Глава VIII. Невезучий князь

Ясное сентябрьское небо обрушивалось в бескрайнюю озерную гладь. Где-то далеко в лазоревой дымке терялся окаем. Из озера Соломено, плавно обнимая раскинувшийся на холме город, на встречу озеру Заликовскому спешно текла река с говорящим названием Торопа. Вода, всюду вода! И град Торопец отгородился от враждебного мира этими широкими потоками. Деревянная городня[56] сурово смотрела на путников войлоковыми окошечками бойниц. Как же не похож был со стороны этот ощетинившийся, готовый к обороне град на гостеприимный, приветливый ко всякому путнику Витебск.

Воротники[57], еще издали заметив на дороге небольшой отряд, поспешили выйти на мост, чтобы не пустить чужаков.

— Кто такие? — крикнул седой вратарь.

— К князю Давыду Мстиславичу от сродника его Константина Ростовского, — громко отозвался Юрий.

— Ждите.

Ожидание затянулось. Солнце сначала карабкалось вверх, потом медленно стало спускаться к лесу, а из крепости так и не было вестей. День выдался по летнему жарким. Воротники по-прежнему толклись на мосту, утирая пот и искоса бросая любопытные взгляды на рассевшихся прямо на дороге ростовцев.

— Может кашу уже варить, есть охота? — Ждан ласково провел по урчащему животу.

— Подождем еще, — Юрий зачерпнул горсть озерной водицы, умыл разгоряченное лицо. — Эй, торопецкие! Чего тихо-то так? Где струги с гостями новгородскими?

— Лишь бы лодьи боевые не прислали, и на том спасибо, — отозвался седой вратарь.

— У вас что ж замятня[58]? — насторожился Юрко.

— Грозятся, князь у них нынче молодой да дурной, зубы ему еще никто не обломал.

— Вона как, — махнул головой чернявый. — Слыхали? — обратился он уже к своим. — Рать с Новгорода ждут, только этого нам не хватало.

— Да деру надо отсюда давать, — сплюнул Горыня.

— Как? Без лодий? Птицами над Волгой полетим? Конного пути нет.

— Ну, назад можно вернуться, старой дорогой, — неуверенно предложил дядька Прокопий.

— В лапы к Истоме? — хмыкнул Юрий.

— Истомы позади нет, он нас на Волге с засадой ждет, — срывающимся голосом пролепетала Евдокия. Все глаза устремились на нее.

«Ну, и?» — говорил хмурый взгляд чернявого. После ссоры в камышах он упорно не замечал Дуняшу, не поворачивал головы, не обращался даже по отчеству. Словно и нет ее в отряде. Дуня тяжело переживала, но виду тоже не показывала. И вот теперь они впервые посмотрели друг на друга.

— Засада на Волге будет, — повторила Дуня, — серый клобук, что я видела…

Юрий демонстративно закатил глаза.

— Да, клобук, что я видела, — более громко повторила Евдокия, — это… односельчанин мой. Он меня признал и выходил ко мне, сказал, что эти, ну, что за нами гонятся, его вести нас послали, а сами ушкуев наняли, на Волге сообща перехватывать станут, а где, он не ведает. Да обещал, как прознает, знак подать.

— Так чего ж ты молчала?! — прикрикнул на нее чернявый.

— Так говорю же, — надулась Евдокия.

— Вот и надо назад поворачивать, — влез Прокопий.

— А если врет этот ее «односельчанин», да его специально подослали?

— Не врет! — горячо откликнулась Дуня.

— И ты ему веришь? — прищурился Юрий.

«А верю ли я Кирьяну?»

— Не знаю, — честно призналась она.

— То-то и оно. С чего бы ему сердобольному к тебе выходить? Совесть заела? Вырваться только через Волгу сможем, и чем скорее, тем лучше. Нам бы до Твери дотянуть, а там воев в охрану наймем. И впредь, коли землячки наведываться станут, — Юрий наградил Евдокию надменным взглядом, — сразу сказывай, а то решу, что ты с ними заодно.

Дуня задохнулась от обиды, она хотела что-то возразить, но торопецкие воротники замахали руками, приглашая в град. Отряд тронулся с места.

Торопец встречал гостей молчаливым любопытством. Народ вывалил на улицы, разглядывая чужаков. Здесь в крепости действительно готовились к осаде. Мужи ходили в броне. Вдоль стены лежали готовые поленницы дров и котлы, варить смолу, грудами были свалены бревна, ломать осадные лестницы. Вои несли сторожу на всех пряслах[59].

— Вот это мы попали на честной пир, — пошутил Ждан.

— Да уже столы новгородцам накрывают, — отозвался Горыня. — Ладно охраняют добро свое, все у них к делу.

А охранять действительно было что. Торопец, аскетичный снаружи, внутри поражал достатком. Покрытые новенькими деревянными настилами узкие улочки обрамлялись не тощими изгородями, как на витебском посаде, а невысокими дощатыми заборами, подогнанными дощечка к дощечке. Сами торопецкие домишки были хоть и небольшими, а все ж под резными гонтовыми крышами, с витыми столбами сеней. Да и среди горожан не встречались оборванцы, крепкие мужские свиты с богатой вышивкой выглядывали из-под искусно-выкованной брони, бабы щеголяли в богатых поневах. Даже убогие на паперти поражали округлостью щек. Везде царила сытость. Город напоминал ларец с самоцветами.

Провожатые довели ростовцев до небольшого двора с задиристыми петушками на воротах:

— Светлый князь Давыд Мстиславич постоем вас здесь жалует. Купец Якун в отъезде, жена всем заправляет, с нее обед спрашивайте.

— Нам бы сразу к светлому князю, спешим мы, — неодобрительно покачал головой Юрий.

— Не велено. Пришлют за тобой.

— Не полон[60] ли? — забеспокоился Горыня.

— Теперь уж куда деваться, поглядим, — Юрко задумчиво потер бороду.

Хозяйкой оказалась игривая задорная баба лет тридцати. Круглолицая, с озорным изгибом бровей, высокая, дородная, пышногрудая она манила взгляды истосковавшихся по женским ласкам воев.

— Проходите, гостюшки, располагайтесь, — засуетилась она, цепко выхватывая из мужской толпы смазливого Твердятича. — Кто за постой платить станет, не ты ли, муж почтенный? — улыбнулась она, оправляя складку на поневе. То, что плату надо истребовать вперед, хозяйка была хорошо обучена.

— Вот те и князь жалует, — крякнул Прокопий.

— Я платить стану, — выступил Юрий, — и сверху накину, коли баньку истопишь.

— Да как же таким-то касатикам без баньки? Уж не обижу, — ласково пропела хозяйка чернявому, сразу потеряв интерес к Горыне. — А меня Миленою кличут.

— А я Георгий, — слегка поклонился ей Юрий.

«Гляди-ка ты, не Юрка, а Георгий. Распушился как петух», — фыркнула про себя Дуняша. Где та милая витебская старушечка-хозяйка, в торопецкой хищнице Евдокия сразу уловила угрозу.

Изба, состоявшая из одной клети, была очень тесной. Стало ясно, что коли придется ночевать, то воям спать на улице. Был еще сруб сеновала, но туда хозяйка ходить не велела, мол, попортите сено. Обеда от нее тоже не дождались. Евдокия со своим уже постоянным костровым Жданом начали варить кашу на открытом огне.

Только для Юрия Милена расстаралась и накрыла стол в горнице, любезно приглашая откушать. И этот нахал без зазрения совести ушел есть торопецкие пироги. Дуня страдала.

— Чего грустная такая? Устала? — подсел к ней Горыня.

— Не можется, — соврала Евдокия.

— Ну, так пойди в избу на лавку приляг.

— Нет, я туда не пойду, — как-то слишком запальчиво ответила Дуня. — Легчает мне уже, — покраснев, чуть мягче добавила она, — здесь у костра посижу.

— Посиди, конечно. Котел пусть вон Еремка помоет.

— Не надо, я сама вымою.

— Да мне не трудно, — вступился и Ерема. — Коли Евдокии Яковлевне нужно, так я завсегда готов.

Неизвестно сколько еще ростовские женихи мучили бы ее заботой, но защитил, как всегда, дяденька Прокопий:

— Чего пристали? Брысь отсюда оба.

Уже начало смеркаться, когда за Юрием прислал князь. Чернявый достал из походного мешка расшитую зеленого сукна свиту, оправился, причесал гребнем спутанные кудри.

— Хорош, — заискивающе всплеснула руками Милена.

— Сроднице моей Евдокии Яковлевне поудобней место в избе найди, — кивнул Юрий, не глядя на Дуню, и вышел со двора.

Вернулся он довольно быстро. Его сразу окружили взволнованные вои.

— Ну?

— Грамоту упросил на два струга, на переволоке возьмем, а охрану Давыд не дал, новгородцев ждут, каждый человек на счету. По утру выезжаем. А ты чего здесь до сих пор сидишь? — кивнул он, примостившейся у телеги Евдокии, — В дом пошли.

Стоявшая на пороге хозяйка недовольно прикусила губу, но смолчала.

С озера потянуло сыростью, сразу вспомнили про обещанную баню. А банька оказалась чудо как хороша. Евдокию запустили первой, и она, зная, что за дверью ждут, торопилась, как могла, а так бы, наверное, и дольше просидела. Торопецкие толк в банном деле знали.

Чистенькая и свежая, поджав ноги, Дуня примостилась на широкой лежанке (хотя лучше бы ей сейчас было на телеге). Юрий, сидя с хозяйкой за столом, расспрашивал Милену о дороге на Волгу, она объясняла, лукаво улыбаясь, что-то чертила пальчиком по столешнице, неприлично близко склоняя голову к мужскому плечу. Евдокии хотелось встать и куда-нибудь сбежать, но она никак не могла придумать повода.

В дверь заглянул щуплый Вячко, щурясь на свет лучин, он обвел глазами горницу, и остановился на Дуне:

— Евдокия Яковлевна, мы там карасиков прикупили. Жирные, что поросята. Уж распотрошили. Может ушицы наваришь? Завтра бы перед дорожкой похлебали.

— Она вам не стряпуха! — резко одернул его Юрий.

— Да мне не трудно, — резво вскочила с лавки Евдокия, — попортят ведь рыбу. Пойду я, — она просительно посмотрела на чернявого.

— Ну, иди, коли охота, — тут же потерял к ней интерес Юрко, обротившись к повеселевшей хозяйке.

Дуня как ошпаренная вылетела на двор.

Уха давно была готова. Ждан с Вячко не удержались и сняли пробу, не скупясь нахваливая стряпуху. Евдокию ни что не радовало, пора было возвращаться в избу, но ноги не слушались. Она засиделась у костра спиной к ненавистным хоромам. Сытые вои затянули негромкую песню, где-то брехали собаки, караульные перекрикивались на сторожевых башнях. Город погружался в ночь.

— Шла бы ты спать, дочка, глаза вон слипаются, — махнул в сторону избы Прокопий.

Евдокия неохотно встала, медленно отряхивая подол. Уныло скрипнула дверь, едва различимые сквозь ночной мрак с порога соскользнули две легкие тени, потом они слились в одну. И это расплывчатое пятно поплыло к сеновалу.

— Гляди-ка, — ехидно сощурившись, толкнул Ждана под бок Вячко, и что-то зашептал ему на ухо.

— Да, поглядим еще, — добродушно отмахнулся здоровяк.

— Сейчас глядеть пойдешь? — прыснул щуплый, указывая на сеновал.

— Да нет, от прошлого раза лоб гудит. Подожду.

Оба расхохотались.

Дуня заспешила в избу, в висках стучало: «Он с ней. Он там. Целует ее, как меня!» Девушка с силой рванула дверь, та не открылась, Дуня дернула еще раз, еще, и еще. Слезы уже застилали глаза.

— Дверь вовнутрь отворяется, — открыл ей Юрий. — Выломаешь, добрая хозяюшка в три дорога сдерет.

Евдокия быстро прошмыгнула под его рукой, пряча заплаканное лицо, и уселась в свой уголок.

— Капустки хочешь? — на столе стояла огромная миска квашенной капусты, пересыпанная алыми ягодками брусники. Юрий запустил в нее пальцы и отправил в рот хрустящую щепоть. Дуне нестерпимо тоже захотелось капусты, она подсела к столу и так же руками стала вылавливать рубленные кусочки. Было так вкусно.

— Эй-ей. Этак ты все умнешь! — запротестовал Юрко, забирая от нее миску. — Да ешь, шучу, — поспешил пододвинуть обратно, увидев, что Евдокия надула губы.

Чернявый сыто откинулся на лавке.

— Что там, купчиха сопливого Еремку на сеновале обучает? — подмигнул он Дуняше.

Евдокия бросила есть и, обиженно вздернув нос, пошла на свою лавку.

— Дуняшь, да я же пошутил. Ну, чего сердиться-то? Да я ее пальцем не тронул, — встал следом чернявый. — Вон глянь там под лежанкой чего лежит.

Евдокия нехотя наклонилась. Робко сверкая в свете лучин начищенными боками, под лавкой стоял целехонький бабкин котел.

— И когда успел? — заулыбалась Дуня, доставая и целуя холодную медь.

— А меня так? — улыбнулся Юрий. — Ну, хотя бы в щечку, нешто не заслужил?

Она стремительно подбежала, чтобы быстро чмокнуть щетинистую щеку и упорхнуть на безопасное расстояние, но Юрко оказался проворней. Он по медвежьи сгреб ее в охапку, награждая горячими поцелуями, освобождая шелковые косы от дареного повоя.

— Истосковался я по тебе, приласкай, — страстно шептал он ей на ухо, заставляя сердце бешено колотиться, — никто не узнает. Я нарочно Еремку подпихнул, чтобы все думали, что это я с купчихой развлекаюсь. Приласкай. Ладушка моя, медовая, Дунюшка…

Он заговаривал ее, убаюкивал нежным шепотом, плавно подталкивая к лавке. Наверное, она бы сдалась, силки ревности были расставлены уж очень умело, но дверь громко скрипнула. Оба тут же отскочили друг от друга. На пороге стоял незнакомец.

— Помешал? — без тени сожаления пробасил ночной гость.

Это был высокий, крепкий телом муж на вид лет сорока. Тяжелый властный взгляд из-под нависших густых бровей, крупный нос, искривленные насмешкой пухлые губы, густую русую бороду подернула легкая седина. Под простенькой мятлей красовалась расшитая золотом алая свита.

— Признал? — незнакомец скрестил крупные руки на груди.

— Как не признать, светлый князь Мстислав Мстиславич, — низко поклонился Юрий.

Дуня поспешила поклониться следом, пряча под повоем косы. Она в жизни не видела ни одного живого князя. Этот вызывал страх.

— Я тебя тоже признал, Половчанин, — Мстислав уселся за стол, недовольным жестом отодвигая капусту, Дуня поспешила убрать миску со стола. — Помню на свадьбе дочери моей громче всех здравицы кричал, с княжьего стола слыхать было.

— Дурен во хмелю, моя вина, — еще раз смиренно поклонился Юрий.

— А ты у нас Половчанин али уже Полочанин? — прищурился князь.

— Хотел бы да кудрями черными не вышел. Родился второй раз под Полоцком, так что можно и так кликать. А моя родня в половецкой степи кочует, — улыбнулся Юрко. — К Галичу сродники мои не подходили, не тревожили?

— Хитер, чертяка. Эй, кто-там! Вина тащите!

В избу забежал незнакомый вой с большой крынкой и медными чарочками, с поклоном поставил на стол.

— Дозволь, княже, спросить — мои-то люди целы? — Юрий тревожно глянул в дверной проем.

— Покуда целы, — недобро улыбнулся Мстислав. — И с Галичем все благополучно, да и пусть все думают, что я в Червоной Руси. Выпьем. И зазнобе своей налей, побледнела вон как, пусть щечки-то заиграют.

От тяжелого взгляда князя у Евдокии все похолодело. Она трясущимися руками взяла чарку, порывисто отхлебнула, жидкость обожгла горло, девушка закашлялась. Князь раскатисто рассмеялся.

— Хороша лебедушка. Подари мне ее. Любую цену дам, в накладе не останешься.

Дуня выронила чарку.

— Это жена моя, — грозно сказал Юрий.

— Жена? — удивленно поднял бровь Мстислав. — Что же ты жену с собой таскаешь, боишься, охальники соседи без тебя в гости к молодухе наведываться станут?

Князь опять расхохотался.

— Полоцкая она, упросилась с родней повидаться, — Юрий с трудом сдерживал раздражение.

— Ладно, прости, коли ненароком обидел, — посерьезнел князь.

«Где ж ненароком, когда намеренно?» — Дуню по-прежнему трясло.

— Знаешь, зачем тебе честь оказал? — Мстислав смерил Юрия испытывающим взглядом.

— Чтобы никто не проведал, тайком переговорить хочешь.

— Верно. В тереме у братца ушей больно много.

— Евдокия, пойди, — махнул Юрий.

— Да нет, коли жена, так пусть останется. Может вразумит тебя, ежели кочевряжиться станешь.

Разговор не предвещал ничего доброго.

— Видишь ли, невезучий я. Навели на меня порчу недруги мои, — Мстислав еще раз до краев наполнил чару, жадно выпил. — Я с новгородцами из одного котла ел, одной рогожей в лесу накрывался, столько походов да битв вместе плечом к плечу прошли. Думал, умрут за меня, а вон как вышло: я за порог, жену да детишек на попечение бояр новгородских оставил, за златоверхий Галич бороться поехал, а они, иуды, сразу меня за тридцать серебряников и продали. За зятем моим послали, под боком им, видите ли, князь нужен. Да если б им понадобилось, нешто я бы не примчался, не помог? А этот зятек-змееныш тещу свою с малолетними детишками выгнал. Хорошо, брат приютил в Торопце, сидели, меня дожидались аки сироты. Скажи, ладно ли это, когда зять против тестя идет? Для этого ли я ему кровинушку свою отдавал?

«Так он за женой и детьми в Торопец тайком приехал, а меня при жене купить хотел. Неужто все князья бесстыжие такие?» — Дуня не испытывала сочувствия к злоключениям Мстислава.

— Ну, ничего, они еще с Ярославом наплачутся, кровавыми слезами рыдать станут, еще пошлют ко мне с поклоном. Да и в Галиче не все так благополучно, — князь совсем приуныл, наливая третью чару, — везде бояре — шкуры продажные, того и гляди за Андреем Угорским[61] пошлют. Видишь, оставить град в открытую не могу, крадусь как тать. Удача отвернулась от меня, беды одна за другой на голову валятся. Удача мне нужна, понимаешь? Отдай, что везешь!

Дуняша охнула. У Юрия не дрогнул ни один мускул на лице, он расслабленно отхлебнул из своей чарки.

— О чем ты, княже?

— Отдай да на службу ко мне переходи, зачем тебе этот молитвенник блажной. Вой из Константина никудышный, ему бы в монастырской келье псалмы читать. Со мной доброму кметю сподручней будет. Нравишься ты мне, жена у меня тоже половчанка, такая же чернявенькая, — продолжал ласково увещевать князь, — а в Галиче мед с молоком течет, богато да тепло. Вино понравилось, оттуда привез, не то, что сбитень ваш кислый. Ну, согласен?

— Князя Ярослава иудой нарекал, а меня на то подбиваешь, — Юрий отодвинул чарку.

— Я тебе жизнь предлагаю.

— А мне такая жизнь не нужна.

— Так может бабе твоей нужна, она может еще пожить хочет. А, красавица? Увещевай мужа своего упрямца.

— Пощади, княже, — упала на колени Евдокия, — у нас нет ничего. Вот те крест — нет! — она осенила себя распятием.

— О, бабье племя лживое, — презрительно скривился Мстислав.

— Не гневайся, княже, на бабу мою дурную, — Юрий, кинув быстрый взгляд на Евдокию, начал распоясывать кушак, снял с него меч, охотничий нож, потом неспешно положил на стол, но руку не отбросил, так и держал за край.

Мстислав алчно уставился на пояс.

— Послушай, князь. Ведь никто точно не знает — чародейская то вещь али нет, может это россказни людишек темных. А князь ростовский союзник твой верный, нешто охота с ним из-за побасенок ссориться? Не понравится ему, что ты его людей обижаешь.

— Да кто прознает, ежели я тебя здесь удавлю? — хмыкнул Мстислав.

— А кто прознал, что я за вещицей этой в Полоцкую землю еду, с глазу на глаз князь Константин передавал, а уж и ты за сотни верст ведаешь? Нельзя тебе с князем моим ссориться. Новгородцы от тебя отвернулись, галичане своим пока не признали, глядишь, и король угорский из-за гор явится силой меряться. Изгоем без стола останешься, кто руку помощи протянет?

— Дождешься от вас суздальских помощи, — проворчал Мстислав.

— Это ты зря, княже, Константин слову своему верен. Он может и молитвенник, да рати ростовские за ним стоят, мечом махать обучены. Подумай.

Глаза Мстислава продолжали ласкать пояс.

— А князю нашему безделица эта ведовская и не надобна, порыву поддался, уж верно и жалеет, — продолжал дожимать Юрий, — больно набожный он у нас, чтобы поганую вещицу на себя одеть. Ты его попроси сам, так он тебе из своих рук ее отдаст. Уж я князя нашего хорошо знаю, — все аргументы были исчерпаны, Юрко отпустил руку, край пояса упал на пол.

Дело оставалось за Мстиславом. Он мрачно раздумывал. Дуня начала молиться, полуприкрыв глаза.

— А чего ж деток до сих пор не завели? — вдруг весело подмигнул князь.

— Так брюхата уж, — не моргнув, соврал Юрий.

— Ну, дай Бог тебе сыночка разумника, — Мстислав развернулся и вышел вон.

Дуня с рыданиями бросилась на шею Юрию.

— Ну, будет-будет, попугал немного, чтоб ему. Показное это все, он на подлость неспособный… наверное, — Евдокия почувствовала, что мужская рука, нежно гладящая ее по голове, тоже дрожит. И чернявый был не из железа.

Лишь только прокричал первый петух, ростовцы спешно выехали из неласкового Торопца, оставляя позади неудачливого князя.