Глава 29

Она знала, что не уснет и просто лежала с закрытыми глазами, пока дыхание Глеба не стало ровным. В его объятиях было тепло и уютно, и это были особенные ощущения. Так обычно обнимает море, которое бывает и ласковым, и неспокойным, и шумным, и тихим. И штормовым, безжалостно ломающим плывущие по волнам кораблики.

Даша осторожно выбралась из кровати, подхватила свои вещи, вышла из спальни и быстро оделась. Душа подрагивала, но с этой дрожью вполне можно было справиться – на последних страницах всегда больше волнения, чем на первых. Это нормально и правильно, и это просто нужно принять.

– Никто не победил, Глеб, – тихо произнесла Даша. – И вот только так будет по-честному. И никак иначе.

И она бесшумно покинула номер, зная, что еще придется договариваться с собственным сердцем.

* * *

Англия

Первая половина XIX века

Габи нравилась атмосфера в доме Алексея. Эти стены не впитали зло, потому что его здесь никогда не было.

И уединенность нравилась. И свобода. Правила, запреты, этикет… Все осталось в прошлом, новая жизнь состояла исключительно из искренних чувств, заботы, верности каждому слову и доброты. А когда появилась Эмми, то окончательно и бесповоротно ушло одиночество. И Габи сразу поняла, какие мотивы искрятся между сестрой и Алексеем, и это открытие вызвало теплую радость, и было чуть-чуть неловко, и так хотелось почаще оставлять их наедине. Она придумывала причины и уходила, пряча улыбку.

Но было то, о чем тяжело думалось, что сжимало сердце и наполняло душу горечью. Физическая боль прошла, а вот шрамы, уродовавшие плечо, ключицу и бегущие неровными короткими ручьями вниз по руке – остались. Будто огненная птица ударила Габи тяжелым крылом и отточенные обжигающие перья вонзились в кожу, изрезали и содрали ее. Время шло, шрамы частично побелели, но они не стали менее заметными, они все так же притягивали взгляд и заставляли сжимать губы. Теперь Габи носила платья с глухими воротниками и в мечтах старательно упрощала свое будущее… Каждое утро ее тянуло к зеркалу, однако в очередной раз увидеть в отражении правду было невероятно тяжело.

Габи держалась. Она пообещала себе, что внешне никогда не покажет страдания, но Эмми чувствовала… Подходила, обнимала и шептала: «Ты самая лучшая, как я люблю тебя…»

Граф Ричард Элиот Хартвилт присылал записки каждые три дня. Он просил о встрече. В его фразах не присутствовали мольбы или угрозы – сухие короткие предложения и в конце неизменное «Габриэлла, я буду ждать ответа».

Габи хранила молчание. Записки накапливались на столике около окна и лишь изредка получали прохладный мимолетный взгляд. Алексей несколько раз спрашивал, не нужно ли вмешаться и остановить графа Хартвилта, на что всегда получал ответ: «Благодарю, но нет». И на то была причина, которая требовала сил, продуманных слов и острого желания сделать то, что нужно.

На последнюю записку Габи ответила.

– Вы столько раз просили меня о встрече, что сначала я выслушаю вас, – произнесла она, уверенно глядя на графа Хартвилта. Утреннее солнце наполняло светом просторную комнату, оформленную в серо-зеленых тонах, отчего она казалась еще больше. Габи специально выбрала именно эту комнату. Здесь присутствовало необходимое расстояние, но между тем атмосфера располагала к серьезному разговору, когда хорошо заметны любые перемены в настроении собеседника. А сейчас Габи это было важно. – Я не предлагаю вам сесть, я не хочу, чтобы наш разговор затянулся.

Они стояли друг напротив друга. У Габи за спиной окно, у графа Хартвилта – дверь. А между – большой круглый стол, отполированный до блеска. В нем отражались серебристые изгибы двухуровневой люстры в окружении шариков хрусталя, что создавало странную иллюзию, будто поверхность столешницы покрыта тонким и дрожащим слоем чистейшей воды.

– Габриэлла, я хочу еще раз принести извинения. И это связано не с тем, что вы спасли мою дочь. Я искренне раскаиваюсь в том, что вел себя как последняя скотина. Прошу меня простить.

Лицо Ричарда Хартвилта оставалось спокойным, и Габи это понравилось. Все же граф не относился к мелким, суетящимся или лицемерным людям, что значительно упрощало общение. Что ж, быть может, она уже и готова простить по-настоящему, прошлая жизнь отступила и потеряла яркость. И нужно отдать должное графу Хартвилту, он продолжает извиняться перед бедной девушкой, непонятно по каким причинам живущей у русского графа (ему непонятным).

– Я прощаю вас, и давайте далее не возвращаться к этой теме, – ответила она и встретила тяжелый взгляд графа. А когда он смотрел иначе?

«Наверное, у графа Хартвилта немного врагов. И не потому, что он идеален, это совсем не так, а просто наверняка мало желающих схлестнутся с ним на почве какой-либо вражды. И скорее всего, сам он редко кого прощает».

Мощная фигура и явная физическая сила этого человека говорили о том, что одержать победу в поединке с ним будет невероятно трудно.

«Но я его победила… и пусть это был иной поединок… – промелькнула следующая мысль. – Он же извинился передо мной…»

Ричард Хартвилт смотрел на Габи со скрытым удовольствием – она необыкновенна. Тонкая и сильная, отчаянная и сдержанная, юная и умная. И еще бесконечно красивая. Он прятал свои чувства не от себя. Зачем? Ричард давно их принял и теперь они болели под ребрами без малейшего шанса на то, чтобы утихнуть. Он просто боялся обидеть Габриэллу даже взглядом…

Темное платье цвета ночи со скромной вышивкой на талии, имитирующей тонкий поясок, ей удивительно шло. «А впрочем, ей должен идти любой наряд…» Глухой воротник-стойка. Ричард сдвинул брови и коротко бесшумно вздохнул. Он знал, что скрывает дорожка пуговиц и плотная ткань, потому что именно он нес раненную пожаром Габриэллу Пилчер на второй этаж своего дома. А потом сидел рядом, пока Петерсон не выставил его за дверь, взявшись за осмотр.

Такие ожоги оставляют следы. И их приходится прятать всю жизнь…

– Габриэлла, я прошу вас стать моей женой, – произнес Ричард и заметил, как удивленно чуть приподнялась ровная бровь. Это решение пришло давно и с тех пор не подвергалось сомнению. Общественное мнение? Чушь! Любой, кто посмеет посмотреть на его жену косо, довольно быстро пожалеет об этом. Ричарда не смущало, что он ничего не знает о Габриэлле. Сирота, как и все воспитанницы Эвелин Келли, вот и все. Да и какая разница? Ее статус понятен, но это не имеет никакого значения. – Я даю слово, что никогда не обижу вас, буду верным и заботливым мужем. И я сделаю все для вашего счастья, Габриэлла.

Единственное, что требовалось Ричарду прежде чем озвучить предложение, – это разговор с графом Алексеем Болдыревым. Загадка, которую невозможно было разгадать: кем он приходится Габриэлле и почему принимает столь явное участие в ее судьбе? «Не ищите ответы на эти вопросы, – сказал Алексей спокойно, точно речь шла о завтрашней лондонской погоде. – Если я правильно понял, вы не хотите причинить Габи вреда. – Он помолчал немного. – Так и не причиняйте. Время расставит все на свои места, уверяю вас». И Ричард принял это. Он мог бы навестить Эвелин Келли, уж она бы за определенную сумму рассказала все, что ей известно, но… Габриэлла имела право на собственные тайны, а вот у него не было права их узнать. Совершать еще одну губительную ошибку Ричард не собирался.

Он не стал говорить Габи о своих чувствах, это прозвучало бы нелепо. Ирония судьбы состояла в том, что их отношения позволяли отправиться к алтарю, но пока не допускали доверия и торжества правды.

– Вы делаете мне предложение… – Габи подошла к столу ближе и вновь посмотрела на графа. – И вас не смущает то, что мое положение в обществе никогда не сможет сравниться с вашим? Я бедна. И это скандал.

– Меня мало интересует, кто и что думает, – резко ответил граф.

– Вы знаете о том, что мое тело изуродовано? – Произнести слова было неимоверно тяжело, но Габи не сомневалась, что это известно графу Хартвилту, и она точно не хотела выглядеть слабой в данную минуту.

– Габриэлла… вы необыкновенно красивы. И мне бы хотелось, чтобы вы понимали и чувствовали только это. У меня нет желания смутить вас, но поверьте, любые подобные проблемы решаются довольно легко.

– И как же?

– Нежностью.

Габи не смутилась, но ее темные глаза вспыхнули.

– Разве вы умеете быть нежным?

– Дайте мне шанс доказать это. Габриэлла, будьте моей женой.

Габи отошла к окну и встала спиной к Ричарду Хартвилту.

Что движет этим человеком?

Особенное чувство? Она не поверила бы, если бы граф признался в этом.

Жалость? Но подобного она ни от кого не ждет и не примет. Да и странно жалеть пылинку на ветру…

Чувство долга? В определенной мере такой вариант возможен. Габи вспомнила слова, которые ей сказал граф Хартвилт в своем доме. Не может быть сомнений, он бесконечно любит свою дочь. Да и как не любить такую малышку? Спасение жизни – весомый аргумент…

«И все же он удивил меня. Я ждала чего угодно, но только не предложения выйти замуж… – Развернувшись, Габи сразу встретила взгляд графа, и какое-то время они стояли молча, глядя друг на друга. – Но я согласилась с вами встретиться совсем по другой причине. И пришло время озвучить ее».

– Я не стану вашей женой, – ровно произнесла Габи. Выражение лица Ричарда Хартвилта не изменилось, но пальцы правой руки дернулись, будто собирались сжаться в кулак. – Если в вашей душе есть определенное уважение ко мне, то прошу больше не поднимать эту тему.

– Как вам будет угодно, – ответил он без тени эмоций.

Габи приблизилась к шкафу, взяла с открытой полки черную лаковую шкатулку, отделанную позолотой, достала из нее кольцо Шарлотты Эддингтон и подошла к графу Хартвилту.

– Это кольцо моей бабушки. Она отдала мне его в качестве оберега, когда я была маленькой. По легенде оно спасает от зла и притягивает доброе сердце к доброму сердцу. Кто знает, может, я жива и нахожусь среди близких людей только потому, что кольцо спасло меня. – Габи мягко улыбнулась. – Я хочу подарить его Джейн. Передайте его, пожалуйста, вашей дочери, пусть кольцо теперь бережет ее. И чтобы вы не сомневались в том, что я позабыла то плохое, что случилось между нами, я скажу вам, что есть и второе точно такое же кольцо. И оно остается в моей семье. Надеюсь, кольца будут передаваться из поколения в поколение, и я позабочусь о том, чтобы будущие наследники знали, что мы ни при каких обстоятельствах не враждуем с потомками Хартвилтов.

Граф Хартвилт взял кольцо, и на мгновение его пальцы коснулись кончиков пальцев Габи. Ей даже показалось, что он нарочно задержал руку, чтобы продлить это прикосновение.

– Благодарю, – сказал он и кивнул. – Я представляю, как дорого вам это украшение. Вы уверены, что хотите его отдать?

– Да. Пусть Джейн на своем пути встретит добрых людей и будет непременно счастлива.

– Благодарю, – повторил граф. – Похоже, уже одного хорошего человека она встретила… – Помолчав пару секунд он добавил: – Габриэлла, если вы когда-нибудь захотите встретиться с Джейн, то…

Габи сделала шаг назад и покачала головой.

– Граф Ричард Элиот Хартвилт, – официально произнесла она, вытянувшись в струну, – пришло время попрощаться. Я рада, что мы расстаемся не как враги, но прошлое пусть останется в прошлом. Наши с вами дороги не должны были пересекаться… Прощайте.

– Я думаю иначе, Габриэлла, но я не вправе нарушать ваш покой и далее. Прощайте.

Ричард Хартвилт заглянул в ее глаза, коротко поклонился и вышел из комнаты. Его тяжелые шаги отдавались в душе эхом. И даже когда их уже не было слышно, они ухали и ухали, сбивая дыхание.

Медленно обойдя стол, Габи подошла к шкафу и закрыла крышкой опустевшую лаковую шкатулку, затем приблизилась к окну, немного отодвинула рукой штору и устремила взгляд на удаляющегося графа Хартвилта. Проигнорировав экипаж, он решительно шел к перекрестку. Габи знала, что он не обернется.

«Не скажу, что эти кольца помогли нашей семье… Горя было предостаточно. Но кто знает, быть может, они сами решают, кому служить и кого беречь. Я хочу верить, что кольца помогут вам в трудную минуту…» – пронеслись в голове слова бабушки. Как давно состоялся этот разговор, но забыть его невозможно.

– Бабушка, я не жду перемен в судьбе, у меня их теперь не может быть… И не стоит ни на что надеяться, так легче, – тихо произнесла Габи, отходя от окна. – Рядом со мной уже есть те, кого я горячо люблю. Пусть же теперь кольцо согреет маленькую Джейн и сбережет ее от напастей. Кто знает, какая судьба уготована этой крошке. Бабушка, спасибо тебе за все.

Габи посмотрела на то место, где совсем недавно стоял граф Хартвилт, и почувствовала странную дрожь в груди, точно в душе поселилась крохотная бабочка, которая только начала привыкать к крыльям. Взмахивала ими, но не решалась взлететь.

* * *

Глеб повернул голову и увидел, что подушка пуста. Скользнул рукой сначала по простыне, а потом по наволочке, будто картинка могла оказаться вовсе не такой, как виделась.

«Зачем ты ушла? Я уже скучаю… Мы должны были проснуться вместе, а потом позавтракать…»

Взяв с тумбочки телефон, Глеб сел и поймал тревожное, методично звенящее ощущение пустоты, которое настойчиво заполняло душу. Помедлив несколько секунд, он написал сообщение Даше:

«Доброе утро. Ты где?»

Не доставлено.

Глеб не стал придумывать еще какие-либо фразы или звонить, быстро поднявшись с кровати, натянув трусы и шорты, позабыв про футболку, он стремительно вышел из номера и направился к номеру Даши, постучал, а потом дернул ручку двери.

«Ее нет… ее нет… ее нет…» – отбивало ударами сердце.

Перейдя в другую часть дома, Глеб сразу заглянул в кухню, надеясь, что Екатерина Петровна занята приготовлением завтрака и ее не придется искать. Надежда вспыхнула и замерла, боясь мгновенно растаять.

– Доброе утро, Глеб, – произнесла Екатерина Петровна, пересыпая молотый кофе из упаковки в белую керамическую банку.

– Даша уехала? – коротко спросил он, зная ответ.

– Да. В семь у нее был поезд.

Глеб закрыл глаза и стоял так долго, не мешая мучительному отчаянию оплетать ребра, скручивать и уничтожать ту самую надежду…

«Ты умеешь создавать непредсказуемые сюжеты, Даша… А я, видимо, слишком мало читал книг…»

– Вы оказались правы, – медленно произнес Глеб.

– Мне жаль, – ответила Екатерина Петровна. Выпрямилась и покачала головой. – Мне жаль.

Несколько секунд они стояли молча, глядя друг на друга, любые слова были бы лишними. Что он мог дать Даше? Пару недель совместного отдыха у моря? А потом разбить сердце или… Нет у него этого «или». В том-то и дело, что нет.

«– …ты герой, который будто застрял между адом и раем… у таких людей нет места… и у них нет права ни на что… на счастье, на дом, на теплый взгляд близкого человека… на все на это нужно иметь право… а оно так просто не дается…» – зазвенели слова, сказанные когда-то Дашей.

Глеб вышел из кухни, спустился на первый этаж и, надеясь на щедрое эхо пустого помещения, сжал кулаки и яростно крикнул в потолок:

– Черт! Черт! Черт! – И закрыв глаза, приготовился к испепеляющей боли.

Но впервые за это слово не последовало наказания.

Зачем? Душа всегда будет болеть сильнее тела.