Глава XII. А придет ли весна?

— Ряд на словах заключали или грамотицу составили? — Акинф с Дуняшей шагали на княжий двор. Полочанку провожали настырные взгляды ростовских зевак, некоторые, побросав дела, семенили следом. Любопытно, как Юркина баба с самими Куничами тягаться станет.

— Я про то не ведаю, — шепнула ему Евдокия. — Я и про двенадцать гривен не слыхивала, Георгий Андреич мне про то не возжелал сказаться.

— Вестимо, сам уладить хотел, а вишь, как обернулось, — вздохнул дед. — Если грамотицу не составили, а так, на словах урядили, то еще потягаемся. Я сам к Юркиным дружкам ходил просить, чтобы словечко замолвили. А вот если грамота рядная имеется, то все пропало, если только стоять на своем, мол, подделка, да Юрко не писал, а так… — Акинф в сердцах махнул рукой. — Ты только, хозяйка, не говори там: «Я не вдова, может он живой», соглашайся, что вдова. Вдовицу, да еще и брюхатую, завсегда пожалеют, а вот бабу мужа, от слова своего отступившего, сама понимаешь, жалеть не пристало.

— Ну, коли надо, — неуверенно вымолвила Дуня.

— Надо, надо. Говори, мол, вдова, — одобрительно закивал белой бородой старик.

На площади у княжеского терема людей набилось столько, что и не протолкнуться. Кому не досталось места, висели на заборе. «Как же пробиться?» — уткнулась Евдокия в стену из спин любопытствующих.

— Эй, Саму-то пропустите! — крикнул Акинф.

Все сразу поняли, кого это «Саму», перед Дуней открылся длинный узкий проход. Под громкий шепот ответчица пошла к терему.

Князя, к огорчению Евдокии, на суде не было, вместо него за главного выступал тиун, он откровенно скучал и от безделья все время шушукался с сидящими за спиной ростовскими боярами. По десную руку от тиуна на вынесенной из терема широкой лавке развалились братья Куничи. Евдокия сразу определила, что это ее вороги, так как вокруг них суетился вчерашний толстяк-посыльный. Ранее воображение рисовало Дуняше злобных разжиревших уродов с масляными губами и маленькими поросячьими глазками на подобии Кривко, реальность оказалась иной. Оба Кунича — мужи около тридцати лет, среднего роста, сухощавые, физически крепкие. Смазливые лица портили только короткие вздернутые носы, на устах играли надменные улыбки. Братья важно кланялись знакомым нарочитым мужам, взглядом без слов выражая: «Не по чести невесть с кем тягаться, а что делать». При появлении Евдокии, тот, что помладше, с любопытством стал рассматривать ответчицу, старший даже не повернул головы.

В отличии от Куничей Дуне сесть никто не предложил. Княжий холоп указал ей шуя[71] от тиуна. За ней бочком протиснулся и Акинф.

— Начнем, — махнул тиун.

От Куничей речь держал толстяк-посыльный. Он поведал, что на княжьем пиру Юрка Половчанин, упившись крепко, стал приставать к почтенному Евстафию Куничу со сватовством сестрицы его Евпраксии, да так настырно донимал почтенного боярина, что тот дал добро. А Юрка, мол, боялся, что по утру Евстафий Кунич от слов своих отречется, да ударил с ним по рукам, кто отступится от ряда — платить двенадцать гривен. И слышали то многие мужья нарочитые. А раз баба оная — жена покойного Юрия, стало быть, ряд нарушен, пусть вдова платит за мужа своего непутевого.

— Он вам не Юрка, а Георгий Андреич! — выкрикнула Евдокия. — А я не вдова. Муж мой живой!

За спиной недовольно крякнул Акинф. Дуня уловила, как вздрогнул меньшой Кунич, как едва заметно дернул за полу кожуха старшего. Но Евстафий суровым взглядом осадил брата.

— Живой не живой, — между тем помахал рукой толстяк, — ряд нарушен — плати.

— А можно ли договор, заключенный во хмелю да на словах, подлинным считать? — выступил Акинф, приглаживая бороду. — Завтра ты напьешься да по рукам со мной ударишь, что ты мой холоп, так что ж, в услужение пойдешь? Сам же сказал — Георгий крепко пьян был, а пьяный нешто понимает, что творит. Он и во сто гривен ряд принять мог. Хмельного, что дитя малое, обмануть не сложно. Ну? — Акинф самодовольно глянул на толстого.

— Да не так уж он и пьян был, — пошел на попятную куничев челядин, — говорил складно, с пира на своих ногах ушел.

— Врешь, — зашумели вои из передних рядов. — Горыня его у ворот ждал и до двора на себе тащил. Мы то видели, можем побожиться.

Толстый явно растерялся. Но тут встал Евстафий, неспешно оправив пояс, он махнул челядину отойти.

— Если Юрка был пьян да не понимал, что творит, то отчего он, по утру протрезвев, не явился да от ряда не отказался?

— Так может и отказался, может и ходил к вам, нешто вы теперь сознаетесь? — не сдавался Акинф.

— Не отказался. Подарки Евпраксии носил. Вот, обручья серебряные, для нее купленные, — Кунич брезгливо кинул на снег два широких браслета. Их сразу подхватил толстяк и понес княжьему тиуну.

— Так может и не он дарил? — упирался защитник Евдокии.

Евстафий слегка махнул головой и из толпы выбежал сгорбленный мужичек.

— Вот, златарь, подтвердить может.

— Могу. У меня Половчанин брал, сказывал — для невесты-боярышни.

«Ох, Юрашик, был бы ты рядом, уже бы за чуб оттаскала, — вздохнула Евдокия. — Видать, проиграно наше дело».

Но Акинф сдаваться не собирался:

— Если гость заключил ряд о продаже, скажем, струга торгового да ударил по рукам, а потом от слова своего отказался и новый ряд с другим заключил, то какой ряд из двух следует исполнить? — старик обвел собравшихся совиными глазами.

— Это ты к чему сейчас? — не понял толстяк, куда клонит соперник.

— А к тому, что еще раньше Георгий Андреич обещался жениться на Евдокии Яковлевне. И ряд тот на шесть лет ранее был заключен, — дед самодовольно улыбнулся.

— Кто подтвердить то сможет? — скрестил руки на груди Евстафий.

— Я смогу! — на пороге терема стоял сам князь.

Все разом притихли. Константин медленно с достоинством сошел с крыльца. Бояре, включая Куничей, повскакивали, низко кланяясь. Тиун поспешил уступить князю место.

— Кметь мой Георгий сказывал, что обещался в Полоцке жениться, — громко произнес Константин.

Дуня заметила, как сжал челюсти старший Кунич. Ответить ему было нечего. «Неужто выиграли?» — затаив дыхание, подумала Евдокия.

И тут в центр круга выбежала тетка Маланья, она упала на колени перед князем:

— Дозволь молвить, светлый князь. Не жена она нашему Юрушке, самозванка. Что оженились они, никто подтвердить не может.

— Так брюхата же, — перебил ее Акинф.

— Да мало ли с кем она там нагуляла. И ты, хрен старый, под пяту чаровницы подпал, — по толпе прокатился смешок. — Кто подтвердить может, что она жена Юрия? Верно, никто. Прочь ее гнать надо, с татями она, с теми, что племянника моего сгубили.

Маланья предусмотрительно не стала прилюдно обвинять знатных бояр, но против Евдокии держалась стойко.

— Кто может подтвердить, что ты жена Георгия? — поднял князь прекрасные очи на Дуняшу.

Она молчала. «Кто же может подтвердить? Попа убили, дружина сгинула, больше никто не видел…» Ответчица набрала побольше воздуха, она видела довольное лицо Маланьи, любопытный взгляд младшего Кунича, насупленные брови старшего, огорченные глаза Акинфа. На снегу у ног старика-филина сидел худючий Тишка: «Хорош златоверхий град Ростов, да златоверхий Галич не хуже», — отчего-то невпопад пропел названный братец. «Галич!» — встрепенулась ответчица.

— Князь Мстислав Галицкий подтвердить то может! — гордо выпрямилась Евдокия.

Кто-то хихикнул, кто-то изумленно ахнул. Оба Кунича вдруг скособочились, стали какими-то маленькими, словно их же короткие носы.

— Да врет она, князь тот далеко, — неуверенно прошептала Маланья.

Константин встал, налетевший озорной ветер подхватил алый княжеский корзень[72].

— Поскольку ряд заключен во хмелю, — полетел мягкий голос «архангела», — то платить половину — шесть гривен.

— И на том спасибо, — тихо в ухо Дуне проворчал Акинф.

— Задолжал я кметю своему Георгию как раз шесть гривен, за него тебе, Евстафий, отдаю. А сю бабу считать пока женой Георгия Половчанина. А там видно будет.

Князь пошел в терем, суд свершился. Акинф сиял, что купол соборной церкви. Маланья, со словами: «Рано радуетесь. Еще посмотрим», скрылась в толпе. Куничи важно прошествовали мимо, младший нагло подмигнул Дуняше. Видно, исходом они тоже были довольны, ну или делали вид, что довольны.

— Что, сестрица, осилили недругов? — откуда-то из-под руки вывернулся Тишка.

— Осилили, — за Евдокию похвалился Акинф. — Пойдем домой, Юрьева, пироги есть.

— Пойдем, Тиша, с нами, — позвала паренька Дуня.

— Нет, я пирогов не ем, брюхо от них болит, — хихикнул мальчишка и пропал.

Хозяйка и ее тиун шли по гудящему, шумному городу. Теперь Дуняшу привечали, ласково улыбались и кланялись. Она кланялась в ответ.

Была половчанкой, а стала ростовчанкой. Город ее принял. «Только Юрия рядом нет».

Они завернули в свой проулочек, у ворот стояла богато одетая небольшого росточка девушка. Она была моложе Дуняши, совсем юная. По короткому вздернутому носику Евдокия сразу признала сестру Куничей. Евпраксия нервно теребила перекинутую через плечо косу, красивые тонко изогнутые брови хмурились, щечки горели. Акинф, низко поклонившись боярышне, первым шмыгнул в калитку, Евдокия хотела войти за ним, но соперница заслонила ей проход.

— Так вот ты какая, разлучница! — звонко пискнула девица. — И тебе мой Юрка понадобился. Из-за тебя с ним беда приключилась, кабы не ты, у нас свадьба уже была бы! — голос срывался от волнения.

Евдокии хотелось выкрикнуть: «Да причем здесь я, коли это твои братья решили его сгубить?», но она лишь устало спросила:

— Чего тебе надобно? — Дуне хотелось побыстрее попасть во двор.

— Будь ты проклята, ты и плод твой! Родится не в срок, уродливое, кривое, косое; красота твоя сгинет, счастья тебе во век не будет, — Евпраксия говорила быстро, словно повторяла чьи-то заранее заученные слова.

— Ох, дурная ты девка, — сочувственно улыбнулась Дуня, — нешто не знаешь, что проклятье, как муха надоедливая, покружит, покружит да назад к тебе и вернется. Домой ступай, пока няньки искать не кинулись.

— Не видать тебе Юрия! Никогда его не увидишь! И тебе он не достанется! — не унималась девица.

— Да, ты что-то знаешь! — подалась вперед Евдокия. — Где он? Сказывай! Ну, чего замолчала, язык сразу примерз?

Боярышня, испуганно захлопав ресницами, бочком стала отходить к выходу из проулка, но Дуня резким прыжком перекрыла ей дорогу.

— Где муж мой, куда ироды-братцы твои его дели? Знаешь ведь! — Евдокии хотелось схватить глупую девку за грудки и трясти, пока та не сознается.

— Не знаю я ничего. Мне домой надобно, — девица пыталась обойти разъяренную соперницу. — Пусти, я закричу!

— Скажи, умоляю тебя, скажи! Христом Богом молю! — Дуня упала на колени. — Где он?

Юная боярышня, подобрав полы широкого понева, кинулась бежать. Евдокия растерянно смотрела ей вслед.

— Опять на снегу сидишь, — высунулся из калитки Акинф. — Ударила тебя? Коза она у них избалованная.

— Коза — это я, — поднялась Дуняша, стряхивая легкие снежинки.

— Отдохнуть тебе, Юрьева, надобно, — покачал головой дед.

Ночь была лунная, сквозь небольшое окошечко лился голубой свет. Евдокии не спалось, пережитое за день не давало погрузиться в блаженную дремоту. Молодая хозяйка вертелась с боку на бок, вздыхала. Сон не приходил, и Юрашик не хотел с ней говорить, видно, обиделся за то, что за чуб его хотела выдрать. Дуня встала, прошлась по горнице, подошла к красному углу, зашептала молитву и тут…

Половица скрипнула, негромко, приглушенно. Медленно стала приоткрываться тяжелая дубовая дверь. В щель просунулась чья-то голова. Кто-то незамеченным хотел пробраться в горницу. Евдокия вжалась в стену, рука стала ощупывать лавку. Где-то здесь до сих пор неразобранными лежат ее полоцкие пожитки. Пальцы нащупали рукоять Молчанова топора. Черная тень втиснулась в дверной проем, шагнула к лежанке. В лунном свете отчетливо проступил рубленный овал лица и длинный нос. Истома! Пришел удавить ее. Из двери за ним скользнула другая небольшая фигурка.

— Берегись, сестрица! — заорал Тишкин голос. Детская тень прыгнула на шею боярскому гридню. Тот, как котенка, отшвырнул мальчишку.

Дуня не раздумывала, она широко размахнулась топором и нанесла боковой удар в жилистую шею, потом еще и еще. В глазах помутнело. «Я убила его!»

— Хозяйка?! — в дверях появился дед Акинф с поднятой над головой горящей лампадой.

В неровном свете от масляного фитиля ему открылся распластавшийся на полу лицом вниз большой мужчина. Рядом вся в крови с зажатым в руках топором, с безумными глазами на осунувшемся челе стояла Евдокия. Возле нее чесал ушибленный затылок Тишка.

Дед перевернул труп.

— Здорова, Юрьева, не хотел бы я тебе под руку попасть. Кто ж такой? — он поднес лампаду ближе. — А знаю, гридень Куничев.

— Вы чего двери на ночь не запираете?! — зашумел на Акинфа мальчишка.

— Ворота-то закрыты, зачем еще и дверь запирать? Никогда не запирали. Чего у нас брать-то? — проворчал старик.

— Я за ним от самого Куничева двора крался. Да он через забор, не глядя, перемахнул, а я коротковат, пока перелез, чуть не опоздал.

— Нельзя, чтобы его здесь нашли, — засуетился дед. — На руку Маланье будет, скажет, ты полюбовника убила, чтобы он тебя не выдал.

— Так Тиша же подтвердит, что он убивать меня шел. Да вон удавка у него в руке, — Дуня никак не могла отложить окровавленный топор, так и стояла, прижимая его к груди.

— В половицу завернем и со двора на салазках вывезем. На торгу выкинем. По утру найдут, — Акинф стал заворачивать труп в рогожу.

— Лучше на стену подняться и в ров скинуть, — предложил Тишка. — По торгу и ночью гуляки могут шататься, увидят.

— Ты здесь приберись, хозяйка, пока мои не проснулись. Бабам не сказывай, у них язык, что помело, взболтнут.

— Я с вами пойду, помогу, — отозвалась Дуня, откладывая, наконец, топор на лавку.

Ночной воздух пах дымом, это отдавали последнее тепло растопленные на ночь печи. Трое с салазками крались вдоль заборов. Сверху на труп навалили хворост, хотя не понятно, как они будут объяснять, зачем им далеко за полночь гулять с дровами. На счастье, заговорщикам на встречу никто не попался. Тишка показал неохраняемое прясло с приставной лестницей. Обвязав Истому веревкой, дед и мальчишка потащили его наверх. Дуня помогала снизу. Постояв на забороло[73] и немного отдышавшись, они протиснули тело в волоковое окно, сверток беззвучно упал вниз.

— Теперь деру! — скомандовал дед.

Но Тишка не пошел с ними обратно.

— Давай здесь, сестрица, простимся. Больше я тебе не нужен.

— Отчего же не нужен, братец названный? — улыбнулась Евдокия.

— И сама за себя постоять сможешь. Прощай, — Тишка лихо сдвинул шапку на макушку.

— Прощай, спасибо. Храни тебя Господь, — перекрестила мальчишку Евдокия.

Она с Акинфием спустилась вниз, а Тишка остался стоять на забороло, помахивая им на прощанье снятой рукавицей.

— Это что ж, сродник твой полоцкий? — спросил дед.

— Нет, это ж ваш ростовский. Нешто ты его не знаешь? — удивилась Евдокия.

— Град большой, разве всех прознаешь, — пожал плечами Акинф.

— Так у него еще дядька конюхом при княжьих конюшнях, помог мне к князю на двор попасть, Яковом, как моего батюшку, кличут.

— Это ты, Юрьева, путаешь. Конюхов княжьих я всех знаю, отродясь там такого не было.

— Да как же? — Евдокия обернулась, на крепостной стене никого не было. Только бледная зимняя луна ласкала спящий город мягким светом.

И жизнь пошла своим чередом. Дуняша освоилась в новом доме. Без дела ей сидеть не хотелось, она помогала Матрене с Варварой по хозяйству, учила любопытную Стешку вышивать по-полоцки. С меньшой они подолгу сидели, склонив головы к окошку и слаженно работая иголками. Дуня рассказывала волшебные байки, слышанные от бабушки. Девчушка, открыв рот, слушала. Увидев теплое отношение к дочери, оттаяла и Варвара. Она последняя недоверчиво обходила Евдокию стороной, но постепенно женщины сблизились. В доме царили мир и покой. Двери на ночь теперь надежно запирали, но Дуня считала это пустым, она отчего-то верила Тишке, что ей больше ничто не угрожает.

Вначале Евдокия дичилась и редко выходила за ворота. Ей все казалось, что на нее смотрят, шушукаются за спиной. Но очень скоро она поняла, в большом граде у всех свои заботы, и новые события, слухи, сплетни быстро оттесняют старые. Вскоре забылось и внезапное появление полочанки, и суд, и даже таинственное убийство куничева гридня. Его окоченевший труп нашли поутру дозорные. Началась гоньба, но выяснить ничего так и не удалось. Покричали, погудели да и позабыли. Нынче ростовчане шумной толпой валили к берегу озера на рыбный торг, город готовился к рождественскому посту.

Евдокия сдружилась с Ростовом, теперь ей нравилась его горделивая краса, суета больших и малых площадей, задорный перезвон колоколов, торжественность церковной службы. Дуня стремилась побыстрее перенять местный говор, ведь так тянул слова и ее любимый.

День шел за днем, вот и Рождество прошло, наступили веселые Святки. Дуня крепилась, старалась на людях быть бодрой. Дите уже шевелилось в животе, то упиралось головкой или кулачком, то пинало ножкой. И все было хорошо, только без Юрия.

Лишь ночью, когда никто не видел, Евдокия глотала слезы.

Тела на Ярославской дороге так и не нашли. «Будем ждать весны. Снег сойдет, может тогда сыщем», — развел тогда руками, присланный князем вой.

А придет ли та весна для нее, для Евдокии? А возможна ли весна без любимого?