Глава XIII. Каяла

— Ой, что на торгу болтают! Такого понаслушалась! Грядет конец света! — словно молодая Матрена влетела в горницу, ей хотелось побыстрей выплеснуть все и разом на удивленных слушателей. — Обозы с житом назад вернулись. Такие убытки! Тянули к концу зимы, чтобы цену повыше выручить, и вот тебе — дождались! Все назад приехало.

— Ну, хватит тараторить! Голова уж гудит, — одернул Акинф. — Откуда обозы вернулись?

— Из-под Торжка, те, что к Новгороду Великому отправляли.

— Что ж новгородцы жито в другой земле раздобыли, а нашим брезгуют?

— Да какое там, — махнула старуха. — В Новгороде голод лютый, сказывают, уж всех ворон да воробьев переловили, мышей и тех не осталось, кору гложут. Упаси Господь! — Матрена широко перекрестилась на красный угол.

— Так чего ж не покупают, серебра нет? — вступила в разговор Дуняша. Сначала взволнованность Матрены позабавила молодую хозяйку, ну вернулось жито, ну и что, какой-то ростовский гость не набьет калиту, но слово «голод» заставило ее серьезней прислушиваться к разговору.

— Серебра у них девать некуда. Князь Ярослав Всеволодович в Торжке стал и хлебушек в Новгород не пускает.

— Ярослав?! — в один голос воскликнули Дуня с Акинфом.

— Ярослав в свой город хлеб не пускает? — нахмурился дед, он уже понял, о чем дальше будет вещать жена.

— Говорят, новгородцы с ним рассорились. Он в Торжок съехал, княгиню свою туда же вызвал и дорогу хлебную затворил, а именитых гостей новгородских схватил да в оковах по городам своим разослал. Чего ж они там все делят, а люди бедные страдают?

— Известно чего — власть, — хмыкнул Акинф.

— А новгородцы за Мстиславом в Галич послали.

— Да придет ли? — покачала головой Евдокия, вспомнив торопецкие причитания грозного князя. — Осерчал он на них крепко, сам Георгию моему об том говорил.

— Придет, куда он денется, — ухмыльнулся Акинф, — такой-то кусок не проглотить.

— Чего ж теперь с житом делать? — вздохнула Матрена.

— Дура, баба! Какое жито? Война! Топоры да мечи точить надо.

— Так то ж далеко от нас.

— И Ростову воевать, — насупил совиные брови старик.

— Да, и Ростову, — согласилась с ним Евдокия. Ей ли не знать, что Константин с Мстиславом давно союза ищут?

Чудеса, когда они с Юрием по осени пробирались Волгой, то больше всего опасались натолкнуться именно на новгородцев, а теперь бывшие соперники — друзья Ростову. А ведь война может докатиться и сюда — к стенам богатого и сытого города. Дуняша погладила живот. В каком мире родится ее малыш?

Со двора послышался шум. Все встрепенулись.

— От князя! — вбежал Клим. — Евдокию Яковлевну в княжий терем кличут. Сани прислали.

— Может о Юрии что-то узнали? — разволновалась Дуня, на ходу накидывая душегрейку.

Мороз резвился на улице, хватал прохожих за щеки и носы, но птицы уже тренькали на все лады, в воздухе витал едва уловимый запах набухших почек. Весна стояла на подступах, она готовилась к схватке с ледяной соперницей.

Евдокия не удержалась и спросила, задыхаясь от волнения, у сопровождающих ее воев:

— А для чего князь позвал? О муже моем вести есть?

— О Юрке ничего не слышно, а чего тебя князь кличет, мы не ведаем.

И яркий солнечный день разом стал серым, Дуню охватило равнодушие. Какая разница, зачем ее вызывают к светлому князю Константину. Объявит все же, что она не жена Юрия? Так то будет справедливым Божьим наказанием, она ведь человека убила, грех на себя взяла. Пусть будет так.

Ее повели знакомыми переходами. Придерживая живот, Евдокия с трудом поспевала за гриднями. За большими резными дверьми слышался какой-то гул, Дуню впустили в огромную горницу. Комната битком была наполнена людьми: бояре в лучших одеждах, кмети, нарочитые мужи. Взгляд выхватил и надменных Куничей. А в центре этой суеты красавец князь, веселый, немного взъерошенный, как задиристый воробей, совсем не похожий на прежнего застывшего, погруженного в себя правителя.

— А привели-и-и? — протянул он с легкой усмешкой, отчего-то довольно потерев руки.

Евдокия почувствовала на себе десятки внимательных глаз. «Уж не на потеху ли князюшка меня позвал». Молодая женщина горделиво выпрямилась, от этого выпирающий живот стал еще больше. «Ну?» — бросила она на Константина смелый взгляд.

— Сродник мой Мстислав Новгородский грамоту прислал, — князь сделал выжидающую паузу.

Для бояр это была такая же новость, как и для Евдокии, за спиной у Константина побежал шепот: «Не Галицкий, а уж Новгородский, давно ли?» Дуня не знала, чего ожидать: «Неужто сказал, что не помнит меня. Отомстить решил. Да и пусть!» Она продолжала стоять вытянутой струной.

Князь лично стал громко читать:

— «А печально было мне услышать о гибели верного слуги твоего Георгия. Сей муж достойный многими добродетелями был украшен, а передай его вдове Евдокии слова утешения. Да ежели не скинула плод, то пусть пошлет ей Господь сына благодетельного, тебе брат мой — слугу верного и в битвах воя храброго».

Дуня с трудом сдерживала слезы. Вот ведь как бывает, та роковая торопецкая ночь казалась ей когда-то самой страшной в жизни, а теперь это одно из лучших воспоминаний: Юрий расположил сурового князя, поймал удачу за хвост, влюбленные дарили себя друг другу. Как оказывается она тогда была счастлива! Евдокия на миг улетела в прошлое.

А Константин между тем обернулся к боярам:

— А раз баба эта — жена Юрия, стало быть, вы, — его холодный взгляд уперся в Куничей, — мои вороги да иуды.

Оба брата разом ощетинились, словно затравленные волки. Все остальные притихли.

— Показала она, ваши люди Юрку от Полоцка гнали.

— Врет! — взревел старший, но в реве уже чувствовалась обреченность. Он понял, князь его поймал.

— Ежели она врет, то почему после суда, когда про Мстислава услыхали, вы гонца во Владимир к братцу моему отправили да потом каждую седмицу туда людей засылали?

— По своей надобности, — огрызнулся Евстафий.

— Так мы ж все те грамотицы перехватывали, — усмехнулся князь. — Надобность ваша мне известна. Да до поры мне то на руку было, а теперь поход нас ждет, и про то братцу моему Георгию знать не надобно. В поруб их!

Началась суета. Толпа нахлынула, закрывая от Евдокии происходящее. «Навет! Навет!» — слышала она крики Куничей. «За князем Георгием победа будет! Холопы, еще нам сапоги лизать станете!»

«Чего это они все хотят, чтобы им сапоги вылизывали, нешто тряпицы нет протереть?» — Дуню душило злорадство.

— Сдох пес твой проклятый! Не жди! — мимо нее гридни волочили, упирающегося меньшого Кунича. — Наш Георгий Ростов возьмет — приду, утешу!

— Истома ваш к ней уж утешать приходил, — крикнул ему вдогонку князь, — пополам перерубила.

Раздался хохот.

Надежда Евдокии в очередной раз с высоких небес шмякнулась о дубовый пол княжьего терема: «Нет его! Убили!», она даже пропустила мимо ушей слова князя про Истому, а ведь Константину откуда-то все было известно.

— Пойдем, — позади появилась молодая холопка, она бесцеремонно схватила Евдокию за руку и поволокла прочь.

— Куда? — Дуня попыталась вырвать ладонь из цепких пальцев.

— Княгиня ждет. Ты там ей чего-то обещалась, — настырная девка продолжала тянуть ее темным коридором.

«Когда я княгине чего успела наобещать? Я ее и видела-то лишь раз», — ворчала про себя Евдокия.

Княгиня Мария выглядела опечаленной, под глазами пролегли синие тени. Она поспешно махнула Дуне приблизиться. Холопка убежала, прикрыв за собой дверь.

— Ой, живот у тебя какой уже большой. Долго ли еще? — поинтересовалась княгиня, добродушно улыбаясь, но было заметно, что ответ ее не больно интересовал, Марию терзали другие заботы.

— Недолго осталось, — так же неопределенно ответила Дуня, ожидая следующего вопроса.

— Помнишь, ты похвалялась, что вышивать искусна? Надо пояс тот золотым узорочьем вышить, да как можно скорее. Сейчас садись, не ровен час, не сегодня — завтра в поход князю выступать. Пояс при нем должен быть.

Княгиня указала на свое место.

— Я за день не вышью, но поспешать стану, — честно призналась Дуня.

— А мы вдвоем будем, ты только покажи как. Я с одного края, а ты с другого.

«Так князь ведь не велел княгине за пояс браться», — вспомнилось Евдокии.

— Да он и не узнает, я потихонечку, — Мария вздохнула. — Оденет ли? Уперся — не стану, и все тут. А ведь самого Всеслава из поруба живым этот пояс выволок, нешто люди врут? Ведь это я Половчаина за поясом отправила, а князюшка мой бранился. Да ведь греха большого нет, отмолим. Лишь бы живой с сечи воротился. Такая бойня грядет. Вся Русь друг на дружку встает! На братьев кровных идет! Как тут греха избежать да головушку сносить?

Мария беспрестанно крестилась, глаза стали влажными, еще немного и сорвется непрошенная слеза. Княгине надо уберечь любимого, не славы ради и власти ей нужен колдовской пояс.

— Как думаешь, а если мы поверх узоров ведовских кресты вышьем, будет то святотатством? — скорее себе, нежели Дуняше, задала она вопрос, — но ведь разрушали бесовские капища и на их месте храмы ставили, что если и мы Божью помощь призовем? Можно?

— На этом можно, не тревожься, светлая княгинюшка, — уверила ее Евдокия.

Они уселись за работу. Дуне очень хотелось во всем признаться, но она молчала. Ей ли не знать, как важна иногда бывает надежда.

Закончить вышивку удалось и не за день, и не за два, только через неделю пояс был убран в златые завитки новых узоров. Все это время Дуня жила в княжеском тереме. Домой она успела отправить только весточку, мол, не беспокойтесь работаю у светлой княгини.

Когда Евдокия вышла на улицу, щуря привыкшие к полумраку горницы глаза, на нее обрушилась весна. Бескрайнее иссини-синее небо рассекали, оглушительно чирикая, счастливые воробьи, почерневший снег убегал прочь веселыми ручейками, теплый полуденный ветер скакал по ростовским крышам. Дуня широко вдохнула сырой воздух, втягивая в себя легкий аромат пробуждающегося за великим озером леса.

— Явилась, наконец! — у княжеских ворот ее ждали Маланья с Акинфом. Дед сидел на козлах саней, придерживая нетерпеливую кобылку.

— Чего ж так долго? Живот уж выше носа, а ей дома не сидится, — тетка суетливо расстилала на санях овчины.

— Так я вот серебра подзаработала, — показала Евдокия калиту.

— Ищь ты, работница, что мы последний кусок доедаем? В сани садись, заждались уж. Страстной четверг, тесто надо ставить на пироги, горницы мести, баню топить, а она по теремам княжьим рассиживается.

Евдокия смиренно села в сани. Акинф тронул. По грубоватым ухаживаниям невестка поняла, что тетка соизволила ее признать. Гордость не позволяла Маланье попросить прощение, она лишь отводила в сторону виноватые глаза. Так по-детски вел себя после ссор и Юрий. Дуня не сердилась.

Акинф не мог ехать скоро, дорогу саням все время перебегали люди. Ростов и так всегда гудел большим ульем, а тут особенно суетился, тревожился, и это была не подготовка к Светлому Воскресению. Почтенные мужи и безусые отроки тащили броню, топоры, сулицы, осматривали лошадей. Бабы утирали слезы, испуганно перешептывались по углам, крестились на купола.

— Новгородцы с смолянами на помощь спешат. Все, война. Сечи не миновать, — пояснил Акинф.

— Такой-то грех на своих суздальских руку подымать. Нешто отмолишь потом? — вздохнула Маланья. — Хорошо, Юрушка не дожил, кровь христианскую пить не станет.

— Так не мы же первые начали, — робко возразила Евдокия, — наш князь старейший.

— Наслушалась в тереме, там тебе и не такое споют, — хмыкнула тетка. — Князь Георгий нашему стольный Владимир предлагал, как положено, а сам в Ростов хотел идти. Так нет же, в один рот два куска надо запихнуть, да еще с проходимцем этим связался… Мстиславом Новгородским, будь он неладен, — Маланья по-мужицки сплюнула.

«И так ведь многие в Ростове думают. Как они за князя помирать пойдут, ежели правду за ним не чуют?» Евдокии стало жаль и Константина, и его несговорчивых братьев, и Ростов, и всю Суздальскую землю. Ей сейчас было жалко всех, она не хотела разбираться — кто прав, а кто виноват. А мимо сновали люди, они надеялись жить и готовились умирать.

Князь Константин почерневшими очами взирал на горы трупов — сотни, тысячи поверженных врагов[74]. Авдова гора щедро полита суздальской кровью, взойдет ли на ней в этот год трава? Старший победил младших, теперь град Владимир смирится и откроет пред ним ворота, но какой ценой?! За все надо платить, но разве он мог подумать, что цена будет так высока. «Я это делал для вас — ростовцы, чтобы остаться вашим любимым князем, а вы чуть не дрогнули, испугались, готовы были бежать. Значит я вам не так и дорог», — об этом князь подумал, но в слух он им этого не скажет, он будет улыбаться, поздравлять с победой, приветственно махать рукой. Никто не узнает, как ему горько, как хочется выть у Каялы[75] реки.

Еще смоляне с новгородцами преследуют, добивая в панике разбегающихся противников, а воронье уже кружит, предвкушая богатый пир. Константин сорвал с себя ненавистный пояс. «Как я мог? Но Мария так молила, так рыдала». Он скомкал мерзкую тряпку, размахнулся, готовый швырнуть ее в воды Колокши.

— Отдай мне, — позади весь в грязи и чужой крови, веселый и хмельной от лихой сечи стоял Мстислав. Он жадно протягивал руку к заветной вещице.

— Бери, — равнодушно протянул Константин.

Дите стало тише, живот чуть приопустился.

— Лежит как надо, — определила Матрена. — Разродишься, не тревожься. Ждать уж недолго осталось. Это ж поглядите, наглец какой! — перебила бабка саму себя, возмущенно глядя в узкое оконце.

— Чего там? — подняла бровь Дуняша.

— Старик какой-то прямо на лошади во двор въехал. Добрые люди кобылу у ворот оставляют, покуда хозяева не пригласят, а этот…

Молодая хозяйка с любопытством заглянула через плечо челядинки. Седовласый худючий старик тяжело слезал с коня, из-под нарядного дорогого корзеня, небрежно накинутого на одно плечо, торчала замызганная дырявая рубаха. Где она уже видела это иссушенное, бледное лицо? В кузне под Корчей!

— Юрашик! — взвизгнула Евдокия и кинулась на двор.

Она летела, придерживая живот, рассекая теплый весенний воздух, бежала к нему! «Живой, живой, живой!»

— Юрашик! — и утонула в черных раскосых глазах, прижалась ладонями к исхудавшим щекам, уткнулась носом в всклокоченную бороду. Он! Его родной запах не может заглушить и вонючая подвальная сырость. А потрескавшиеся губы такие теплые, нежные. Живой!

— Признала, — смущенно улыбнулся Юрий. Слева чья-то жестокая рука выбила его хищный клык, снизу тоже не хватало двух зубов. Тонкими шершавыми пальцами он погладил жену по голове.

— Где же ты был? — прошептала Дуняша, задыхаясь от счастья.

— С девками миловался, а потом они и говорят — надоел ты нам седой да беззубый, к жене ступай. Я и пошел. Жене-то я и такой нужен?

— Ой, нужен. Так уж нужен, — она стала засыпать его поцелуями. — Чего ж ты с девками в подполе сидел, нешто на полатях в горнице не лучше было бы?

— Нет, на полатях я клятву давал, только с женой лежать.

За спиной уже толпилось радостное Акинфово семейство. Все по очереди обнимали хозяина, но Дуня не отходила, продолжая висеть у мужа на руке, прижавшись лбом к плечу, словно, если она отпустит, Юрий тут же пропадет. Так вместе они и пошли в дом.

— Кто еще цел? — решилась спросить она только к вечеру, когда чистый и сытый Юрко улегся на лавку. До этого она тараторила о своем житье бытье в Ростове, о суде, о князе. Дуня сама от себя не ожидала такой болтливости, она сыпала и сыпала на мужа новостями. Не сказала только о предательстве брата и об Истоме, слаб любимый еще, зачем тревожить. И теперь горький вопрос слетел с губ.

— Горыня и Ждан, — тихо ответил Юрий.

— А остальные?

— Нет больше никого. Мы с Горыней живы-то остались благодаря Ждану. Его ранило крепко, он упал, а мы спиной к спине подле него стали, чтобы его не добили. Так последними и остались, они все подступиться к нам не могли. Злятся, бранятся, а не подходят, умаялись. Тут владимирский воевода и предложил: «Сдавайтесь. Живы останетесь», и крест поцеловал. Ну, мы и согласились. Твердятич из-за детей, я из-за вас, — он погладил живот жены. — Ну, они слово свое сдержали. Избили крепко да в поруб владимирский кинули, а так вот живы. Ждана мы выходили, вой, правда, теперь с него никудышный. Нога срослась неправильно, хромает.

— А выпустил вас кто?

— Знакомец наш, Мстислав Удатный[76].

— Почему Удатный? — улыбнулась Дуня.

— Так после битвы на Липице его теперь все так и кличут. Мстислава заслуга, что выстояли. Да и пояс ведовской, удачу приманивающий, теперь у него, Константин подарил. Так вот. Признал меня старый волк, корзень с своего плеча отдал и коня. «Баба, — говорит, — твоя брюхатая в Ростове», а я рыдать. Не знал ведь, что с тобой. Мысли всякие страшные бродили. А ты вон, хозяйничаешь у меня. Как там сынок наш? Скоро на свет Божий появится?

— С чего это сынок? — вдруг насупилась Евдокия. — Девка это.

— Как девка? — Юрий вскочил с лавки.

— А так, девка. И еще троих тебе дочек нарожу, за то, что ты обещался мне малой жениться, а сам тут с боярами ряды дорогущие рядил. Так что девки, — вздернула нос Дуня. — Ну, а там уж если по бабам гулять не станешь да хмельным упиваться, так уж и быть пятого сынка тебе рожу.

— Гляди ты, коза какая! — скрестил руки Юрий, и тут же притянул к себе жену, жарко целуя. — Будет тебе и девка, но этот — сынок.