Глава VII. Серый клобук

Ехать спешно не получалось, дорога больше походила на лесную тропу, узкая, извилистая. Телега то и дело застревала в размытой дождями почве. Время от времени небо затягивали по-осеннему серые тучи, и тогда на головы и за шиворот начинал литься холодный поток. Приходилось останавливаться и пережидать непогоду. Вои кутались в мятли, лошади недовольно фыркали. Только на шестой день дружина, наконец, подъехала к Усвятам[52] и, минуя город, проследовала дальше на полуночь. Одно радовало, что дозорные, без конца посылаемые Юрием, так и не смогли обнаружить погони. Юрко сам несколько раз ходил в разведку и убедился — за отрядом никто не крадется.

— Может тебе почудилось? — настойчиво спрашивал он у Евдокии.

— Нет, это он был, — так же упрямо твердила Дуняша.

А лошадки шагали и шагали промеж суровых елей.

Юрий был холоден, подходил только по делу, называл Дуню исключительно Евдокией Яковлевной и лишний раз в ее сторону головы не поворачивал. Он казался совсем чужим. «Оно и к лучшему, — думала с кислым сожалением Дуня, — сама того хотела».

Другие вои вначале присматривались и вели себя с молодой вдовой настороженно. Но после того, как Дуняша взяла на себя готовку на привалах, состряпав свою ладную кашу, и добротно заштопала пару рубах, отношение к ней переменилось. Вои на перебой стали оказывать знаки внимания: то подбрасывали туес с ягодами, то предлагали свою мятлю от дождя, то делились румяным сухариком. Дуня старалась вести себя незаметно, от подарков отказывалась, ни с кем в разговоры не вступала и держалась особняком. Только с дядькой Прокопием во время долгих переходов она вела неторопливые беседы и то больше слушала словоохотливого воя, нежели рассказывала сама.

Телегу подбрасывало на ухабах, приходилось, чтобы не вывалиться, крепко держаться за борт и лавку.

— Ты уж прости, дочка, мягче не получается, — извинился Прокопий, когда колесо в очередной раз подпрыгнуло, переехав через вымытый дождем корень.

— Ничего, — улыбнулась Евдокия, потирая ушибленный локоть.

— А откуда твой батюшка нашего Юрку знал? — как бы между прочим поинтересовался дядька.

Дуня растерялась: «Что отвечать? Надо было заранее общую байку придумать», — она несколько раз жадно глотнула сырой воздух.

— Ну, мы его раненым в лесу нашли… давно уже… помогли, — попыталась она объяснить, как можно ближе к правде.

— А, так это когда Стоянова дружина в Полоцкой земле сгинула, — старый вой перекрестился, — вон, оказывается, кто кметя нашего выручил. Теперь понятно.

Дуня облегченно выдохнула.

— Вот уж спасибо батюшке твоему покойному, царствие ему небесное, — дядька опять осенил себя распятием, — единственный ведь сынок у родителей был, род на нем прервется, коли сгинет. Я ведь с его дедом в малой дружине у великого Всеволода в воях простых ходил. Да и дед его в княжьи терема не хаживал, это они сейчас взлетели, — Прокопий подмигнул, указывая на горделиво ехавшего впереди Юрия.

Евдокии и очень хотелось, и одновременно совсем уж не хотелось слушать о родне чернявого, она сама не могла понять.

— Дмитр — дед его к нам с епископом Николаем гречином[53] прибыл, в охране был. Послал во Владимирскую землю епископа этого из Киева сам митрополит, поезжай, мол, по воле моей паству окормлять.

— Да ведь всегда так было, — пожала плечами Дуня.

— А князь наш светлый Всеволод гречина этого не принял, мол, своего хочу епископа, и давай его выпроваживать.

— Гордец ваш князь, — нахмурилась Евдокия.

— Так князьям то положено, — невозмутимо продолжил дед, — в общем, не сошлись они. Митрополит Никифор воевать с князем Владимирским не стал, рукой махнул, гречина того в Полоцк к вам в епископы отправил, вот. А дед Юрки-то нашего с ним ехать не захотел, стал проситься к князю в малую дружину. Сам вдовый и сынок лет двенадцати при нем уж в отроках[54] ходил, смешной такой — раскосенький да чернявенький. Воевода добро дал, вот они у нас и осели. Понравилось Дмитру житье наше.

Дядька Прокопий придержал лошадь, объезжая яму.

— А Андрей уж больно шустрый был, — дед понизил голос, наклоняясь к Евдокии, — попортил дочь кметя княжьего. Ой, что тут началось, чуть парня не прибили. Мы его у себя в клети четыре седмицы прятали. А потом родня прознала, что девка брюхата, куда деваться, так и повенчали. Вот она Марфа Юрку нашего и родила. Ну, а тесть нешто зятя не пристроит? Стал Андрейка в гриднях боярских ходить, а по смерти тестя на место его и в княжью дружину старшую попал. Так вот. А уж этот, — Прокопий махнул на Юрия, — весь в отца, вылитый. Зажал девку Куничеву за конюшней, потискал, она и давай братцев умасливать, мол, за Юрку Половчанина желаю. А боярынька хороша, кровь с молоком. Вернемся живы, повенчаются, с боярами ростовскими породнится. Да княгине благочестием услугу какую оказал, князь небось отблагодарит. Пронырливы эти волынские, не то что мы, «лыченицы суздальские», коли не сгинут, быть им боярами.

Последние слова Евдокия слушала как в тумане, она так вцепилась в лавку, что костяшки пальцев побелели. «Так вот оно как было на самом деле! А я-то, дура, верила — пьян был, случайно, и не хотел — подловили, а выходит, он за дочкой боярской охотился, как кот за мышью. А я так — дорогу скрасить!»

Дуня зябко завернулась в шерстяной платок.

— Замерзла? — улыбнулся Прокопий. — Кожух мой вон позади лежит, накинь.

Девушка молча потянулась за кожухом, ее бил озноб. До этого соперница представлялась ей: страшной, тощей, косой, хромой, горбатой. И виделось, что бояре снизошли до чернявого кметя, так как не могли пристроить дурную девку за ровню, но теперь все предстало в ином свете. Как ей Дуняше, потерявшей дом, родных, нищей, одинокой вдове, уже согрешившей, тягаться с красавицей боярышней — девкой нетронутой, свежей, молодой, богатой, наконец? Ну, и что, что ее братья — душегубы, желающие смерти будущему зятю. Чернявый выкрутится, ужом он умеет извиваться. Змей! Дуня с ненавистью посмотрела в спину Юрию. И он вдруг сразу же повернулся и, едва заметно подмигнув, первый раз за столько дней приветливо улыбнулся. «Змей и гусь!» — вздернув нос, отвернулась Евдокия. «Так гад я или птичка Божия? Ты уж реши», — почудились ей насмешливые слова. «И бусы твои носить не стану. Как расставаться будем, через Горыню передам». Она сняла голубую нитку и, не глядя, засунула в кошель к серебру. «Ей небось тоже подарочки носил».

— И тебе замуж надо, — прервал ее размышления дед.

— Не хочу, — сквозь зубы процедила Дуняша.

— Вон внучек мой Еремка, — не слушая ее, продолжил Прокопий, указывая на совсем молоденького курносого воя, с большими глазами теленка, — сохнет по тебе, так сюда и зыркает, не на меня же старого он любуется.

— Так он же дите совсем, — не сдержала улыбки Дуня.

— А тебе старый на что, зубы об него обломать? — оскалился дед. — Воспитаешь из юнца мужа какого захочешь, он тебя как мамку слушаться станет.

— Не хочу я в мамки, — невесело улыбнулась Евдокия.

— Не хочешь в мамки, Горыню бери. Тоже вкруг тебя увивается, скоро в слюне захлебнется, — крякнул Прокопий.

— Вот уж этого точно не надобно, — замахала рукой Дуняша.

— А что ж так? — удивленно поднял брови дед. — Лицом пригожий, что красная девка, нрава доброго.

— Да он же за бабами волочится, — выдала Дуняша.

— За какими бабами? Кто тебе такую нелепицу наплел? — дед вдруг нахмурился. — Пошутить с девками, подмигнуть — это он горазд, да и все. Грех распутный за ним не водился.

Дуня опять возмущенно глянула в спину Юрию, так-то дружка оговорить, а все почему? «Потому что ревную», — был ей ответ.

— Найдет Горыня Твердятич себе жену добрую, обязательно найдет. Я об том Бога молить стану, — с горячностью сказала она.

— Но не тебя, — улыбнулся дед, — ладно, приставать с тем не стану… Пока не стану, а так я настырный.

Дуня рассмеялась. Прокопий умел отвлечь ее, вывести из горьких мыслей, к дядьке она прониклась симпатией.

Из-за тучек выглянуло солнце, сразу стало удушливо жарко. Такой уж баловень сентябрь, то поливает осенней ледяной водицей, то припекает настырным летним зноем. Евдокия бережно свернула чужой кожух, отложила в сторону и теплый платок. Теперь было парко даже в навершнике. Перед глазами мелькали пестрые кустарники подлеска: лист зеленый, желтый, зеленый, красный, снова зеленый. Дуня рассеянно смотрела на нарядные гроздья рябины, тонкие стволы орешника, мокрую еловую хвою, серый клобук, мягкий мох… Серый клобук! Где-то в ушах яростно запульсировала кровь. Серый клобук! Евдокия развернулась на козлах, тревожно вглядываясь в молоденькие ели. Никого.

— Мне Юрия надо! Быстрее надо! — дернула Дуня за плечо деда, ждать на этот раз она не стала.

— Случилось чего? — удивился Прокопий.

— Я в ельнике клобук видела. Там человек схоронился.

— Эй! — крикнул дед не Юрию, а ехавшему неподалеку Твердятичу. — Евдокии Яковлевне в кустах человек почудился, вы б глянули.

Горыня, махнув еще одному вою, спешно рванул к молодому ельнику. Дружина остановилась. К телеге подъехал чернявый.

— Чего у вас стряслось?

— Там Истомы вой был, я клобук признала, — дрожащим голосом произнесла девушка.

Юрий тоже заспешил в чащу. Повисло напряжение.

— Никого нет! — послышался бодрый голос Горыни.

— Был, — уже не так уверенно прошептала Дуня.

Вои выехали на дорогу. Юрко с сердитым выражением лица подъехал к телеге. «Отчитывать сейчас станет».

— Послушай, Евдокия Яковлевна, — она чувствовала, что он с большим трудом сдерживает раздражение, — устала ты, испугалась крепко, вот тебе и мерещится.

— Но я…

— Мерещится, — перебил ее Юрий, — не было там никого, был бы человек, так хоть какой след оставил бы, не по воздуху же он как птица улетел?

— Да может вы плохо посмотрели, — робко предположила Дуня и тут же узнала совсем незнакомого ей чернявого.

— Я не мог плохо посмотреть! Я свою работу знаю! — заорал Юрко. — Я из-за тебя всю дружину загонял, под дождем по кустам лазили, в броне ночами спим, нападения ждем! А ей все мерещится!

— Но я видела, — Дуня обиженно поджала губы.

— Нас шестнадцать воев, все ладно обучены, — продолжил он уже спокойней, — сумеем тебя защитить.

— Мне ваша защита не надобна, — Евдокия отвернулась. — Убьют, так мученицей стану, грехи искуплю, — проворчала она себе под нос, стараясь удержать готовую скатиться слезу.

— Ладно дуться-то, — уже совсем миролюбиво ответил Юрий, — нет на тебе грехов, все мои. Не тревожься, — и пришпорив коня, поехал вперед.

Дружина тронулась дальше.

— Чего на него нашло? — удивленно посмотрел в след чернявому Твердятич. — А ты все правильно сделала, лучше перебдеть, — подмигнул он расстроенной Дуняше. — Ежели что еще почудится, ты лучше мне говори.

— Я теперь как рыба молчать стану, — шмыгнула носом Евдокия.

— Это зря, голос у тебя, что ручеек, — улыбнулся Горыня своей широкой доброй улыбкой.

— Чего там застрял? — раздался сердитый окрик Юрия. — Сюда давай!

— Чего лютует? — развел руками молодой вой и поскакал вперед.

Дуня сквозь радугу застывших в глазах слез рассматривала узор на навершнике. Прокопий тоже отчего-то молчал, как-то странно покрякивая.

— А клобук был, — уверенно самой себе сказала Дуня.

— Стар я стал, подмечать стал хуже. И как сразу не заметил? — усмехнулся дед. — Видать не быть нашему Юрке боярином.

Евдокия покраснела до корней волос.

— Будет, — вздохнула она, глотая скатившуюся слезу.

— Не-е-ет, — покачал головой старый вой и дальше неспешно стал рассказывать, какой его матушка варила сбитень.

Солнышко клонилось к закату.

На ночь разбили лагерь на берегу озера. Дородный Ждан суетился у костра, торопясь развести для Евдокии огонь. Ему уж очень хотелось есть. Дуня ополоснула большущий котел, ножом, еще вчера услужливо наточенным Горыней, нашинковала капусту, из мешка отсыпала крупы, промыла озерной водой. Привычная работа отвлекала.

— На мясо не скупись, день скоромный, — предупредил здоровяк.

— Доедем до Торопца, ты холстину достань. Я тебе свиту новую справлю, — пожалела она Ждана, глядя, как на нем натянулась рубаха.

— Спасибо, красавица, не откажусь. Только я новую свитку и так скоро получу. Поспорил я тут с Вячко, видишь, у него широкая какая, что на жерди на нем висит, мне в самый раз будет.

— А на что поспорили? — улыбнулась Дуня.

— Да верное дело, мне в новой свитке хаживать, — так и не ответил рыжий.

Евдокия постеснялась выспрашивать далее.

Щи получились наваристые, все нахваливали добрую хозяюшку, и только Юрий угрюмо работал ложкой.

После трапезы, сообщив Прокопию: «Мне надо», Евдокия побрела вдоль берега к камышам. Ей хотелось посидеть у воды в одиночестве.

— Далеко не ходи! — крикнул ей в след чернявый.

«Там же никого нет, чего мне бояться», — Дуня упрямо отходила все дальше и дальше. Наконец она увидела упавший в воду ствол толстого дерева и села на него, уставившись на засыпающее озеро. Вот так они недавно сидели с Юрием, болтали о том — о сем. Как же хорошо тогда было! В камышах послышался легкий шорох. Девушка резво вскочила, прислушалась. Тихо. «Пойду-ка я назад». От воды потянуло холодком. Дуня развернулась уходить и тут…

Чья-то большая рука накрыла ей рот, вторая обхватила за талию. Не раздумывая и толком не успев испугаться, девушка цапнула вражеский палец, а локоть со всей силы ударил во что-то плотное. Просто так она сдаваться не собиралась.

— Ай! — вскрикнули за спиной. — Дунька, это ж я — Кирьян!

— Кирьян, — эхом отозвалась Евдокия, мужские руки развернули ее, перед ней стоял брат, повзрослевший, успевший обзавестись реденькой бородкой. Лицо округлилось, казалось, даже нос стал крупнее. На голову был нахлобучен серый войлочный клобук. Парень снял его, и на плечи упали спутанные пряди таких же как у Дуняши льняных волос. В темноте можно было различить грязную затертую свиту, на бедре в ножнах болтался меч.

— Здорова кусаться, — проворчал Кирьян, поднося укушенный палец к губам.

— Да кто ж так пугает? — мягко оправдывалась Евдокия.

— Боялся, вскрикнешь, а мне того не надобно, — брат тревожно оглянулся.

— Кирьянушка, да как же ты здесь оказался? — Дуня ласково погладила брата по плечу.

— Ты как с этими оказалась? Глазастая, чуть меня не выдала.

— Так по вдовству в монастырь иду.

— С воями ростовскими? — хмыкнул Кирьян. — Я как тебя сегодня увидел, глазам не поверил. Ты что у них делаешь?

— Так это… меня дяденька Прокопий везет, матушкин брат двоюродный, не помнишь разве? — что-то часто в последнее время врать приходится, так и привыкнуть можно.

— А-а-а, да-да, был такой, — не моргнув глазом соврал и Кирьян.

— А бабушка померла, — печально сказала Дуня, — перед смертью все тебя хотела увидеть, тревожилась. А я теперь вот вдова, а как ты, где живешь…

— Слушай, Дунька, у вас тут черт этот половецкий за главного?

— Ну, да.

Парень опять тревожно оглянулся в сторону стана.

— Он вещицу одну колдовскую везет.

Дуня вздрогнула:

— С чего ты взял? Нет у него ничего.

— То ты не знаешь. Верно тебе говорю, вещь ведовская, за нее люди одни очень дорого дадут.

— Какие люди? Ты кто теперь?! — напряглась Евдокия.

— Тише ты, чего шумишь. Вольный человек я теперь.

— Тать[55], — догадалась Дуняша, отстраняясь от брата.

— Да это ненадолго, я могу новую жизнь начать, все с начала…

— Уж начинал, когда нас с бабкой бросил, — холодно перебила Евдокия.

— Я собирался вернуться, вас забрать, но вот все не получалось. Дуняша, я в долгах, нехорошим людям должен, очень много. Они меня лютой казни грозятся предать, коли добро не верну, — затараторил Кирьян. — Мне вещь эта как воздух нужна. Понимаешь? Добудь мне ее.

— Я? — Дуня удивленно захлопала ресницами. — Да как я ее тебе добуду?

— Как-как… соблазни черта этого. Ты ж замужем была, уж знаешь небось, как мужа умасливать. Добудь, Дунечка. А потом мы сбежим, в Новгород уедем, я честным гостем стану, торговать буду, замуж тебя пристрою. Заживем!

— И не совестно ли тебе такое просить? — Евдокия окинула брата холодным взглядом.

— А тебе не совестно будет, коли с твоего брата родного шкуру живьем сдерут?

— Так давай сейчас выйдем к ростовским, они тебя защитят. Я Георгия Андреича попрошу, он тебя в малую дружину пристроит, — Дуня потянула брата за рукав.

— Не доберется твой Георгий Андреич до Ростова. Считай, уж покойники они.

— Как? — Дуняша опять отстранилась, ей показалось, что черное озеро протягивает к ней ледяные руки.

— Нас людишки одни с Владимирской земли наняли. Засада дорогой будет.

— Где?

— Не ведаю.

— Врешь! Сказывай! Сказывай, а то закричу! — Дуня угрожающе набрала воздух.

— Не здесь, где-то на Волге перехватывать станут. А меня следом послали, чтобы я за добычей проследил, а то у черта вашего чутье звериное, может и свернуть куда ненароком. А про вещицу ведовскую я подслушал, только не разобрал, что это. Разведай, нам с тобой раньше, чем нападут, утечь надо.

— А как Георгий тебя не заметил? Следы твои где? — допытывалась Евдокия.

— А я белочкой, все поверху, — ухмыльнулся Кирьян.

«Да как же Юрий не догадался, сам ведь так же делал?!»

— Так что, добудешь мне вещицу? Дуняша, я виноват перед тобой, только и ты меня пойми, тошно мне было в Корче, вот и ты оттуда бежишь. Помоги, век Богу о тебе молить стану.

— Евдокия!!! — услышала она встревоженный голос Юрия.

— Здесь я! — громко откликнулась Дуняша. — Выкраду я тебе, что просишь.

Кирьян довольно заулыбался.

— Но только при одном условии, — Дуня скрестила руки на груди.

— Каком, сестрица? — кротко спросил Кирьян.

— О засаде заранее предупредишь.

— Ладно, — легко согласился брат, чмокнул ее в щеку и пропал в камышах. Как и не было.

От озера по-прежнему тянуло цепким холодом. Потирая озябшие плечи, Евдокия повернула к стану и с разлета врезалась в Юрия.

— Ты где бродишь?! На зло мне прячешься! — сразу заорал он.

— Ничего я не прячусь. Мне… помыться надо было. Чего мне бояться, коли кругом ни души?

Они пошли напрямик, ломая камыши.

— Просил, как заметишь чего, меня звать, а ты опять Горыню покликала, — проворчал Юрий. — И подарок мой сняла, — совсем уже горько добавил он.

«Заметил». Дуня невольно коснулась шеи.

— А ты оказывается боярышню эту за баней или конюшней, уж и не помню где, тискал. Мне Прокопий все рассказал, как ты за ней увивался!

— Хрен старый — твой Прокопий, — сплюнул Юрий.

— И Горыня не бабник вовсе, и холостой, и на лицо пригожий, — девушку злило, что чернявый даже не оправдывался. Она никак не могла успокоиться от появления брата, смешенные чувства оставило это свидание, а тут еще Юрко покрикивает.

— Замуж за Твердятича собралась? — усмехнулся Юрий.

— Не зовет.

— А позовет, пойдешь?

Дуня молчала.

— Иди! — заорал он опять. — Голубоглазый, белесый, как тебе нравятся. Иди, преград чинить не стану. Еще горько на свадьбе буду кричать!

— Сейчас-то чего орешь, — спокойно перехватила его взгляд Евдокия, — чай еще не на свадьбе?

— Коза! — обозлился Юрий.

— Гусь! — не осталась в долгу Евдокия.

Оба, насупленные, вышли к лагерю. Вои, кроме дозорных, уже мирно спали.

В тишине дремлющего леса, сидя на подаренной Прокопием старой овчине, Дуня потихоньку достала из кошеля бусы, украдкой оглянулась — не видит ли кто, поцеловала холодные камешки и надела опять на шею. «Хоть Кирьян жив, и то ладно, — вздохнула она. — Ба, слышишь меня? — Дуня подняла голову к звездному небу. — Кирьянка наш живой, только с дурными людьми якшается. Да может образумится… Ба, я без него жить не могу, ну сама знаешь без кого. Да знаю, что он дурной, а так на шею к нему кинуться хочется. И ревнует он так смешно. Ба, помоги. От него детей рожать хочу, другие мне не надобны». «Горюшко ты мое», — послышалось ей откуда-то из бездонной высоты.