Глава Х. Вот тебе и монастырь

В Угличе долго не задержались. Подул резкий северный ветер, стало холодать, будто и не было совсем недавно удушливых торопецких деньков. Никола спешил, ловил парусом ветер, покрикивал на гребцов: надо доплыть до Ярославля раньше, чем Волгу начнет сковывать лед. И не только опытный ржевский кормчий чуял скорое приближение зимы, река покрылась ладьями, стругами, ушкуями, кочами, лодочками. Теперь Волга напоминала суетливую городскую улицу, все торопились завершить дела, пользуясь щедростью короткой осени. В Ярославле Никола рассчитывал сбыть старые корабли и, наварив к плате Юрия, отправиться домой санным путем.

Нападения на реке уже не опасались, в такой толпе разве что совсем отчаянные головорезы решатся лезть на рожон. Углич — рубеж Ростовской земли. Дружинники, расправив плечи, дышали свободней, их носы чуяли дом. И только во время ночёвки Юрко усиливал караулы, да и ночевать старались прибиться к другим таким же перехожим кораблям. Толпой — оно спокойней.

В Мологе чернявый успел сбегать на торг и прикупить нещадно мерзнувшей в шерстяном платке Дуняше душегреечку на лисьем меху и валеночки. Евдокия, уже наученная витебской потехой, отпихивать новые подарки не стала, но попыталась потихонечку сунуть в походный мешок Юрия 40 кун (отсчитав их из своей калиты). За этим занятием и была поймана хозяином. Чернявый надулся и весь день с гордым обиженным видом ходил по палубе мимо, на пустом месте раздражаясь на дружинников. Вечером, когда Дуняша позвала всех откушать, он со словами: «Я сыт», отошел в сторону и уселся на трухлявое бревно. «И чего я такого-то сделала?» — недоумевала Евдокия.

— Иди, уваж, — протянул ей Прокопий берестяную мисочку. — Ждет ведь.

— Как дитё малое, — проворчала Дуняша, но, наполнив судок кашей, пошла уговаривать упрямца.

— Откушай, Юрашик, — заискивающим тоном попросила она, протягивая ему миску.

— Ладно уж, давай, — с видом большого одолжения взял кашу Юрий. — Только со мной посиди.

Дуня растерянно посмотрела на глазевших на них воев, вздохнула и уселась рядом. Юрий, довольный, заработал ложкой.

— Сама тоже ешь. Навалила, что и Ждан не осилит.

Так они и сидели в сторонке, под перешептывания и хихиканье дружинников. Было и неловко, и отчего-то уютно.

— Что ж твой землячок не объявился да о засаде не предупредил? — впервые после нападения спросил Юрко.

Дуня застыла с ложкой.

— Так может это не они? Да уж точно не они! Истомы там же не было.

— Да может и не они, — прищурился Юрий. — Это что ж, братец твой бедовый был?

— С чего ты взял? — испугалась Дуня тому, что чернявый видит ее насквозь.

— Я еще в Торопце приметил, то не простой для тебя человек. Сразу про него не сказала, терпела долго да волновалась. Кабы не знал, что девкой до меня была, так решил бы — полюбовник, а так — братец. Чего хотел?

— Ничего, помочь, — пролепетала Евдокия.

— Как выйдет еще раз к тебе помощничек, прочь от него беги. Беса он в себя впустил, от таких беды жди.

Дуня сжалась от страшных слов.

— Он не таков. Каждый ошибиться может да дорогой раскаянья к спасению прийти.

— А ты уверена, что он этой дорогой идет? — перед Евдокией сидел серьезный и очень уставший Юрий, сейчас он казался на много старше своих лет. — Дуняшь, братец вас с бабкой на голодную смерть бросил, уж раз предал. Откажись от него.

— Так мал еще был, не понимал, что творит. Он один у меня родной человек остался, больше никого нет. Как же отказаться?

— У тебя я есть. Так и довольно. А тать этот нам на погибель послан.

— Нет у меня тебя! — разозлилась Евдокия. — У тебя боярышня твоя есть да родня ее знатная. А я сама по себе. И подарки мне дорогие больше не дари, ни к чему это.

Она вскочила, но Юрий удержал ее за рукав.

— Сядь! Здорова покрикивать! И как я тебя терплю-то?

— Так и не терпи, кто заставляет? — Дуняша отвернулась.

Повисла тишина.

— Слушай, заноза моя, ты там молиться за меня будешь?

— Буду, — так же отвернувшись буркнула Евдокия, слово «там» кольнуло.

— Обещай, каждый день обо мне молиться: за здравие… ну, или за упокой, уж как пойдет.

Дуня вздрогнула.

— Буду, Юрашик, — совсем тепло прошептала она.

— Буду, — передразнил Юрий, — а как ты узнаешь — за здравие надо молиться али за упокой? Ты просто обо мне молись, а Бог уж сам разберется.

— Я за здравие буду молиться.

— Вот и ладно, коза моя.

Ярославль встречал гостей первым снегом. Крупные мягкие хлопья медленно кружили над черной рекой, бесследно исчезая, едва коснувшись воды. Сквозь неплотную белую пелену ясно проступили очертания городского холма. Никола дал команду подгребать к десному берегу.

Все города, промелькнувшие перед глазами Евдокии, имели свой особый дух. Полоцк — седой мудрец, поучающий, наставляющий, познавший какую-то сокровенную, не доступную другим истину. Витебск — веселый, бесшабашный коробейник-гуляка, город — праздник, гостеприимный и хлебосольный. Хитрый купчина — затворенный от чужака Торопец, вечный труженик, приумножающий богатства, не покладая рук, и не желающий залетным гостям за дарма отдавать нажитое. Ржев — могучий богатырь с полуночными ключами от Смоленской земли, град — витязь. Теврь и Углич, молодые задиры-отроки, когда-нибудь подрастут, возмужают, а пока наскакивают на всякого, озорничают, пробуют бушующую силушку.

Ярославль оказался городом молитвенником. Его умиротворяющая тишина, мерный звон колоколов, неспешные жители, подолгу раскланивающиеся друг с другом и беспрестанно крестящиеся на купола аккуратных церквей — все нашептывало Дуняше: «Вот так в неторопливом смирении надобно жить, а не мотаться по болотам, лесам и рекам, приумножая грехи». Град и нравился, и одновременно наводил отчаянное уныние на полоцкую гостью. Было какое-то ощущение конца: молодости, надежды, счастья… любви. Все хорошее осталось там, позади, и только нарождающаяся новая жизнь не давала окончательно впасть в тоску.

Юрий расплатился с Николой, добавил гребцам за труды и вдовам погибших.

— Не обессудь, коли чего. Выручил, что и говорить.

— Так и вы подсобили, в одиночку с ушкуями нешто бы справились?

Кормчий с достоинством поклонился. Пути их расходились. Бывает так, встретишь раз достойного человека и припоминаешь его всю жизнь. Корабел и кметь будут вспоминать друг друга.

Вои уверенно брели по узким улочкам — свое княжество, своя земля. Они не раз бывали здесь, кто-то даже приветствовал знакомых. Дружинный двор, отстроенный по приказу ростовского князя, дружелюбно распахнул ворота.

— В тепле ночевать будем, — довольно потирал руки Прокопий.

Юрий пошел осматривать теремные клети, остальные кинулись распрягать измученных дальней дорогой лошадей.

Дуня, зайдя со всеми, постояла у высокого забора и потихонечку стала пробираться обратно к воротам.

— Ну, храни вас Господь. Спасибо за все, — торопливо поклонилась она старому дружиннику. — Пойду я.

Ей хотелось побыстрее удрать, чтобы не прощаться с Юрием.

— Эй, куда это ты, Евдокия Яковлевна?! — окликнул ее Горыня.

— Так пойду я. Довезли, спасибо. Дальше уж я сама.

— Куда сама?

— Ну, монастырь искать. Чай, люди подскажут, а у вас и своих забот полно.

— Георгий Андреич! — заорал Твердятич, перекрывая ей выход.

Дуне показалось, что она воровка, пойманная на месте преступления. Юрий спешно вылетел из сеней.

— Уходить собралась, — указал Горыня на раздосадованную Евдокию.

Чернявый, нахмурившись, скрестил руки на груди. Глаза встретились. Вот и не виновата Дуняша ни в чем, а даже наоборот, но отчего-то щеки вспыхнули румянцем стыда, очи потупились. «А чего ей стыдиться?»

— Пойду я, — попыталась обойти она Твердятича.

— Сам я пойду — разузнаю, — холодно сказал Юрий. — Здесь сиди.

— Может вклад сразу возьмешь? — засуетилась Евдокия, отвязывая от пояса калиту.

— В хоромы иди греться, там печь есть, уж топят, — чернявый вышел за ворота.

— Пойдем, Евдокия Яковлевна, — ласково позвал ее Прокопий.

Они пошли темными теремными переходами.

— Скажи, дяденька Прокоп, а если блудница дитя нагуляет и к монастырю за раскаяньем придет, ее прогонят? — заикаясь спросила Дуняша.

— Если с искренним раскаяньем, то не должны. Выгонят, значит, опять в блуд ее толкнут, душу губить. Примут.

— А дите?

— Какое дите?

— Ну то, что нагуляла, — совсем уж робко прошептала Дуняша.

— Благонравным родителям отдадут на воспитание. А чего ты спрашиваешь? — подозрительно повернулся к ней дед.

— Да так, просто. А монастырь здесь добрый?

— Со всей округи пешком туда ходят. Намоленное уж место.

Слова Прокопия успокоили Евдокию. Старый вой привел ее в небольшую жарко натопленную клеть: стол, лежанка и даже короб в углу. Через маленькое окошечко заглядывал слеповатый пасмурный день.

— Ну, отдыхай.

— Как обед готовить, зовите, — улыбнулась Дуня.

— Тут уж без тебя есть кому готовить. Я тебе потом откушать принесу.

Евдокия осталась одна. Устало она повалилась на лавку и задремала. Ей опять отчего-то приснилась злобная Новица. «Что получила муженька? — ехидно спрашивала та, тыча в Дуню острым подбородком. — Не видать тебе счастья! Пояс треклятый в руки брала, за то тебе кара Божья! Не растить тебе свою кровинушку!» Злой хохот потряс горницу. Евдокия очнулась.

В оконце смотрела непроглядная ночь. В углу была зажжена лучинка, на столе стояла миска с уже остывшей едой. Дуня села хлебать холодные щи, есть совсем не хотелось, но надо было.

— Я думал она тут в молитвах пребывает, готовится, постится, а она брюхо набивает, — в дверях стоял веселый Юрко, от него слегка несло хмельным духом.

— Узнал чего? — встрепенулась Дуняша.

— Как она от меня сбежать-то спешит, — скривился чернявый. — Я вот тебе яблочек принес. Они хоть и мелкие, но медовые.

Он высыпал из шапки на стол маленькие красные яблоки. Одно задорно покатилось к краю, но Дуня успела его подхватить. Юрий завалился на лежанку.

— Ну, что сказали-то? — напомнила ему Евдокия.

— Завтра поутру ждут. Сапоги мне сними, надавили проклятые.

— Как сними, ты что у меня ночевать собрался?

— Ну, ты вон выспалась, а мне тоже охота. Ты тут уж нагрела.

— Тогда я пойду в сенях посижу.

Дуня не успела сделать и шагу, как Юрий, обхватив ее, завалил на лавку.

— Все-то норовишь убежать от меня. Нешто не хочешь приласкать напоследок?

— Боярышня будет ласкать. Уж не долго осталось, — стала вырываться Евдокия.

— Дуняш, поцелуй меня дурака, как тогда под Витебском, — на девушку с нежностью смотрели черные угольки очей. «Ну, почему всегда, как ему хочется, выходит», а губы уже ласкали обветренную кожу мужской щеки…

Они лежали в темноте, согревая друг друга. Юрий зарывался носом в копну льняных волос.

— Эх, Дуньку жалко, ладная кобыла была, — вспомнил он, перебирая женские пряди.

Раньше Евдокия наверное бы обиделась, но ей и самой было жалко четвероногую теску.

— А ты меня, как сейчас вот кобылу, вспоминать станешь? — робко спросила она.

— Стану, — усмехнулся чернявый.

— Вот этого не надо. Грех при живой жене полюбовницу вспоминать. Забудь.

— Воля твоя, прикажешь, так и забуду, — пожал плечами Юрий.

Не этого ответа затаенно ждала Евдокия: «Не люба я ему, коли б любил, так бы не сказал. Потешился, да и все».

— Ты через год, нет лучше через два… в общем, я сама к тебе весточку подам — когда, пришли ко мне кого, лучше холопку какую, я тебе подарок передам.

Евдокия занервничала, вдруг догадается, всегда ведь чуял.

— То забудь, то за подарком пришли, — проворчал Юрий. — Рубаху мне вышьешь? Так у меня еще та в коробе лежит, по праздникам в церковь надеваю.

— Ну, не хочешь, так и не посылай, — вконец обиделась Дуня, высвобождаясь из его объятий.

— Давай так, — Юрко сел, зашарив среди сваленной на угол одежды. — Ты мой подарок берешь, а я твой через год, ну или когда там.

Он достал какой-то сверточек.

— Вот, — развернул он. — Это пояс взамен ведовского, завтра оденешь.

В темноте ничего не было видно, Дуняша на ощупь потрогала тканый узор.

— Дорогой? — спросила она с подозрением. — Говорила же, что не надо.

— Я твой беру, ты мой завтра одеваешь. Ну, согласна?

— Мне в монастыре зачем? — попыталась отбрыкнуться Евдокия.

— Под покровом своим нищую не поведу. Меня здесь знают.

— Ладно возьму, — согласилась упрямица.

— Так целуй за подарочек… Жарче целуй, а то еще что-нибудь подарю… Уже лучше… Я тебя тоже сразу за подарок расцелую.

— Я же тебе еще ничего не подарила.

— Так наверняка что-нибудь хорошее да дорогое. Уж сейчас расстараться мне надобно.

«Не догадался. Вот и ладно». Дуня таяла, подставляя лицо поцелуям.

Утро встретило Евдокию ярким солнцем. Оно ломилось в узкое окошечко, заливая мрачную горницу весёлым светом. Юрия рядом не было, он ушел мягко по-кошачьи, неслышно притворив за собой дверь. На столе все еще лежали маленькие яблочки и расшитый аксамитовый пояс. Среди сплетения разноцветных нитей сверкала тонкая золотая тесьма. Для княгини может и скромно, но боярыня какая уж точно бы не побрезговала подпоясать стан. Дуне всегда была интересна работа других мастериц, она внимательно, поднеся кушак к окошечку, рассматривала ярославский узор. «И так нужно научиться. Ох, да что же это я стою?! Собираться нужно! Не думать сейчас ни о чем, просто собираться».

И вот Евдокия сходит с крыльца: хитро подлатанный повой (и не скажешь, что был пробит), лисья душегреечка, за распахнутым воротом видны лазоревые бусы, ниже колен спускаются концы дорогого пояса. Дуне было неловко от того, как нарядил ее Юрий, будто не в монастырь, а на разгульный пир пойдут они сейчас, но перечить ему она не хотела, обидится да не пошлет в срок за «подарочком».

Сам Юрко тоже в нарядной свите и вывернутой дорогим шитьем наружу мятле[67] ждал ее у ворот. Он был отстраненно-холоден, к этой маске Евдокия привыкла. О чем действительно думал и что чувствовал сейчас чернявый, сказать не мог никто. Рядом с ним стояли хмурый Горыня и добродушно улыбающийся Ждан.

— Готова? Пошли, — коротко скомандовал Юрий, и все четверо вышли за ворота.

Дуне хотелось, чтобы проводил ее только любимый: посмотреть в последний раз в карие очи, перемолвиться словечком, украдкой коснуться щеки. Ведь это их последний день! Тяжелые шаги воев за спиной вызывали раздражение.

— А зачем они с нами идут? — не удержав досады, шепнула Евдокия.

— Проводить тебя увязались, и дружина вся идти хотела, да я не велел. Нечего там толкаться, пусть в дорогу готовятся.

Дуня, смирившись, опустила голову.

Было морозно, выпавший вчера юный снежок тонким слоем лежал вдоль заборов. Он пыжился сиять, мол, смотрите — я играю на холодном солнышке не хуже седых сугробов. Люди сновали мимо, занятые своими заботами. Раскрасневшиеся с мороза девицы украдкой, пока не видят строгие матушки, улыбались ростовским красавцам. Мужички засматривались на незнакомую молодуху. Евдокия плыла как во сне, ничего не замечая.

— Сюда, — указал Юрий на невысокую деревянную церквушку. Массивный дверной створ был приоткрыт.

— Зачем сюда? — очнулась Дуня, спешно крестясь на надвратный образ.

— Велели сначала с отцом Фотием переговорить, а потом уж в монастырь идти.

— А зачем?

— Ну, что ты заладила — зачем да зачем! Откуда ж я знаю. Пошли. Не бойся, это поп наш ростовский, отца моего знал, теперь здесь уж лет десять как подвизается.

— Давайте быстрей! Мне еще покойника отпевать, — в дверях показался бодренький старичок с узкой длинной седой бородкой. Он, нахмурив редкие белые брови, окатил Дуню суровым взглядом. — Она?

— Она, — кивнул Юрий.

— Проходите.

Опираясь на деревянный посох, старенький священник слегка шаркающей походкой повел гостей внутрь сияющей свечами церкви.

— Ты ко мне, — указал он Евдокии, — а вы пока там постойте.

Вои остались топтаться у входа.

— Сказывай, — изрезанное морщинами лицо с проницательными выцветшими от времени очами вызывало у Дуни трепет.

— Грешна, отче, — прошептала она, губы пересохли и плохо слушались хозяйку. — Мужа своего покойного не любила, обрадовалась, как он помер.

— Чего ж так? — буднично спросил батюшка. Евдокия немного успокоилась.

— Старый был да бил меня, когда и не за что было.

— Так уж и не за что? — священник прищурился.

— Да не за что! — горячо откликнулась Дуняша. — Я старалась, как бабушка меня учила, делала, а ему все не так было.

— Гордыня в тебе, кайся, — усмехнулся дед.

— Каюсь, — смиренно опустила очи вдовица. — А еще я грешна, врать много приходилось, уж все и не упомню.

— Давай о главном, о том, что с языка сорваться хочет.

— Дитя ношу от полюбовника, — едва слышно вымолвила Дуня. — Не возьмут меня?

— Который отец чада твоего? — махнул батюшка посохом в сторону трех ростовцев.

— Чернявенький, — вздохнула Дуняша.

— Заставил тебя блудник этот? — старец прикрыл левый глаз.

— Нет, полюбовно. Не возьмут меня, да?

Отец Фотий наложил на голову исповедующейся епитрахиль, прошептал молитву, дал Дуне поцеловать крест.

— Его зови. А сама там постой.

Евдокия растерянно подошла к Юрию.

— Тебя кличет.

«Надо было про дитя помалкивать, да как смолчать на исповеди?!»

— Так пойду, — подмигнул ей Юрко, — давно посохом по хребту не получал.

Чернявый что-то долго тихо говорил и говорил. Дед хмурился сильнее и сильнее.

— Брось, избавься прочь! — услышала Евдокия гневное восклицание старца.

«Это он обо мне блуднице!» — она почувствовала, что ноги подгибаются.

— Сожги! В огонь бесовское! — опять закричал дед, потрясая посохом над головой Юрия.

Чернявый что-то возражал.

— Велел, велел. А если он тебе идолища поганые велит поставить, тоже побежишь?

«Нет, не про меня», — Дуня облегченно выдохнула.

Юрий продолжал напористо шептать.

— Под венцы лучше ступайте, — раздраженно перебил его батюшка, — давно пора хомут на шею надеть! Скачешь, что молодой козел, а уж седина скоро полезет. Держать венцы кто станет?

— Вон, вои мои, — кивнул Юрий на притихших в сторонке Твердятича и Ждана.

— Иди, дитятко, — ласково проговорил Фотий Дуняше, — повенчаю я вас, честной женой станешь.

— Да нет, не надо. Я в монастырь, — испугалась Евдокия, косясь на Юрия. — У него невеста в Ростове просватана.

— Вот ведь змий ползучий, — таки огрел Юрия по спине посохом старец.

— Я за обиду невесте по ряду уплачу. Венчай нас.

— Не надо венчать! Я в монастырь! — стала противиться Евдокия.

— Да какой тебе монастырь, — не утерпев, вмешался Твердятич, — коли ты брюхата?! О дитяте подумай.

— О каком дитяте?! — развернулся Юрко.

Дуня заметила, как сначала побелело, а потом побагровело от ярости его лицо:

— Так вот какой подарочек ты мне через год передать хотела! Хороша мать, дитя родное, что рубаху, готова отдать!

— Я же ни к кому-нибудь, а к отцу родному, — пыталась перекричать его Евдокия.

— Цыц! — стукнул посохом старец. — Обручать вас буду! Меня покойник заждался.

— Так ему уж куда спешить? — хихикнул Ждан и тут же получил костяной рукоятью по загривку.

Весь обряд венчания жених с невестой стояли надутые и злые, даже украдкой не глядя друг на друга. Дуня обижалась, что Юрий вчера не сказал про венчание, за то, что морочил ей голову: «Ну, почему нельзя было сказать — пойди за меня замуж, завтра повенчаемся. Все женихи так делают, и только мой душу рвет!» Злость клокотала внутри, но когда священник соединил их десные руки, и она почувствовала мужскую горячую и вспотевшую ладонь, Дуняша поняла — он тоже волнуется, и для него это очень важный шаг. Страсти сразу утихли. Нет, она, конечно, злилась на него самую малость, но огромное безбрежное счастье уже заполняло церковные своды, вырывалось сквозь открытую дверь на морозный воздух. Оно кричало: «Она не одна! У неё семья!»

Молодые вышли из церкви. Юрий так же для вида хмурился, но глаза смеялись.

— К дружине ступайте. Пусть там для пира чего сообразят, — напутствовал он дружков. — Много хмельного не выставляйте, завтра поутру выезжать. А мы в монастырь к чудотворной иконе приложиться сходим.

Молодые остались одни.

— Чего ж ты вчера не сказал, что венчаться станем? — надула губки Евдокия.

— А того… Все ждал, когда в тебе совесть проснется. Думал, кинешься мне на шею, да скажешь, мол, лада моя, Юрашик, так люблю тебя, что и во грехе с тобой жить готова, лишь бы рядом, забирай меня в Ростов. А я бы тогда сказал, да уж с отцом Фотием все оговорено, венчаться завтра станем. Да расцеловались бы. Так нет же! — Юрий возмущенно махнул рукой. — Дочка дьяка только в монастырь! Да что там от любимого, от дитя родного отречься готова, лишь бы в грех не впасть, праведница! Чтоб я еще когда с дочкой дьяка связался — да никогда!

— Вот и хорошо, — улыбнулась Дуняша, — дочек дьяков, боярышень там всяких нам не надобно, у тебя жена теперь есть.

— Ишь ты, как она заговорила, нешто не слышала — жена да убоится мужа своего?

— Слышала, Юрашик, — опять беспечно улыбнулась молодуха, — убоится мужа, так убоится супружника, что за душу его испугается, да коли увидит, что он к какой боярышне захаживает, так коромыслом сразу его сердечного полечит из страха Божьего, чтоб ему неповадно было.

— Ой, коза! — приобнял ее Юрий. — По улице бредем, а то б зацеловал ревнивицу.

Они шли рядышком, и так спокойно и тепло было подле его сильного плеча.

— С чего ты венчаться-то надумал? — не удержалась и совсем серьезно спросила Евдокия.

— Обет дал в Торопце, коли вырвемся — венчанной женой тебя сделаю. «Выходит, этот князь недобрый мне помог».

— Ну, вот и обитель — мужской Спасо-Преображенский монастырь, — указал Юрий на крепкие стены.

— А женский где ж?

— В Суздали, — подмигнул ей Юрий — В Ярославле пока нет.