Глава IX. Речным путем

Ржевский воевода очень придирчиво разглядывал грамоту Торопецкого князя: подносил к самому носу, отстранял на вытянутую руку, пальцами водил по печати и все время вскидывал на Юрия испытывающий взгляд. Ростовский кметь смиренно ждал. А что ему еще оставалось? Князь далеко, возвращаться — значит снова вводить в соблазн Мстислава. Нужны корабли, и дать их мог только воевода.

— Мы хорошо заплатим, нам всего-то два струга. Не можешь пустить до Ярославля, воевода почтенный, так хоть до Углича.

— Поглядим, — промурлыкал себе под нос ржевский боярин.

— Так у меня послание от вашего светлого князя Давыда Мстиславича к князю моему Константину Всеволодовичу. Срочное, очень срочное, — Юрий старался говорить спокойно, но напористо.

— Кабы срочное, так лодьи быстроходные князь велел бы вам дать, а так…

— Так я и от лодий не откажусь, — перебил чернявый.

— Да вы-то ростовские ни от чего не отказываетесь. Коль в руки к вам попадет, так не вырвешь.

— Ну, людей нам в охрану дай, коли опасаешься, что назад не вернем. Хорошие вои уж завсегда отобрать у нас кораблики сумеют.

— Водицы испить дайте, а то так в баньку охота, что жить негде.

— Да нет, банька нам не нужна, нам два струга, — Юрий проглотил шутку.

— Ладно бери. Но воев не дам.

— Доверяешь?

— Я ведь и передумать могу, — воевода привстал, упираясь широкой ладонью в стол.

— Правильно делаешь, воевода-батюшка, нам доверять можно, все вернем, — поспешил успокоить Юрий.

— Иди уже, сынок, — скривился ржевский боярин. — Эй, струги ему Николины подайте, — крикнул он куда-то за дверь. — Никола — корабел суровый, свое вырвать сумеет. До Твери вас доведет, а дальше сами.

— И на том спасибо, — ростовский кметь почтенно поклонился.

— Мы на этих лоханях плыть будем? — Горыня, скрестив руки на груди, придирчиво разглядывал почерневшие доски пузатых стругов. — К водяному как-то неохота.

— Не хочешь плыть, следом за нами бережком беги, — небольшого росточка, но кряжистый, с широким загорелым до черноты лицом, кормчий и хозяин стругов Никола, насупившись, затягивал веревки, закрепляя сходни.

— Грузитесь живей! — Юрию было все равно на чем, лишь бы плыть. — Доплачу, коли быстро до Твери домчите. Поспешать нам надо.

— Если твои подменять нас на веслах будут, так быстрей поплывем. Видишь, ветер в лицо, — корабел поднял над головой указательный палец, — грести тяжелей придется.

— Я те не смерд, веслом махать, — Твердятич горделиво положил ладонь на рукоять меча, рисуясь перед стоявшей в сторонке Евдокией. — Волга быстрая — сама понесет.

— Сядем на весла, коли надо, и сам в очеред грести стану, — Юрий обвел свою дружину суровым взглядом.

Все, включая и Горыню, согласно закивали. Началась спешная погрузка.

Коням, перед тем как завести на шаткие сходни, завязали глаза, но настороженные животные все равно чуяли недоброе, тревожно ржали и нервно взбрыкивали. Вои изрядно запыхались, провожая их в специально сколоченные посреди палубы загоны.

Евдокии тоже было боязно подниматься на плавно качающийся на легких речных волнах струг, она нерешительно мялась, пропуская мужчин вперед.

— Не робей, Евдокия Яковлевна, — Твердятич схватил ее за руку и, смеясь, потащил на сходни.

— Я сама, не надо! — стала вырываться Дуня, доски заходили, — Ой!

— Я же только помочь, чего ты испугалась? — успел обхватить ее за плечи Горыня.

— Не надо мне, — Евдокия, поднырнув под его рукой, забежала на струг.

— Все не надо ей, и не надо, — пробурчал парень. — А чего надо-то?

— Да уж не тебя, — крякнул Ждан.

— Ты-то не лезь, — огрызнулся Горыня.

— Я и не лезу, — добродушно улыбнулся здоровяк.

Корабли отчалили от небольшой ржевской пристани, Волга мягко понесла их на встречу встающему солнышку.

Двигались струги, не смотря на течение, крайне медленно, мешал и усилившийся встречный ветер, и щедро разбросанные по обмелевшему за лето руслу мели. Ржевские и ростовские мужички, то набожно крестясь, то грязно ругаясь, дружно упирались баграми и веслами, выталкивая в очередной раз застрявший корабль.

Евдокии выделили уголок в небольшой дощатой куще. Но в четырех стенах Дуняше не сиделось, она примостилась у щеглы[62]. Отсюда можно было разглядывать и поросшие лесом берега, и ровными волнами разбегающуюся от носа корабля волжскую воду, и снующего туда-сюда Юрия. С той страшной ночи между ними вроде бы ничего не изменилось. Он по-прежнему на людях почти не обращал на нее внимания, занятый своими заботами, не подходил, не оборачивал головы. Но теперь Евдокию это не огорчало, она знала, он думает о ней, он примечает ее краем глаза, спиной, кожей чувствует присутствие. Между ними опять протянулась незримая нить, та, что связала их в топких полоцких болотах. Ей было и холодно, и тепло, и грустно, и радостно. Главное, он пока где-то рядом, а дальше? А нет пока дальше.

Но на следующий день благостное настроение закончилось, Евдокию начало нещадно мутить. Ни подслащенная медом вода, ни заваренные дядькой Прокопием травы не помогали. Дуня видела обеспокоенное лицо Юрия, ей было стыдно перед мужчинами, но ничего поделать с собой она не могла. Одно радовало: выворачивало кишки не только у нее, но и у тщедушного Вячко. Пугать волжскую воду они бегали по очереди. С трудом оба дождались вечера, когда струги причалили к песчаной косе.

По утру стало дурно от одного вида кипевшей похлебки. Дорога до Твери оказалась суровым испытанием. Евдокия ослабла, ее морозило. Вечером на берегу становилось чуть лучше, но с рассветом все повторялось. Обидно было, что Вячко-то с напастью справился и теперь греб наравне со всеми, а Дуняшу волжская вода принимать не хотела.

«Злые вы, две сестрицы — Двина да Волга, — шептала Евдокия, — меня озерную молодушку уважить не хотите. Одна чуть не потопила, другая вон резвится, силы вытягивает. Чуете грех мой».

— Есть надо, — Прокопий совал ей сухарь.

— Не хочется, опять назад полезет.

— А ты через силу, да водичкой запей. Вон уж Тверь, доплыли, слава тебе Господи. Дальше река шире становится, кораблики плавнее пойдут. Полегчает.

Дуня благодарно улыбнулась.

В Твери ждало большое разочарование. Ни кораблей, ни тем более охрану ростовцам давать никто не собирался. Посадник встретил гостей враждебно.

— Светлый князь Ярослав Всеволодович[63] в ссоре с князем вашим, стало быть, вы — наши вороги. Так что убирайтесь отсюда подобру-поздорову, покуда в поруб не засадил.

«Уже знают, что Константин с Мстиславом дружбы ищет! Откуда так быстро? Нешто Куничи напели?»

Юрий бросился к пристани умасливать ржевцев.

— Послушай, Никола, довези нас до Ярославля. Хорошую цену дадим.

— Воевода не велел, — надутый корабел отвернулся от кметя. Его люди проверяли на прочность парус, назад придется бороться с течением.

— Послушай, — опять встал на пути ржевского кормчего Юрий, — не обидься, но струги у тебя худые, старые.

— Так батюшка еще мой плавал, — Никола любовно погладил темные доски.

— Я тебе две гривны дам. Новые кораблики купишь. А всего-то до Ярославля сплавать.

— Всего-то, — хмыкнул в кулак Никола, — там ушкуйники резвятся. Да и воевода что скажет?

Юрий заметил, несмотря на протесты, при слове «гривны» глаза у корабела заблестели, кметь усилил напор:

— Да что ушкуи, у тебя вон какие молодцы крепкие, да и у меня вои не лыком шиты. А воеводу, я чую, ты не больно-то и боишься.

— Две гривны — где ты такие цены-то видел? Нешто за них два добрых корабля можно купишь?

— Ладно, три дам, — с большим сожалением вздохнул Юрий, — серебро ведь не моё, князь в дорогу дал.

— А раз не твоё, так чего скупишься? — сощурился кормчий. — Себе в калиту хотел положить?

— Хотел, — честно признался чернявый, — мне сейчас гривны тоже, ох, как надобны.

— Ну, тут уж или плыть, или пешочком с гривнами брести. Одну сразу давай, а то знаю я вас ростовских.

Струги двинули к Ярославлю.

И река смилостивилась над Евдокией, девушке заметно стало лучше. Тошнота мучила лишь по утрам, а дальше все прояснялось. Волжский ветерок приветливо обдувал лицо, брызги от весел освежали, берега тонули в золоте осенней листвы, лаская взор. Плыть стало веселей.

Горыня с Еремкой не оставляли надежд и все время крутились около Дуняши. Причем после торопецкого сеновала отрок стал вести себя смелее и даже подмигивал молодой вдове, пытаясь, перетянуть на себя внимание.

Вечером после трапезы, когда все готовились ко сну, Юрий отправился расставлять дозоры. На берегу он всегда становился настороженным и раздражительным, ожидая недоброго. Дуня при свете костра шила свиту для Ждана. Хоть он и отнекивался, а все ж Евдокия успела купить в Твери сукно, а нитки у нее были припрятаны еще из дому. Она хотела угодить своему постоянному помощнику. Пальцы быстро бегали, играя тонкой иглой.

Еремка неожиданно подсел к Евдокии и завел, как видно, заранее много раз про себя произнесенную речь:

— Евдокия Яковлевна, пойди за меня. Коли дашь согласие, я к Георгию Андреичу свататься пойду. Ты хозяйка ладная, родня тебя и без приданого примет. Соглашайся. А у Горыни трое деток в Ростове, на шею тебе сядут, да родители уж старые, а он последыш[64], и их докармливать, все самой тянуть придется. А у меня забот не будешь знать, коли на палати с собой укладывать станешь, — при этом парень сильно зарделся.

— Еремей, уж не знаю как тебя по батюшке, я в монастырь плыву послушницей. Нешто ты не знаешь? — мягко, стараясь не обидеть, пропела Дуня.

— Так, то ж от нужды, а если муж будет…

— Ищи себе девку-лебедушку. Отказ тебе от меня, — пальцы опять заскользили по сукну. Дуня вышивала петушков и курочек по вороту.

— Горыня милее. Конечно, куда мне до него, — обиженно протянул Еремка.

— Да не нужен мне твой Горыня. Спать иди, — отмахнулась Евдокия.

По утру ее опять мутило. Дуня отошла в чащу, поаукать под ноги тетушкам елям. Когда она разогнулась, умывая из крынки лицо, за спиной стоял Твердятич.

— Так ты брюхата? — усмехнулся он.

— С чего ты взял? — обомлела Дуняша, мысли запрыгали в голове: «Вот я — дура. Ведь не пришло то, что должно было, а я и ухом не веду».

— Мне ли не знать, коли я женат был, уж давно приметил.

«Он давно приметил, а я про то и не подумала».

— Значит, муж помер, а семя успел посеять? — допытывался Горыня, стараясь заглянуть ей в глаза.

— Успел, — залилась краской Дуня.

— Стало быть, отец дитя — покойник? — недобро улыбнулся Твердятич.

— Стало быть, — тихо произнесла Евдокия.

— Дурное это дело — живого в могилу укладывать.

Теперь кровь отошла от щек, девушка стала белой как мел.

— А Георгий Андреич знает, что тебя родня на шею ему посадила, чтобы грех прелюбодейский скрыть? — Горыня упер руку в еловый ствол, перекрывая Евдокии дорогу.

— Не говори ему, пожалуйста! — взмолилась Дуня.

— А с виду праведница да недотрога, — парень подошел угрожающе близко, — может и меня приласкаешь? Чай, не убудет, — голубые глаза недобро блестели, в них сквозило разочарование и злость.

Евдокия отступила на шаг. «Что делать? Звать на помощь? Юрий ему шею свернет, опять смерть на меня ляжет».

— Уйди по-хорошему, — предупредила она.

— А по-плохому то как? — хохотнул Горыня.

Дуня сорвала с пояса рукодельный ножичек и приставила к своему горлу, туда, где под тонкой кожей пульсировала горячим потоком кровь.

— С ума сошла! — переменился в лице Твердятич. — Убери!

— Нет! Прочь уйди! Да, я люблю его, да, дитя от него прижила! Да, можешь считать меня блудницей, то твое право. Да я умру за него, и мне не стыдно, слышишь, не стыдно!

— Прости, — Горыня отступил. — Убирай нож, вот те крест, что не трону, бес попутал.

Евдокия спрятала ножичек, она тяжело дышала, прислонившись спиной к шершавой коре.

— Как же ты теперь? — виновато пробубнил парень. — В обитель пузатую не примут, а коли и примут, так дите в чужие руки придётся отдать.

— Не знаю, я об том еще не думала, — неприятный холодок прошелся по шее.

— Выходи за меня. Я дите приму, и попрекать не стану.

— Не станешь? — усмехнулась Дуня.

— Да разозлился я. Ты меня и на вытянутую руку не подпускаешь, а кого-то… Да уж я все понял. Видишь, винюсь пред тобой.

— Не пойду я за тебя, и не за кого. В монастырь меня Георгий Андреич пристроит. А дите, как родится, я отцу отошлю, он мне обещал, что чадо свое примет.

— Куда отошлешь? В Полоцк? Война большая грядет, видишь, уж сейчас трудно пробираться. Все к сечи готовятся.

— То моя забота. Ты только Георгию не говори, — Дуня быстро пошла к стругам.

— Не бойся, он милостив. Это он только с виду суров, — Горыня сконфуженно плелся за Евдокией.

— Не говори.

— Ладно, не скажу. И виться вкруг тебя больше не стану, у меня тоже гордость есть. Нет, значит, нет, — пробурчал он.

«Вот и ладно». Так Дуняша отвадила обоих ухажеров. «Может зря? Ведь не только ты, и дитё страдать станет, в ублюдках ходить сладко ли?» — нашептывал внутри злой голос, пока усталый струг нес ее все ближе и ближе на встречу к Ярославлю. «Нет. А ладушку нашу и Юрашик воспитает, лишь бы боярышня эта змеюкой не оказалась, да дитятко моё не обижала». А голос опять напирал: «Зачем же злой мачехе отдавать, ежели и сама вырастить сможешь, да и ещё от любимого прижить? Соглашайся на полюбовницу, ведь не раз уж друг дружку тешили». Соблазн был велик. И ненаглядное дитя и любый могли быть рядом, стоило лишь захотеть. «А помру, выйдут ко мне по белу облачку родители, бабушка да скажут: „Растили мы детей добрых, а вырастили татя-душегуба и блудницу. За какие грехи нас Бог наказывает, коли мы и в раю от стыда сгораем?“ Нельзя мне в сладкий грех впадать, все равно, что на могилки плюнуть. И так теперь за погостом ухаживать некому, бурьяном на следующий год порастет. Коли решила, так на своем стоять нужно. Да он и не зовет больше».

— Евдокия Яковлевна! — громко окликнул ее Юрий, Дуня вздрогнула. — Иди сюда, подсоби. Все равно без дела сидишь.

Евдокия подбежала к загону для лошадей.

— Видишь, кобыла моя разволновалась, — громко заговорил чернявый, чтобы все слышали, — ты вот здесь постой, погладь ее, слова какие ласковые на ушко пошепчи. Только смотри под копыта не подставляйся. Ближе подойди, покажу как.

Кобыла беспокойно металась по загону. Юрий обнял ее за шею и тихо зашептал:

— Как Твердятича с Еремкой смогла отвадить?

— Я их и не приваживала, — хитро улыбнулась Евдокия.

— Давно бы так разогнала, а то всё меня мучила. Погладь, не бойся.

Дуня начала бережно водить по шелковой гриве. Кобыла настороженно замерла.

— Гляди, понравилось, как лада моя привечает. Пусть хоть тебя приласкает, я-то давно у Дуняшки в небрежении, а тоже хочу под ручку кудри подставить.

— Так уж и давно?

Дуне вспомнилось, как страстно они любили друг друга в ту страшную торопецкую ночь, когда суровый князь убрался со двора. Как исцеляли они друг друга горячими поцелуями, как сплетались диким узором рук и ног, как была она с любимым единым целым. Пережитый страх убил стыд, смущение, хотелось любить, забыв хоть на краткий миг обо всем на свете. От нахлынувших воспоминаний бросило в жар. Юрий догадался, одарив ее кошачьей улыбкой раскосых глаз.

— А как кобылу твою кличут? — поспешила Евдокия развеять смущение.

Но теперь отчего-то смутился Юрко.

— Да так, зовут и зовут, — промямлил он, глядя на носы своих сапог.

— Да имя же у нее есть какое? — допытывалась девушка.

— Есть.

— Так какое?

— Дунькой ее кличут.

— Что?! — Евдокия поперхнулась.

— Назвал в честь девчушки, что меня спасла. Гривой на косы твои похожа, — Юрий продолжал взглядом буравить сафьян.

— Хорошо, что не козу али свинью, — разозлилась Дуня. — Жениться обещал, как вырасту, а сам…

— Пойду я, а то вон мне уж с носа машут, — чернявый развернулся уходить, — ежели чего стрясется, промеж коней прячься и топор при себе держи.

— Это ты мне али кобыле своей говоришь? — ехидно бросила ему в спину Евдокия.

— Обеим, — Юрий дал деру.

«Вот дитятко мое, каков твой батюшка. Гусь!»

А вокруг нарастал шум, суета. «Изгон! Изгон![65]» — слышалось отовсюду. Дуняша беспокойно оглянулась по сторонам. Ростовские вои спешно натягивали броню. Гребцы, побросав весла, обрядились в стеганные кожухи, из-под лавок достали тяжелые топоры. С соседнего струга корабелы подавали какие-то тревожные знаки. Где же враг? Сердце тревожно заколотилось. С десного берега на перерез стругам летели три легких ушкуя — небольших узких гребных судна, каждый по двадцать гребцов.

Юрий с обнаженным мечом в руках стоял на носу рядом с Николой. Они оживленно переговаривались.

— Якорь кидайте! И тем скажите! — заорал кормчий гребцам, чтобы передали на другой струг. — Вы на ходу биться непривычные, вам стоя сподручней будет, — обратился он к ростовскому кметю.

— Нам бы на берегу еще сподручней было.

— До берега не успеем. Все просчитали, ироды. Готовьсь!

Видно, что с вольными людишками ржевскому кормчему встречаться было не впервой.

На ушкуях раздался воинственный клич. Хорошо вооруженные, в шишаках и броне, вражеские воины уже ставили ноги на края бортов, готовясь спрыгнуть на струги. У некоторых в руках были огромные багры, цепляться за чужой корабль. Ржевцы навострили свои, отталкивать нахальных чужаков. Сеча предстояла жаркой. Дуня, обхватив за шею кобылу, с широко распахнутыми глазами наблюдала, как быстро сближаются противники.

Первый ушкуй на полном ходу попытался врезаться в ржевскую корму, но тяжелые багры успели ловко упереться в новенькие доски чужого корабля, и его развернуло. Вражеский удар пришелся по касательной, но и этого хватило, чтобы на струге все всколыхнулось. Евдокия успела уцепиться за перекладину загона.

Ушкуйники скопом полезли на струги, раздался оглушительный звон скрестившихся мечей. Враги действовали отточено-слаженно, но и ржевцам с ростовцами палец в рот не клади. Вот тут Дуняша и узнала, что Юрко ее не обманывал, сражаться он умел, да еще как! Он был легким и быстрым, по-кошачьи гибким. С ходу чернявый проломил мечом череп первому нападающему, пинком отправив обезображенное тело за борт. Почувствовав его силу, к Юрию рванули сразу трое, но подступиться не смогли. Вскоре еще один, поднимая столп брызг, ушел на дно. Дуня, сжимая корческий топор, горячо молилась, Георгий отчаянно рубился.

А вот у Твердятича дело не ладилось, на него пошел огромный муж. И Горыня был не маленького роста, но этот ушкуйник казался просто великаном. Ростовский вой отбивался, как мог, и все же с каждым шагом отступал и отступал в глубь струга. Их мечи звенели уже справа от Дуняши. Твердятич поскользнулся, падая на спину, великан размахнулся, целясь в грудь. Евдокия, не раздумывая, обухом топора ударила ушкуйника в висок. Враг упал, телом накрывая Горыню. Дуня разогнулась, на нее смотрел молодой тать, он вскинул руку, со свистом рассекая воздух, полетела сулица[66]. В глазах потемнело, мир сузился до одной точки, Евдокия погрузилась в темноту. «Прости, Юрашик!» — вспыхнула последняя мысль. А дальше тишина.

Потянуло едкой гарью, Дуняша закашлялась и с трудом приподняла тяжелые веки. Над ней проплывали клубы дыма, что-то горело. Евдокия приподнялась на локтях. Что горит? Огня не было видно. По палубе туда-сюда ходили люди. Кто? Вроде наши. Да, точно наши. Дуня повернула голову, рядом валялся пробитый сулицей повой. «Значит, я жива». Девушка попыталась подняться, но на ногах что-то лежало. «Ой!» Это голова мертвой кобылы Дуньки. Евдокия высвободилась и села. «Ничего не слышу». Мысли никак не хотели выстроиться в стройный ряд. «Я упала, а Юрашик? Юрашик!» Девушка, шатаясь, поднялась на ноги.

Горел ушкуй. Двух других не было. По стругу, сшибая воев, метался Юрий, он что-то истошно кричал. «Что он кричит? Не слышу». «Где… Где?!» — долетел до нее первый звук. «Вон она! Вон!» С искаженным лицом чернявый бросился в ее сторону. «Ой, сейчас за кобылу бранить станет, что не сберегла».

— Дунюшка! Дунюшка! Ты цела! — Юрий обрушился на нее лавиной. — Родная, любимая моя, ладушка! Коза моя! — он целовал ее — щеки, нос, губы, потом опять душил в объятьях.

— Я Дуньку не сберегла, и повой попортили, — виновато прошептала Евдокия.

— Ничего не болит? Идти можешь? Коза моя, сказал же — прячься. Когда меня слушаться станешь? Дуня, как я испугался. Сказали, тебя копьем пробило. Да как я без тебя? — он опять принялся ее целовать, обнимая ладонями щеки.

— Георгий Андреич, белены объелся? — Дуня попыталась вырваться. — На нас же смотрят.

Юрий сконфуженно отстранился. Все взгляды были обращены на них: кислый Еремы, обомлевший Вячко, довольный Ждана, веселый Прокопия и… растерянный Горыни. Он стоял, поддерживая левой рукой сломанную правую, и хлопал своими длинными, как у девки, ресницами.

— Ну, чего уставились? Испугался за Евдокию. Прости, Евдокия Яковлевна, за вольность, — Юрий поклонился, отходя от Дуни.

Вячко стал медленно стягивать заляпанную кровью свиту.

— На, твоя теперь, — протянул он скомканный сверток Ждану.

— Не надо. Себе оставь, — широким жестом вернул здоровяк. — Жалую. Меня Евдокия Яковлевна новой одарила.

— Эх, а мне кто ж теперь сапоги отдаст? Мои до Ростова не дотерпят.

— С ушкуйника сними. Ему без надобности.

Евдокия подошла к дядьке Прокопию:

— А мы сдюжили?

— Сдюжили с Божьей помощью. Тимошку Гурьева жаль, и Жирослав отошел, гребцов много порубили. Царствие им небесное.

«Что же братец не предупредил? Али это другие?»

К Евдокии подошел, густо краснея, Твердятич. Он протянул ей дырявый повой:

— Вот, сулицу вынул. Я тебе, Яковлевна, в Угличе новый справлю.

— Не надо, — улыбнулась Дуня, — я залатаю так, что и невидно будет.

— Ты б сразу сказала, кто твой любый, я б поперек дружка и не лез бы.

— О чем ты? — строго посмотрела на него Евдокия. — Показалось тебе, так?

— Так. Я тебе теперь жизнью обязан.

— И это тебе привиделось.

— В крестные отцы позовите, коли не побрезгуете.

— Позовем… позову. Помни, что обещал мне.

— Зря ты молчишь. Он рад будет.

Дуня ничего не ответила.

Ветер разорвал докучливый дым, синяя волжская вода звала плыть дальше.