек, на легальную зарплату.

— И в чем подвох?

— Платят в семь раз больше, — пропел Лукьян, — собирать дань — это правильно, но лучше делать это на законных основаниях. Аккорд аккуратист, ему мелкие проблемы с ментами не нужны. Крупные тоже.

— Это все?

— Ну несколько раз в месяц берешь ребят и проезжаешься по точкам, по выходным бывает работенка в «Сапфире» или «Глобусе».

— А что в «Глобусе»?

— Там казино, — Маратик растянул губы в улыбке, — можно, кстати, сходить покутить, а то ты после больнички помятый весь.

— В другой раз.

— Слушай, знаю, что мутно все и желанием ты не горишь, но спрыгнуть уже не выйдет.

— Я понимаю, — киваю, выдыхая дым.

— Сань, взбрыкнешь, Людку подставишь. Она за тебя перед Аккордом…

— Я в курсе, — сквозь зубы.

То, что Марат пытается давить на чувство справедливости, похвально, но я и без него знаю, что заварил это сам, как и подставился. Но смысл сейчас даже не в этом, я подставил не только себя, но и сестру, кинул тень позора на мать, поэтому и должен отвечать.

Людка уже давно мне все объяснила, в самый первый день в больничке, поэтому лечение Маратика ни к чему. У меня нет выбора, а может быть, и не было никогда.

— Тогда жду тебя завтра в «Сапфире» в десять. И да, ты сейчас под особым присмотром, за тобой будут следить, контролировать каждый шаг, и некоторые попытаются вальнуть, ты прирезал одного из наших…

— Твоих тоже?

— Не неси чушь, суть ты понял. Будь аккуратнее.

Киваю, и Лукьянов сваливает. Стискиваю зубы, выбрасывая окурок в жестяную банку, висящую на краю перил, и возвращаюсь домой.

Следующие три месяца я врубаюсь в работу, приходя к выводу, насколько все это мерзко. Показуха морали и законности, на деле же издевательства над слабыми. Мы крышуем людей, которых, по сути, сами и обворовываем, в некоторых случаях превращаем в куски кровавого мяса. Стараюсь держаться подальше от подобных вспышек агрессии новых собратьев. Эта отморозь готова на все ради собственного удовольствия, они играют в благодетелей, наслаждаясь причиняемой болью.

Большую часть времени стараюсь ошиваться в «Сапфире» или же «Глобусе». В основном в первом, как ни странно, но там находится то, что интересует и меня, — дела ресторана. Башка у меня варит, и с цифрами я дружил всегда. Этот факт, конечно, не проходит мимо Аккорда, и он лично назначает мне встречу, здесь же.

Не знаю, что поистине я испытываю к этому человеку, знаю одно — лютая ненависть ходит по пятам, выкручивает руки, но сейчас я не могу ничего сделать. Сделать, чтобы не подставить свою башку под плаху или близких под удар. Я выполняю ту работу, что мне велят, и ненавижу себя за это. Слабость и никчемность — то, с чем я себя ассоциирую сейчас. И больше ничего. Я слабак и трус, неспособный исправить ситуацию, где выход лишь один — стиснуть зубы и работать.

Ломов приехал в ресторан вечером, его, как и всегда, сопровождал Гризли. Они сели за стол на возвышенности в углу зала, так чтобы видеть все, что здесь происходит.

Меня позвали не сразу, а спустя полчаса, Гризли заглянул на кухню, где мы общались с Грековым — управляющим ресторана, и сказал, что Аккорд меня ждет.

Идя туда, я ничего не чувствовал — ни страха, ни волнения, ни радости. Пустые эмоции. Я подвешен в состоянии полного безразличия, когда все, что ты делаешь, происходит на автомате. А еще меня гложет от мыслей, что я не могу и близко подойти к Маринке, после поцелуя в моем подъезде мы больше не виделись, я намеренно ее избегал и делаю это до сих пор. Снять квартиру на другом конце города, чтобы избавить свои глаза от ее изображения, было самой здравой мыслью. Потому что я не хочу вмешивать ее во все это дерьмо, за мной следят и могут сделать выводы, увидеть еще один объект для манипуляций.

— Садись, — Петр Викторович указал на стул, сжимая в руке рюмку водки.

— Добрый вечер.

— Тебе того же, — Аккорд отсалютовал и замахнул алкоголь, — мне говорят, ты проявляешь интерес к внутренним делам ресторана, с табличкой хорошо придумал.

Киваю. Вообще, с табличкой была чистая импровизация. В ресторане левачат по-жесткому в желании обмануть клиента, недоливают пиво, пробивая совсем другой литраж, что очень не нравится Аккорду. Из-за того, что бармены недоливают и берут разницу в карман, происходит постоянная текучка кадров, многие заканчивают работу пулей в лоб. Поэтому еще недели две назад я взял на себя право и смелость распорядиться об объявлении, согласно которому гостей призывали дожидаться отстоя пены и только потом просить долива. Мало кто станет сидеть и ждать, в основном пьют сразу и берут добавку за полную стоимость, потому что порция будет новой. Вся разница в деньгах уже идет в кассу ресторана, бармены остаются в стороне, получая небольшой процент, а посетителей дурят на вполне законных основаниях. Главное, что никого не превращают в фарш за хищение бабла.

— Спасибо.

— Говорят, ты в цифрах шаришь, отчеты Грекову составлять помогаешь. Подсиживаешь его?

— А надо? — усмехаюсь.

— Я смотрю, кости не болят уже? — переводит тему, поглядывая за мою спину, где стоит Гризли.

— Срослись.

— Это хорошо. Продолжай в том же духе, сообразительные нам нужны. У прокурора скоро день рождения, нужно подготовить ресторан, чтобы все по высшему разряду было. Грекову я указания дал, а ты проследи, если что надо, помоги ему, посоветуй, как лучше…

— Хорошо, — свожу брови, пока не до конца понимая, что вообще происходит.

— А потом посмотрим, что с тобой дальше делать будем. Людка здесь?

— Нет, не было сегодня еще.

— Гризли.

Тот сразу подается вперед.

— Скажи парням, пусть найдут ее, предчувствие у меня что-то.

— Сделаем, Петр Викторович.

— Ступай.

Аккорд вытер губы салфеткой, напыщенно отбрасывая ее на тарелку. Он годился мне в отцы, на висках уже появилась седина, а грубые черты лица старили его еще больше. Темная шевелюра была зачесана назад и прилизана гелем, золотая цепь толщиной с палец висела на шее, а огромный крест торчал из-под расстегнутого ворота белой рубахи.

— Ты мента этого хорошо знаешь?

— Яковлева?

— Его, милого, его.

— В школе учились.

— Плохие у тебя друзья, Саня, жопу со стула не поднимут без своей выгоды. А отца его?

— Не близко.

— Ладно, — кивнув своим мыслям. — Свободен на сегодня.