Глава XI. Одна

— Беги в лес! — внезапно заорал Юрий, сунул ей что-то в руку и толкнул с дороги. — Беги! Беги! — летело в спину.

И Дуня побежала, полетела на пролом, врубаясь в промерзший подлесок, закрывая лицо от мелькающих веток. Откуда-то сзади уже доносился шум битвы. Там гибнет муж, сердце рвется назад к нему, но нельзя, он велел бежать, нужно спасать их дитя и это, она посмотрела в зажатую ладонь — пояс для князя. Сбоку раздался хруст, Евдокия, не оглядываясь, метнулась в другую сторону. Снег крупными хлопьями падал на голову и плечи — это божий подарок, он укроет следы беглянки, надо только оторваться, надо не подвести любимого. И она бежала, и бежала, не разбирая дороги…

А ведь ни что не предвещало беды. Они выехали из Ярославля поутру. Юрий напрасно просил воев в сопровождение, ярославские подняли его на смех, мол, что боишься, телегу старую выкрадут, тати в окрестности давно не появлялись, дорога спокойная. Ростовский кметь не мог выложить правду насмешникам и ушел ни с чем.

День был пасмурным и наводил сонливость, легкий снежок грозил перейти в густую метель, звенящая тишина давила на уши. Вои маялись от свадебного похмелья. Прокопий беспрестанно сетовал на снегопад, ворчал, что не поменяли у телеги колеса на полозья. Юрий приучал к себе молодую кобылу, норовившую взбрыкнуть.

— Строптивая, как ты, — подмигнул он Евдокии, взгляд его скользнул куда-то мимо ее плеча… И тут он резко спешился, рывком стащил Дуню с телеги и заорал: «Беги!»

Что он увидел? Как почувствовал? Все теперь неважно. Она одна в глухом лесу, а он умирает. От этой мысли хотелось выть в голос.

Наконец она остановилась, задыхаясь, прислонилась к шершавой ели, прислушалась. Погони не было, только снег и тишина. Дуня дала волю слезам. «Господи, сделай, чтобы он остался жив. Сделай, чтобы он остался жив!» «Иди, — шепнул ей голос Юрия, — в Рос

Юрия, — в Ростов иди».

— В какой стороне Ростов? — сказала она сама себе, вытирая мокрые щеки. Ехали они на полудень, слегка забирая на закат[68], а рванула она на восход, но, чтобы уйти от погони, все время меняла направление. Куда же теперь? Мох на стволах позволил определить север-юг. «На полудень пойду, пока не стемнеет, а как расцветет, в десную строну сильней заворачивать стану».

Снег прибывал, ветер сметал легкие сугробы в узкие борозды. Перебираясь через них, Евдокия проваливалась уже по колено, но продолжала, сцепив зубы, брести на юг. Вначале от бега было нестерпимо жарко, капли пота текли по лбу и вискам, теперь же сырость лезла под душегрейку, пальцы рук и ног начинали мерзнуть, ими все время приходилось шевелить.

Короткий день угасал, быстро темнело, нужно искать ночлег. «Может залезть на дерево? А ну, как засну да свалюсь, падать мне никак нельзя. А на снегу можно заснуть и насмерть замерзнуть. Огниво!» За спиной так и болтался бабкин котелок, там лежало и подаренное Жданом огниво. «Разведу костер и подремлю возле него, авось не замерзну».

Дуня спустилась в овраг. «Вот здесь и запалю, в темноте со дна света не видно будет. Еще валежником с боков прикрою». Все казалось, что за ней гонятся. Но идти ночью опасно, можно окончательно сбиться с пути, бродить по кругу или еще хуже — выйти прямо на неприятеля.

Маленький костерок кинулся пожирать сухие ветки, раздобытые Дуняшей под большой елью. В животе урчало. А ведь она не ела со вчерашнего вечера. Как велел обычай, они с Юрием не касались свадебного угощения, раскрасневшиеся и немного смущенные молодые сидели во главе стола и принимали поздравления и здравицы. И только поздней ночью наедине разломили пшеничный каравай, ах каким он был вкусным, медовым, как губы любимого. От воспоминаний Дуня опять залилась слезами. Она порылась в котелке и достала пару обмороженных красненьких яблочка — и это дар Юрия, его последний подарок. «Давай, поедим, дитятко, да за здравие батюшки твоего помолимся. Я ему обещала». Свернувшись калачиком на колючем лапнике, Евдокия уснула.

Проснулась она в утренних сумерках, ноги лежали в золе поверх давно остывших головешек. Утерев лицо снегом и пожевав яблочко, Дуня поднялась на ноги.

— Надо идти в Ростов. Юрий жив, он ждет меня уже там, волнуется. Он сильный, дружина крепкая. Ушкуев одолели и с этими должны справиться… Он жив.

«Жив, жив», — как заклинание шептала она, продираясь сквозь кустарник, перешагивая сугробы, огибая завалы сухостоя.

Навстречу ей вылетела стайка встревоженных синиц. Дуня вздрогнула. Из-за ели внезапно вышел Кирьян, похудевший, вконец оборванный, но бодрый.

— Ну, здравствуй, сестрица, — широко улыбнулся он, — резво бежишь, едва догнал.

— Кирьянушка! — обрадовалась Евдокия, кидаясь ему на шею. — Кирьянушка, отощал-то как.

— Так не мед за тобой по всей Руси матушке гоняться, — подмигнул брат.

— Бежим, нам в Ростов надо, людей созвать. Моих спасать нужно, они гибнут. Быстрее! — она дергала его за рукав.

— Поздно бежать, — потупил взор Кирьян, — нет их больше, полегли все.

— Как все? — слова брата плохо доходили до сознания. — И… Юрий?

— Всех перебили. Вдова ты опять.

Елки и исхудавшее лицо брата поплыли перед глазами.

— Дуня, Дуня! Ты чего?

Евдокия завыла, как воет волчица над мертвым волчонком, в голос отчаянно, безнадежно. «Полегли все… Всех перебили. Как же так?!»

— Ну, будет, будет убиваться, — обнял ее за плечи брат. — Не в бедности прибывать станешь, у мужа покойного чай в Ростове двор богатый, заживешь.

Дуня резко отстранилась от Кирьяна.

— Ты же предупредить обещал! — гневно выкрикнула она.

— Так и предупредил. Думаешь, кто твоему муженьку с дерева знак подал? Он увидел да в лес тебя погнал.

— Так разве раньше нельзя было?!

— Нельзя, — равнодушно пожал плечами Кирьян.

— А откуда ты знаешь, что я замуж вышла? Ты следил за нами все это время, следом как тень крался, а не помог! — Дуня задыхалась, воздух стал каким-то тяжелым, плотным.

— Ты просила знак подать, я, как смог, подал, — шмыгнул носом братец. — Теперь отдавай, что обещала. Уговор был. Я видел, он тебе в руку сунул, — Кирьян шагнул к ней, Евдокия невольно отпрянула назад.

— Не дури, Дунька, добром сама отдай!

И тут она увидела того — другого. Брата больше не было, да его давно уже не было, только она не замечала, не хотела замечать. На нее из глубины небесно-голубых глаз взирало оно. Когда непоседа мальчуган приоткрыл потаенную дверцу и впустил в себя это? И как легко оказывается перешагнуть черту. Стало жутко.

— Отдай! — повторил чужой хриплый голос.

«Что делать? Шею мне сейчас свернет, а пояс я князю должна снести, как Юрашик велел».

— Чего отдать-то? — наивно захлопала она ресницами. — То муж мне калиту с серебром сунул.

— Пояс ведовской давай, сука! — угрожающе двинулся к ней Кирьян.

И тут она вспомнила торопецкую уловку Юрия, как он едва не всучил князю свой кушак. Мстислав ведь поверил, чуть не схватил со стола простую тряпицу.

— Погоди! — остерегающе вытянула она руку, затем вынула заправленный за кушак топор и кинула на снег, потом медленно, подражая мужу, начала развязывать свадебный пояс, сняла с него бабий скарб, кошель, отряхнула расшитое полотно, золотая тесьма заиграла на бледном дневном свете.

— Бери, — протянула она Кирьяну.

Брат порывисто схватил кушак, внимательно стал рассматривать ярославкий узор. Дуня напряженно ждала.

— Тот ли? Уж больно новый? — заводил он носом.

— Ведовскому сносу нет, — гордо выпрямила плечи Евдокия. — Власть он дает. Как я — баба блудливая женой кметя княжьего стала, думаешь, за красу? Так за красу бесприданниц только в полюбовницы берут, а не в церковь. Приласкалась да попросила поносить, а дальше сам ведаешь.

Дуня понимала, что несет какую-то чушь, но Кирьян успокоился, взгляд, обращенный на кушак, стал жадным, горящим. Наживка была проглочена.

— Ну, спасибо, сестрица, вот уж выручила. Век о тебе молиться стану, — как ни в чем не бывало расплылся братец в улыбке, быстро сматывая пояс. — Может и серебра подкинешь? А то тебе тут день пути, а мне до Новгорода, ох, как далеко добираться. Видишь, поизносился я.

Дуня молчала. Кирьян наклонился и поднял кошель. Она не пошевелилась.

— Может и бусы отдашь? Вдове-то безутешной не пристало богатство на шее таскать.

И тут Евдокия очнулась, она мгновенно подхватила топор:

— Добром не отдам. За бусы сестру убьешь?

— Ну, что ты, Дуняшь? Я ж только спросил. Нет, так нет. Пойду я, Бог даст, свидимся, — он развернулся уходить.

— А ведь это ты тогда коня у Молчана украл, — кинула она ему в спину.

— Какого коня? — бросил он через плечо. — Разве ж всех коней упомнишь, а Ростов там, — указал он в сторону рябинника и скрылся за деревьями.

Евдокия долго стояла неподвижно. Опять повалил снег, он бил прямо в лицо, но молодая женщина этого не замечала. «Юрашик, миленький, да как же так? Нет мужа, нет брата. Опять никого нет. Снова одна… Нет, не одна! — встрепенулась Дуня, гладя живот. — Надо идти». Она внимательно посмотрела на кроваво-красные гроздья рябины, потом развернулась и пошла в противоположную сторону. «Иди, коза моя», — звучали в ушах слова любимого.

Лес, лес, кругом лес, ни деревушки, ни скита отшельника, ни охотничьей избушки. Еще одна ночевка, яблоки закончились, силы таяли. Хотелось лечь на снег, завернуться в бабкин шерстяной платок, заснуть вечным сном и отправиться к Юрашику. Но нельзя, надо идти. Где же Ростов? Может нужно было, куда Кирьян указал, брести? И тут впереди показались сухие камыши, Евдокия ускорила шаг, перед ней раскинулось просторное, занесенное снегом озеро. Своей бескрайней широтой оно напоминало торопецкие. На другом его берегу сквозь легкую дымку виднелся большой город. Не иначе град Ростов?

Дуня не решилась двинуть на перерез, лед мог оказаться еще тонким, да и видна она будет словно на ладони. Идти вдоль берега было дальше, но безопасней. «Соврал Кирьян в какой стороне град, загубить меня решил. Так может и про Юрашика тоже лож? Живой он!» Надежда помогала бодро выбираться из сугробов. «Ты, простота деревенская, на стороже будь. Пасут тебя у всех ворот. С людьми нужно в град войти и, если что, кричать в голос», — слышала она в ушах наставления мужа, или ей это чудилось от голода.

На небольшой горке суетилась толпа ребятишек, они то проворно карабкались на вершину, то со смехом катились на салазках с горбатого склона на озерный лед. К ним и направилась Евдокия, ее шатало, словно хмельную. Кто-то из детей заметил незнакомку, указал пальцем. Ребятня с открытыми ртами смотрела на странную женщину, идущую нетвердой походкой.

— Баба пьяная! — раздались веселые голоса.

— Какой это град? — слабым голосом прошептала Дуняша.

— Известно какой — Муром! — хихикнул щекастый конопатый мальчуган.

— А Ростов где? — не поняла шутки Евдокия. — Мне в Ростов надо, — стала оседать она на снег.

— Да Ростов это, сестрица, Ростов. Не слушай его, — стал поднимать Дуню самый старший на вид худой парнишка лет двенадцати с недетским серьезным выражением лица. — Чего оскалились, не хмельная она, в беде.

— В беде, — эхом повторила Евдокия.

— А говорит чудно, — опять хихикнул щекастый.

— Не здешняя, не по-нашему слова тянет, вот и говор чудной.

— Я из Полоцка, слыхали? — пересохшими губами улыбнулась Дуня.

Дети притихли.

— На нас враги под Ярославлем напали. Муж мне в лес велел бежать, а сам биться остался. А я третий день по лесам бреду, уж не чаяла к людям выйти.

— Бе-е-едная, — уже совсем другим тоном протянул щекастый.

— Есть хочешь, сестрица? У меня краюха есть, — худой парнишка полез за пазуху. В руке у Дуняши оказался кусок черствого ржаного хлеба, она с жадностью накинулась на еду.

— Бедная, — опять пожалел щекастый.

— Муж мой — Юрко Половчанин. Может слыхали?

— Так его все знают. Веселый такой был.

— Отчего же был, может он живой, — горячо перебила Евдокия.

Парнишка пожал плечами.

— Может проводите? Слаба я, — попросила она.

Мальчишки толпой повели ее к граду.

Воротники с любопытством разглядывали незнакомку.

— На них напали! Она сбежала! Она из лесу вышла! Она жена Юрки Половчанина! Он сгинул! — наперебой затараторили дети.

— Не въезжала ли в град дружина ростовская малая, может израненные были? — срывающимся голосом спросила Дуня.

— Нет, не слыхали, может через другие ворота въехали. А ты не наша будешь? — улыбнулся молоденький страж.

— Мне к князю надобно, у меня весточка к нему от супружника моего кметя Георгия Андреича, — как можно уверенней сообщила Евдокия. — Это важно! Люди за то сгинули!

— Ну, нам-то с ворот уходить нельзя, — почесал затылок вой постарше.

— Так я могу проводить, — вывернул откуда-то из-за угла приземистый мужичек с большой растрепанной бородой. — Мне как раз к терему княжьему нужно.

— Да, вот куничев холоп тебя и проводит, — довольно выдохнул воротник.

«Куничев!»

— Нет! — как ошпаренная отпрыгнула Евдокия. — Я с ним не пойду!

— Да не бойся, — как можно радушней пробасил бородач, — это я с виду такой грозный, не обижу.

— Сказано, не пойду! — с ненавистью посмотрела на него Дуня.

— Мы сами проводим, — выступил худой парнишка, — пойдем, сестрица.

Все это время дети кучкой жались поодаль. Худощавый махнул остальным, и они гурьбой побежали следом.

— Надо было с великих ворот входить, там бы живо к князю послали, а эти и не пошевелятся, — процедил парень, оглядываясь.

Дуня тоже оглянулась и вздрогнула, бородач шел следом.

— Давай! — внезапно крикнул старший, толкая Евдокию в подворотню.

— Дяденька! Дяденька, подай, подай Христа ради! — загомонили разом дети.

— Бежим! Сейчас оторвемся! — шепнул Дуне ее спаситель, хватая за руку, и они понеслись мимо плотно прижатых друг к дружке дворов, обгоняя прохожих, резко ныряя в узкие проулки. Все мелькало перед глазами. Страх вернул угасшие силы.

Возле высокого дощатого забора беглецы остановились передохнуть.

— Не умаялась, сестрица? — подмигнул ей парнишка.

— Да лишь бы не догнал, — прижала Дуня ладони к разгоряченным щекам.

— За то, сестрица, не тревожься. И в терем княжий тайком проберемся, дядька мой — конюх, проводит.

— Тебя как звать? — улыбнулась Евдокия.

— Меня Тишкой, а тебя?

— Дуня.

— Ростовская теперь будешь. Не бойся, я за тобой приглядывать стану, пока Юрка не вернется.

«Вот Бог мне нового братца и дал».

Могла ли представить простая девчушка из полоцких болот, что будет ступать ножками по тесанному полу княжьего терема? И могла ли она подумать, что при этом будет так глубоко несчастна? И что ее не будут интересовать ни искусные резные узоры наличников, ни слюдяные оконца, искрящиеся морозным солнышком, ни диковинно сотканные половики. Дуня не замечала роскошных княжеских хором, она видела только широкую спину гридня, который вел ее к князю. Она уже знала, что в Ростов никто из отряда Юрия не въезжал. «Послали на ярославскую дорогу тела поискать», — сочувственно кинул гридень. Надежда таяла. «Пусть хоть тело привезут, обниму последний раз, с дитем на могилку ходить стану», — слезы опять мешали смотреть. Дверь распахнули, впуская Евдокию в просторную горницу. Вот и князь с княгиней.

Константин совсем не походил на грубоватого медведе-подобного Мстислава. Тридцатилетний князь был прекрасен как архангел: светло-русые кудри, плавными волнами ниспадающие на плечи, утонченные черты лица, мягкий задумчивый взгляд серых глаз. В облике правителя причудливо сочетались богатырские плечи, мощный торс воина и гибкие руки с узкими длинными пальцами, которые, казалось, были созданы не для грубого меча, а для изящного писала. Константин застыл с вопросом во взоре.

— Сказывай, князь ждет, — слегка подтолкнул гостью гридень.

— При тебе не стану, — поражаясь своей смелости, уперлась Евдокия.

— Ступай, — махнул вою князь.

Они остались втроем. Княгиня сидела в уголке за вышивкой. Она вроде как смиренно занималась рукоделием, но украдкий живой взгляд выдавал любопытство. Ее нельзя было назвать красавицей: небольшого росточка, полноватая, круглолицая с вздернутым курносым носиком, таких баб полно по деревням, только что одеты они не в паволоку и аксамит, а в домотканую холстину. Но от молодой княгини веяло благодушием, спокойствием и теплом. Хозяйка ободряюще улыбнулась гостье, и на румяных щечках заиграли приятные ямочки.

— Прими, светлый князь, — низко поклонилась Дуня, вытягивая вперед руку, — кметь твой Георгий Андреичь велел передать.

Князь не спешил принимать подарок, он продолжал стоять отстраненно, скрестив руки на груди. Холодный взгляд уставился на сверток. Евдокия растерялась: «Отчего же он не берет? Юрашик за пояс этот треклятый, может, голову сложил, а он не берет. Один князь за кушак на грех был готов, а другой вон смотрит брезгливо, ему, оказывается, и не надобно».

— Ну, чего ж ты не берешь, соколик мой? — заворковала княгиня, вскакивая с лавки. — Дозволь я погляжу, — и, не дождавшись ответа мужа, взяла сверток у Дуни.

До пола раскаталась узкая лента вышивки.

— Какой мудреный узор, только больно простоват для князя, — заулыбалась княгиня Ростовская, она всячески пыталась разрядить тяжелую обстановку. — Надо вышить поверх золотом, так и не догадается никто.

— Сама не вышивай! — очнулся Константин.

— Да кому ж довериться, Костюшка? — бросила нежный взгляд на мужа княгиня. Видно было, что она в своем «архангеле» души не чает.

— Я могу вышить, — робко предложила Евдокия.

— И кто ты будешь? — серые глаза проникали внутрь.

— Я жена Георгия.

— Жена? — усмехнулся князь. — Говорил он, что, должно, жениться за безделицу придется. Я думал — шутит.

— Так и шутил вначале, — вздохнула Дуня. Перед глазами стоял веселый с хитрой улыбкой Юрий. Княгиня хихикнула и тут же смущенно прикрыла рот ладонью, она переводила взгляд с убитой горем Евдокии на своего ненаглядного мужа. Беда Дуняши была ей понятна.

— Бояр Куничей за нами люди гнались, — решилась рассказать Дуня.

Князь вздрогнул, но серые глаза были непроницаемы.

— Быть этого не может! — ахнула княгиня.

— Понимаешь ли, что за навет бывает? — нахмурился князь.

— Побожиться могу, дитем нерожденным поклясться! — страшная клятва эхом разлетелась по горнице.

— Что ты, что ты?! — испугалась княгиня. — Не надо такого сказывать, — она набожно горячо перекрестилась.

— Про Куничей помалкивай, поняла! — прикрикнул на Евдокию «архангел», он был не блажным молитвенником, как рисовал его Мстислав, Ростовский князь мог быть грозен.

Дуня спешно поклонилась.

— Эй! — крикнул Константин. — Вдову Юрко Половчанина на двор к нему сведите.

Слово «вдова» оцарапало Дуню. Князь отвернулся, разговор был окончен. Злосчастный пояс так и лежал на мягкой ладони княгини.

Гридень вел Евдокию обратно узкими теремными переходами. «Ради чего любого моего сгубили? Как он сейчас сказал — безделица, блажь? Поддался искушению, позарился на силу ведовскую, а теперь робеет, греха боится, а Юрашик мой…» А слезы все текли и текли по бледным щекам.

Два воя, смущенно отворачиваясь от бабского горя, молча вели Евдокию по улицам большого города. За ними на приличном расстоянии скользил вдоль заборов Тишка — добровольная Дуняшкина охрана.

Ростов был градом гордецом, зазнайкой. Он не прятал богатства от чужих глаз, как Торопец, а выставлял их напоказ. Дуня с удивлением заметила за забором на ветках прихваченные морозом яблоки. Они с бабкой в Корче старались собрать урожай до последнего самого худого яблочка, высушить или вымочить, или в соломку обернуть да в прохладный погреб, чтобы подольше полежали. А здесь, видно, так сыто живут, что и яблоки за еду не считают. Град казался ей чужим и неласковым, его шумная суета, хвастовство в каждом завитке резного наличника, безразличие к беде одинокой гостьи, всё невольно вызывало отторжение у молодого израненного сердца. Наслаждаться красотой Ростова Великого Евдокия не могла.

— Пришли, — толкнул крепкую тяжелую калитку один из воев.

Дуню охватило волнение. Как ее встретят? Она робко вошла во двор. Взору предстал новенький, не успевший еще почернеть сруб двухъярусного терема, увенчанный небольшой светлицей, ряды хозяйственных клетей, распахнутая дверь конюшни, в углу стояли умело сбитые сани. Везде чувствовалась заботливая рука. Раньше Дуне казалось, что у бесшабашного Юрия хозяйство должно быть в запустении, и готовилась почему-то увидеть покосившиеся хоромы с обвалившейся крышей. Правильно, простота деревенская, он же не смерд корческий, а кметь княжий, и без него есть кому за хозяйством приглядеть.

— Эй! — крикнул княжий вой. — Есть кто?! Я вам хозяйку привел!

Из конюшни выскочил взъерошенный паренек в распахнутом кожухе. Широкое с крупным носом лицо уставилось на незнакомку. Из дома выбежали, на ходу запахивая душегрейки, старуха и баба лет сорока, обе с такими же широкими лицами и крупными носами. Одна порода. За бабой жалась курносая девчушка лет семи, на плечо упала тонкая озорная косица.

Все четверо изумленно взирали на испуганную Евдокию. Последним неспешной походкой из сеней вышел старик: расчесанные на ровный пробор седые волосы, белая до пояса борода, крючковатый нос, суровый взор из-под кустистых бровей. Он был похож на филина. Важно без суеты дед подошел к княжьему вою, вроде как поклонился, но тоже с горделивым достоинством.

— Чего надобно, Гаврила?

— Хозяйку вам по велению светлого князя привел. Вдова Юрки вашего, — кивнул он на Дуню.

— Как вдова? А Юрко наш где?

— Сгинул под Ярославлем, должно, убит, только она спаслась.

Обе бабы и девчушка истошно заголосили:

— Юрушка наш, голубчик, на кого ж ты нас покинул?

— Вы бы в дом хозяйку завели, а потом бы плакались, три дня по лесам брела.

— Пойдем, хозяйка, — надменно махнул головой старик. — Тебя как величать?

— Евдокией, — несмело ответила Дуня.

— Ну, заходи в дом, Евдокия Юрьева[69]. Откуда будешь?

— Из Полоцка.

— А приданое значит тати разграбили? — прищурился дед.

— Бесприданница я, — честно призналась Дуня.

— Похоже на Юрку, — вдруг всплакнул старик. — Ты никому, Юрьева, про то не сказывай, — он стыдливо утер слезы, — говори, что приданое дорогой сгинуло. Я — Акинф, а то бабка моя Матрена, а то дочь моя Варька — вдовица, да детки ее — Клим и Стешка. Хозяйство здесь ведем.

Все, кроме Клима, сидели за широким столом. Отогревшись у теплой печки и наевшись, Дуня стала клевать носом. Женская часть Акинфовой семьи посматривала на новую хозяйку с недоверием, они тихо перешептывались. С украшенного рушниками красного угла на Евдокию взирала печальная Божья Матерь. Вздыхая и торопливо крестясь, старуха Матрена зажгла лампаду. Никто у Дуни ничего не спрашивал и ничего не рассказывал, сама она расспрашивать стеснялась, да и не было желания. Она все ждала, когда ей предложат лечь спать, но бабы или не понимали, что она устала, или нарочно издевались над ней. В отличии от Акинфа, в них чувствовалась скрытая враждебность. Наверное, совсем не так бы ее встречали, если бы она вошла с Юрием. Все было бы по-другому.

— Дед, там от Куничей пришли, хозяйку новую требуют, — высунулась нечесаная голова Климки.

Евдокия торопливо вскочила. «Они должны знать, где Юрашик. Может скажут?!» Она вылетела на двор, за ней потянулось и Акинфово семейство.

— Ты что ли жена Половчанина? — неизвестный плотно-сшитый муж в хорошем кожухе заносчиво взирал на Дуню.

— Я, — с вызовом вздернула подбородок Евдокия.

— А ведаешь ли ты, что муженек твой ряд с Евстафием Куничем заключил, да боярышню нашу Евпраксию засватал?

— Ведаю, — как можно спокойней ответила Дуня.

— А раз так, стало быть, ведаешь и то, что коли по чьей вине ряд будет нарушен, то за обиду двенадцать гривен отсыпать надо.

За спиной у Евдокии кто-то из баб громко ахнул. Новая хозяйка старалась сохранять спокойствие, но внутри все вертелось: «Двенадцать гривен чистого серебра! Молчан много лет убивался по коню, который ему стался в две гривны, Юрий корабелам ржевским три гривны на струги дал, да и то, считай, переплатил, а здесь двенадцать!»

— Мужа твоего нет, ты плати, — указал на нее толстым пальцем куничев челюдин.

Евдокии хотелось тыкнуть ему в большое пузо, закричать в самое ухо: «Ничего я вам платить не стану! Куда вы моего мужа дели, душегубы?! Верните моего Георгия!» Но князь не велел, да и проку в том мало, отпираться станут, еще и высмеют.

— У меня нет ничего, — процедила она сквозь зубы.

— Да как же нет? А это все? — мотнув головой, усмехнулся посыльный. — У вас там еще деревенька князем пожалованная имеется, Орешна, так? — кивнул он Акинфу. — Кто там сейчас управляется?

— Брат мой, — неохотно отозвался дед.

— Так передай ему, пусть выметается, Евстафий Кунич мне там местечко обещал.

— Не запряг, а уж понукаешь. Судиться будем у светлого князя на дворе.

— Ну судитесь, коли вам охота. Завтра заклич[70] на торгу будет. Безродная ваша с боярами тягаться станет?

— Не станет! — раздался грозный окрик от ворот. Там стояла нарядно одетая высокая, статная баба лет сорока пяти. Красивое лицо искажала ярость. — Не станет! — опять громко крикнула она, сотрясая увесистыми височными кольцами.

— Маланья, тетка Юрки твоего, — успел прошептать дед.

— Самозванка она, а не жена, вами же Куничами подосланная, чтобы на добро Георгия нашего руку наложить! Не позволю! Ты кто такая?! — голос у тетки был зычным, он разом перекрывал весь двор. Из-за забора высунулись головы любопытных соседей.

— Я жена, венчанная, Георгия Андреича, — всё сейчас Евдокии казалось каким-то нереальным, как будто не ей, а кому-то другому бросает в лицо обвинение эта огромная баба.

— Чем докажешь, потаскуха?! — тетка не собиралась стесняться в выражениях. «А Юрий еще хотел меня к ней жить пристроить».

— Поп ярославский Фотий нас повенчал, тот, что духовником у батюшки Георгия был, — с достоинством ответила Дуня.

— Фотий? Ах, ты ж, змеюка! — кинулась с кулаками на нее Маланья, Акинф и куничев челядин едва успели загородить Евдокию. — Да сегодня весточка пришла из Ярославля — Фотия удавили вместе с попадьей, всю избу вверх дном перевернули, искали чего-то!

— Как?! — Евдокию зашатало. «Если они безвинного старичка сгубили, Юрашика точно в живых не оставили! Потому так нагло ко мне и явились гривны трясти! Юрашик, любый мой, как же так?» Она села на снег и тихо со стоном зарыдала. Где-то сквозь слезы она слышала выкрики тетки о подлом притворстве, какой-то шум, суету. Потом все смолкло.

— Чего на холодном-то сидеть? В дом пошли, — потянул ее за рукав Акинф.

Она тяжело, как древняя старуха, поднялась. На дворе чужих уже не было. В горнице Евдокия натолкнулась на ненавидящие лица. Старая, средняя и малая — все три сурово, подбоченясь, смотрели на «самозванку».

— Чего ты с ней возишься? — бросила мужу старая Матрена. — Слыхал, душегубка она? Все по миру из-за нее пойдем!

— Дуры! — сплюнул Акинф. — Кто бы она ни была, нам за нее держаться надо. Что Куничевы прочь погонят, что Маланья своих наведет: или в холопах у них ходить станем, или у церкви подаяние просить.

— Да лучше с протянутой рукой, чем с душегубкой проклятой, — огрызнулась бабка.

— Я не душегубка, — устало промолвила Евдокия. — Я жена Юрия.

— Слыхали уж, — хмыкнула Матрена.

— Я малой еще была, под Полоцком мы жили. Отец у меня дьяк церковный. Я Георгия, израненного, в кузне заброшенной нашла. Рубаха у него изодранная была, я ему из приданого принесла. Он сказывал, что хранит ее в коробе. На ней узор любимый мой — курочки да петушки и вьюнок по три листочка на завиток, — Дуня говорила быстро, чтобы никто не мог перебить, — а в одном месте я случайно четыре вышила, да так и оставила. Проверить можете.

— Есть рубаха, — бабка переменилась в лице, она суетливо подбежала к иконе. — Я за образ спрятала, чтобы хранила Юрку нашего, — всхлипнула она. — Вот.

Из далекого прошлого на Евдокию смотрел ее подарок, единственная вещь из приданого, попавшая в нужные руки. Она бережно взяла ее, повернула бочком:

— Вот, четыре листочка. Видите? А он за спасение свое жениться на мне обещал. Нешто он вам не рассказывал? И кобылу в честь меня Дунькой назвал, у нее грива была как косы мои.

— Прости нас, хозяюшка, — бабка бухнулась на колени.

— Брюхата я. Рожу, так сами увидите, что это Юрашика моего дите, — проворчала Евдокия, устало присаживаясь на лавку.

— Поспать тебе, дитятко, нужно. Варвара, стели хозяйке, — Матрена, наконец, повела Дуню спать.

В темноте все страхи и тревоги вылезли из черных углов. «Что же делать? Куничи все у меня отберут, против ряда я сделать ничего не смогу. Правда за ними. Князь не верит мне или не хочет верить, заступаться не станет. Тетка не поможет, для нее байки про рубаху — все пустое. Видно, что упертая, и увидит дитя, рожденное, вылитое — батюшка, а и тогда будет кричать, что чужое. В монастырь в Суздаль податься, так теперь вклада нет, да и слухи впереди бегут, душегубку и на порог не примут. Что же делать? Юрашик, что же делать?» «Утро вечера мудренее. Спи, коза моя». «А ты будешь со мной по ночам вот так разговаривать?» «Буду». «А я все равно о здравии твоем молиться стану». «Молись, лада моя».