Глава VI. Торг

Воды Витьбы[47] отразили осунувшееся печальное лицо. Евдокия обвязала голову белым рушником. Края холстины после стирки были еще сыроваты, но на окаеме уже показались купола витебских церквей, нельзя выходить к граду в срамном виде. Юрий ухмыльнулся новому убрусу, но от злой шутки воздержался. Он то с горделивым видом отстраненно поглядывал по сторонам, всем своим обликом показывая, как ему плевать на размолвку, то заискивающе начинал суетиться вкруг Дуняши, стараясь всячески угодить, не добившись ничего, опять надувался фазаном, и так без конца. Евдокии хотелось возненавидеть его, утопить в праведном презрении, но из этого тоже ничего не получалось. Она пыталась корить и себя за греховную слабость, мысленно просить прощение у родителей и бабки, но проклятая любовь и тут лезла с нежными оправданиями, не давая раскаяться как следует.

И вот он Витебск[48]. Наконец-то их окружат другие люди, новые лица, идти вдвоем было невыносимо.

Город впечатлил Дуняшу, она с открытым ртом рассматривала мощный крепостной сруб. До этого Евдокия бывала несколько раз с отцом, а потом и с мужем в Полоцке и всегда считала, что краше града и быть не может. Но Витебск не уступал седому соседу, с неудержимым задором юной столицы он рос вширь, богател, наряжался церквями и теремами, шумел на двух берегах тихой Витьбы, готовясь в славе и мощи потеснить древние княжьи столы.

Путники подошли к восточным воротам, перекрестились на икону надвратной церкви и попали в водоворот уличной суеты. Никто не остановил их, не спросил, кто они, откуда, что забыли в граде, никому не было дела до вновь пришедших.

В верхний город на левую сторону, где обитал сам князь, бояре и нарочитые мужи[49] Юрий Дуняшу не повел, сразу завернув к правобережному Взгорью. Здесь на посадской стороне раскинулся Восточный торг. Где-то среди бойких купцов затесался и ростовский вой Горыня, изображая миролюбивого гостя. Чернявый стал выискивать дружка в пестрой толпе.

А торг кипел. Конец лета — начало осени — самая бойкая торговля. С кособоких волокуш стаскивали мешки с зерном, из огромных корзин выглядывала золотистая репа, в кадушках алела брусника, от бочек с мочеными яблоками шел дразнящий аромат. Гости зазывали на все лады. Оружейники, сразу распознав в Юрко воина, стали хватать его за рукав, предлагая начищенную до блеска броню. Шустрая курносая девка трясла перед Дуняшей лисьей шкуркой, показывая, как играет на солнце мех. От всей этой суеты у Евдокии закружилась голова.

— Кошель береги, — предупредил Юрий, оттесняя от нее настырную торговку.

Дуня схватилась за калиту, на месте. Фу-х, отлегло.

Взгляд Евдокии остановился на разложенном поверх деревянного настила пестром добре: пояса, рушники, повои, поневы — все, что так радует женское сердце. И это была ее собственная работа! Да ее, свою вышивку мастерица узнала бы из тысячи. Здесь, в Витебске, но откуда? Дуня ласково коснулась нагретых солнышком ниток.

— Повой моей бабе надобен, — пробасил над ухом Юрий.

— Выбирайте, — засуетился розовощекий гость, широким жестом обводя товар, — из Полоцка привезенные, самой княгини рукодельницы вышивали. Княгиня носит, и твоя баба станет носить.

— Да врешь ты все! — возмутилась Дуняша. — Корческий узор, как у меня на поневе, — она потянула вперед край подола, — вот.

Румяный ухарь раздраженно пригладил волосы:

— Вот в Корче ихней для княгини полоцкой и ткут. Берете али нет?

— Но…, — начала было Дуняша.

— Берем, — отодвинул ее Юрий, — вон тот, самый красивый, — указал он на очелье[50], украшенное сплетением цветов и трав, смутно напоминавшим орнамент ведовского пояса.

— Это моя работа, — зашептала ему Евдокия, — а берут в три дорога, как за светлой княгини мастериц. Лучше ниток купить и тряпицу, я потом сама справлю.

— Этот берем, — упрямо повторил чернявый, не слушая Дуню, — я тебя к дружине в рушнике поведу?

— Я сама заплачу.

— Позорить меня на весь торг станешь, на — надевай, — и Юрий насильно всунул Дуняше цветастый повой.

— Хороша, — угодливо заулыбался румяный.

— Вот стыдоба, свою работу так-то дорого на голову напялила, — ворчала себе под нос Евдокия.

Она лишь вскользь глянула на лавку златаря[51], стараясь побыстрее пройти мимо, пока не пристали цепкие торговцы, но Юрий, ухватив ее за руку, потянул к богатому лобазу:

— Выбирай.

— Мне не надобно, — отвернулась Дуняша.

— Лазоревые давай, — указал чернявый златарю на нитку голубеньких бус. Ровненькие и гладенькие, один к одному камешки раньше, наверное, заворожили бы Дуню, но теперь гостинцев от Юрко она не хотела. В щедром подарке ей виделся откуп за бесчестье, словно он спешил отдариться за жаркие витебские травы.

— Мне не надобно, — упрямо повторила Евдокия.

— Какая у тебя ладная молодуха, — улыбнулся худощавый златарь, — иных-то баб не оторвать, последние порты с мужа готовы снять.

Он длинными гибкими пальцами смахнул уличную пыль с лазоревых бус и протянул чернявому. Юрий, не торгуясь, кинул на лобаз серебро, подхватывая голубую нитку.

— Бери, — властно протянул он Дуняше.

— Не стану я брать, — надулась она, — боярышне своей дари.

— Не станешь? — прищурился чернявый.

— Нет.

— Ну, так я их выкину, — он свернул бусы в комочек.

— Твои, что хочешь — то и делай, — равнодушно пожала плечами Евдокия.

Юрий размахнулся и швырнул куда-то к забору. Рядом ахнули, юркие мальчишки побежали искать нежданную добычу.

— Ты что сделал? — Дуняша округлила глаза.

— Жалко? — хмыкнул чернявый.

— Да разве ж можно так-то? — вздохнула Евдокия, глядя, как чумазые отроки суетливо ползают в высокой подзаборной траве.

Юрко раскрыл Дуняшину ладонь и положил в нее свернутые бусы:

— Коли жалко, носи, заноза моя.

— Так ты что ж, не кинул? — Дуня с удивлением разглядывала голубые камешки.

— Да можно ли такую-то красоту бросать? — подмигнул чернявый. — Пойдем, а то весь торг над нами потешается.

— Детишек вам здоровеньких да не браниться более, — полетело им вслед от довольного златаря.

Сердито сдвинув брови, Дуня все же надела бусы. «Ну отчего всегда, как он хочет, выходит?» — вздохнула она, любуясь голубыми переливами.

— Вон в том краю медовые ряды, нам туда, — указал Юрий.

— Так вы медом торгуете? Нешто у нас своего меда нет, чтобы ростовский брать?

— Мед-то есть, да гостей таких не сыщешь. Уж слышу Горыньку, этот и мертвую кобылу продаст, — Юрко ускорил шаг.

Торговцы-медовуши зазывали на все лады, но перекричать басистого высокого парня ни у кого не получалось. Такой же крепкий и широкоплечий, как Юрко, белокурый и голубоглазый, с мягкими почти девичьими чертами лица в обрамлении коротенькой светлой бородки, гость задорно махал руками, нахваливая свой товар:

— Подходите, люди добрые, налетайте. Мед ростовский, от всех болезней исцеляет, у стен святой обители Богоявленского Авраамиева монастыря пчелки летали, благословенный дар собирали. Девки да бабы краше становятся, к старикам молодость возвращается, мужам силушка прибавляется. Откушайте да сами убедитесь, аки манна небесная.

— Я гляжу, вы ростовские все врать горазды, — хмыкнула Дуняша.

— Да разве ж я врал когда? Так только — не договаривал, так уж исправляюсь, — шепнул на ухо Юрко.

— Поздно исправляться кинулся.

— Так уж и поздно? Ладно, пойдем — медку ростовского отведаем, — чернявый стал протискиваться сквозь толпу зевак. — Здрав будь, Горыня Твердятич, не упарился от трудов праведных?

Гость повернул белесую головушку и широко улыбнулся:

— Наконец-то, Георгий Андреич! Уж искать тебя хотели.

— Как торг?

— С Божьей помощью, не в накладе. Что ж так долго, случилось чего? — понизил голос Горыня.

— Случилось. Сворачивайся.

— Завтра, завтра, люди добрые. Хозяин вернулся, отчет держать стану. Завтра приходите, — Твердятич быстро закрывал медовые бочонки. — Эй, красавица, медку хочешь? — подмигнул он Дуняше. — Коли муж не видит, так тебе за поцелуй отдам.

— Это со мной, — заслонил покрасневшую Евдокию Юрий.

— Да-а-а? — многозначительно расплылся в улыбке Горыня, уперев в Дуняшу наглый взгляд.

— Не да-а-а, — бесцеремонно отвесил ему подзатыльник чернявый, — а почтенная вдовица, дочь дьяка церковного Евдокия Яковлевна. У нее пояс лежал, — уже тише добавил он, — Истома Куничев за мной следом шел, опасно ее было оставлять. С нами заберем.

— До монастыря ярославского, я послушницей определяться буду, — сразу же уточнила Дуняша.

— Так в Яросл… — что-то хотел сказать Горыня, и тут же получил от Юрко локтем под ребро.

— Дружина как? Во хмелю небось? — нахмурился Юрий.

— Да что ты, Георгий Андреич, бдим, тебя дожидаемся. А как прознал, что Истома за тобой бредет, не показалось ли? Ему-то зачем? — белобрысый спрашивал у Юрия, но продолжал сверлить Дуняшу любопытным озорным взором.

— Точно он, зачем — не ведаю. Увели мы его к Смоленску, а там кто его знает. Уходить нужно, завтра выедем. Успеете?

— Как не успеть. Говорю же, тебя ждем. Так Евдокия Яковлевна вдовица? А я так тоже вдовец…

— Евдокия Яковлевна, наверное, в церковь Божию перед дорогой желает сходить? — Юрий опять встал, загораживая Дуняшу от напористого Горыни.

— Желаю, — оживилась вконец засмущавшаяся Евдокия.

— Вон Параскевы Пятницы, пойди, а мы тут соберем все да со вдовцом благонравным потолкуем, — угрожающе сверкнул глазами чернявый на Твердятича.

— Да понял уж я все, чай, не дурак. Вдовица сама из благочестия постричься желает, мужи ей не надобны, — досадливо скривил губы Горыня.

— Так и не забывай того, что понял, — отрезал Юрий.

Каменная коренастая церковь, беленая, с одним широким куполом, приветливо распахнула двери, пропуская Евдокию под массивные своды, расцвеченные трепещущими свечами.

Дуня долго стояла напротив иконы Богоматери «Умиление». Евдокия не молилась и ничего не просила, ей стыдно было после содеянного, что-либо просить, просто смотрела на склоненную голову Богородицы, на прижимающегося к матери щекой младенца Христа. Тоска давила на грудь, а ведь уныние — страшный грех. Дуняша со вздохом повернула голову, по левую руку тихо стоял насупленный Юрий. Он махнул головой в сторону притвора, и они вышли из смиренной тишины к гудящему торгу.

— Только Горыня знает, что я за поясом ходил, остальные думают, что в Спасо-Евфросиньевскую обитель от княгини вклады за здоровье деток носил. Не проговорись, — предупредил чернявый.

— И не спросят — отчего один да пеший? — басня показалась Дуняше слабоватой.

— Из благочестия пешим пошел, по наказу светлой княгини.

«А говорит, мол, не вру никогда, да только это и делает! Да еще святым монастырем прикрывается».

Дружинников вместе с Горыней было пятнадцать: молодые, веселые и говорливые. Только один, которого вои именовали дядькой Прокопием, был неопределенного возраста, уже сед и сутул, хотя и довольно крепок. Он первым низко поклонился Евдокии, пока остальные, кто с открытыми ртами, кто с усмешками, рассматривали незнакомку. Дуня, сильно смущаясь, откланялась ему в ответ.

— Это Евдокия Яковлевна, вдова новопреставленного, — громко выкрикнул Юрий и потом продолжил более тихо, — с нами идет в Ростовскую землю, определяться в монастырь послушницей. Отцу ее покойному — дьяку церковному Якову Ивановичу я многим обязан, на моем попечении вдовица ся смиренная. Кто обидит али хоть посмотрит без почтения — шею сверну, — Юрий обвел притихших воев тяжелым взглядом.

«Отец у меня Яков Степанович, — вздохнула про себя Дуняша, — ну, да ладно, лишь бы помогло». Орава вооруженных мужей ее пугала. Но опасения оказались напрасны, вои, перестав скалиться, один за другим с серьезными лицами поспешили откланяться Евдокии. Было видно, что чернявого они побаиваются. И только Горыня и еще один рыжеволосый дородный вой перемигивались, сверля Дуню оценивающими взглядами. Им Юрий, видно, был не указ.

Рыжий муж лет двадцати пяти — тридцати был облачен в очень тесную свиту, ткань так натянулась на широких боках, что казалось еще чуть-чуть и разойдется по швам. Вой, подтягивая пояс и нахлобучивая на редкие свалявшиеся огненные пряди клобук, изрек в воздух:

— Чего ж в монастырь, коли у нас вон парни холостые ходят, сейчас быстрехонько женишка сыщем. Верно? Горыня, ты как, под венец опять не хочешь? — подмигнул он дружку.

— Погожу, а то уже все зубы грозились пересчитать. А без зубов кто ж жевать станет? — хихикнул Твердятич.

— Так жена нешто не пожует? — резвился рыжий.

Горыня склонился к уху здоровяка и что-то зашептал, оба захохотали.

Юрий, побагровев от злости, одним прыжком подскочил к шутникам, в воздухе сверкнул кулак, и еще взмах. Через мгновение Горыня потирал ушибленную челюсть, рыжий — лоб.

— Да что я такого сказал? Я ж со всем почтением, — опять подмигнул Дуняше здоровяк, утихомирить его не мог даже тяжелый кулак. — Я — Ждан, — представился он Евдокии. — А об женишке подумай, негоже такой ладной бабе в монастыре вековать, — сказал он уже спокойно и без насмешки.

— Уж решила я все, других невест пусть ищут, — холодно ответила Евдокия.

— Ну, дорогой еще передумаешь, — напирал рыжий, — время-то будет приглядеться…

— Завтра выезжаем. Соберите, что нужно, — перебил его Юрий, — Прокопий, проводи Евдокию к хозяйке в горницу, пусть передохнет перед дорогой.

«Не так уж все и худо прошло, — выдохнула Дуняша. — Бить-то воев зачем? Здоров кулаками махать».

— Затем, что пример от них дурной. Не накажу, так всю дружину на шутки непристойные подбивать станут. А мне того не надобно, — бросил ей в след Юрий, и это Дуню уже не удивило.

— Это верно, — поддакнул дядька Прокопий.

Хозяйкой оказалась шустрая сухонькая старушечка. Узнав, что Евдокия вдовица да идет в послушницы, и с ходу оценив ее скромность и застенчивость, бабка сразу прониклась симпатией к юной гостье, засуетилась: нагрела воды помыться, вынула из печи и поставила на стол рассыпчатую кашу, сама застелила широкую лежанку. Такой заботы Дуняша не чувствовала со смерти Лукерьи, стало как-то спокойней, теплее. Бабка с искренним любопытством пожилого человека расспрашивала о житье-бытье в Корче, о покойных родственниках, муже. Дуня многое утаила, соврав, что муж был хоть и старым, но добрым, заботливым, оставил ей средства на пропитание, и теперь она скорбит и желает уйти из мира. Вначале сказывать небылицы наивной старушечке было совестно, Евдокия с трудом подбирала слова, но потом расслабилась, и лож плавной волной потекла по горнице. А зачем сказывать правду, переживать все еще раз, да и помалкивать об многом следует? «Юрия осуждала, а сама вру да не морщусь».

— А как же ты к гостям ростовским прибилась? Ты ведь с этим…, — бабка замялась, подбирая слова, — с подгорелым пришла. Он не поганый?

— Нет, — при упоминании о чернявом щеки вспыхнули сами собой, — это… братец мой дво… троюродный, у него бабка — половчанка. Он мне место в ростовской обители приглядел, устроиться обещал помочь.

— А-а-а, — протянула старушка, — ну Бог вам в помощь. Ой, у тебя глаза уж слипаются, а я все с расспросами. Иди ложись.

Первый раз за столько дней Дуня оказалась под уютным одеялом. Едва положив голову на подушку, она погрузилась в глубокий сон, и снились ей: жаркие луговые травы, высокое голубое небо, карие очи и ее «подгорелая» любовь.

Сквозь утреннюю дрему Дуня услышала приглушенный шепот.

— Это для гостьи орешки в меду, передай, пусть побалуется, — мужской голос, но не Юрия.

— От кого сказать подарочек? — сладко пропела бабка.

Повисла тишина, мужчина раздумывал.

— Ну, от меня, скажешь, что ж тут такого, — Дуня узнала, наконец, голос Горыни.

— Понравилась? Молодуха добрая, у меня на то глаз наметанный, бери, не раздумывая, — кинулась советовать старушка.

— Я бы взял, да не пойдет? — хмыкнул Горыня.

— Да чего ж не пойти за такого-то орла, нешто лучше сыщет?

— Ладно, пойду я, уж кличут, — скрипнула дверь, стало тихо.

«Только этого ухажера мне не хватало, — разозлилась Евдокия. — Никто мне не нужен, пусть пропадом все пропадут!» Она раздраженно встала, повязывая повой.

— Проснулась, голубушка, — проворковала бабка, — а тебе вот Горыня Твердятич гостинец спозаранку принес. Не упусти, такой-то жених, любая девка бы от счастья прыгала.

— Вот к девкам пусть и идет, — Дуня равнодушно отодвинула дареную крыночку.

— Зря, — замахала бабка головой, — такой бойкий, гривны сами к рукам липнут, всегда сыта будешь. Наши тут обозлились на него, что всю торговлю им портит, решили проучить. Подкараулили его одного без охраны, впятером напали, так он им так-то всыпал всем пятерым, что еле ноги унесли. Вот те и гость ростовский. Да за ним, что за дубом могучим.

«А мой то хвастун и с одним охотником справиться не мог», — вздохнула про себя Евдокия и тут же поругала себя за «моего». Никакой он не ее, боярыни ростовской он. А у самой Дуняши никого нет, да и не нужно.

— Я в монастырь хочу, — тихо сказала она.

— Так-то по мужу убиваешься? Отболит, — сочувственно покачала головой старушка, — не спеши, голубка.

Евдокии стало невыносимо стыдно за то, что приходится обманывать эту славную женщину, она уже готова была во всем сознаться, но в дверь заглянул молоденький безусый вой, сильно краснея и заикаясь, он с трудом выдавил из себя:

— Георгий Андреич в-велел… сказывал… велел… Выезжаем уже.

— Ох, — всплеснула руками старушка, — а пироги еще не готовы.

— Не надо пирогов, спасибо за все, — улыбнулась Дуняша, — а как тебя бабушка величать, я тебе за здравие службу закажу?

— Лукерьей во Христе, — махнула головой бабка.

Дуняша обняла старушку и разрыдалась.

Дружина покидала Витебск. Весь нераспроданный товар Юрий велел отдать Лукерье, та удивленно и радостно охала, без конца крестя отъезжающих, особенно Дуняшу. Евдокию посадили на козлы огромной телеги рядом с дядькой Прокопием. За спину им накидали мешки с едой и кормом для лошадей. Старик бережно правил смирным конем по витебским улицам, сзади, притороченный к борту, бежал второй жеребец на смену. Вои гарцевали впереди телеги на резвых коняжках, Евдокия видела, как ловко едет верхом Юрий. Степная кровь не водица, чернявый словно сросся со своей соловой кобылицей, он ласково поглаживал золотистую гриву, что-то нашептывая в навостренные уши животному. А ведь совсем недавно Юрко так же нежно играл с Дуняшиными волосами, так же шептал в женское ушко ласковые слова. Евдокия ощутила глупую ревность. «Если я ревную к кобыле, что будет, если он так при мне девку какую огладит?» И думать об этом не хотелось.

Дуня отвернулась, лучше последний раз посмотреть на Витебск, когда еще такую красоту доведется увидеть. Верхний город сиял маковками церквей, на гонтовых крышах боярских теремов плясали солнечные блики. Пестрая толпа зевак мелькала перед глазами. Лишь на мгновение Евдокия увидела приметное лицо. Там среди людей был знакомый ей человек. Девушка беспокойно закрутила головой. «Кто это был? Может показалось? Грубые черты, словно вырубленные топором и длинный нос. Да это же…» Сердце прыгнуло. «Он нашел нас! Нужно предупредить Юрия!»

Но как? Юрко ехал далеко впереди и не оглядывался. Дуня мысленно молила, чтобы он оборотился, но все было напрасно. Чернявый беседовал с рыжим Жданом, ему и дела нет до Евдокии, чего на нее пялиться. Дружина уже выехала за ворота города, заворачивая на север вдоль Двины, а Дуняша так и не смогла предупредить об опасности. Надо обратиться к кому-то из воев, чтобы позвали Юрия, про Истому ведает только Горыня. Девушка растерянно посмотрела в спину Твердятичу, и тот, как по чародейству, тут же обернулся, сверкнув на нее ясными голубыми глазами. Евдокия призывно махнула рукой. Он удивленно приподнял бровь, показал жестом: «Я?» «Да», — кивнула она головой. И тут Дуня заметила, что на них, сжав губы, смотрит Юрий. «Ну что же ты раньше не оборачивался?!» Твердятич, широко улыбаясь, подъехал к телеге:

— Чего попросишь, красавица? — наклонился он к Дуняше.

Юрий хмыкнул и отвернулся, опять заговорив с рыжим.

— Я Истому, того, что за нами гнался, в Витебске сейчас видела, — раздосадовано выдохнула Евдокия.

— Уверена? — сразу посерьезнел Горыня.

«Уверена ли я?»

— Да точно это он, носатый такой.

— Верно. Юрко сказать надо, — Твердятич подъехал к чернявому. Евдокия заметила, как напряглась у Юрия спина, как он тревожно оглянулся по сторонам.

Чернявый сам подъехал к девушке:

— Уверена? — тот же вопрос.

— Да, — отвела взгляд Евдокия. — Выходит, не смогли мы их обмануть?

— Выходит, — буркнул он.

— А что же делать?

— Нас много, отобьемся, — вклинился в разговор обо всем догадавшийся Прокопий.

— Мы не знаем, под чье крыло братья Куничи метят, — задумчиво ответил Юрий. — Если к здешним князьям решили податься, так ловить нас может вся полоцкая дружина.

В карих глазах была тревога, он совсем не походил на того веселого и самоуверенного Юрко, которого Евдокия уже так хорошо узнала.

— Будем поспешать. Они тоже люди, отдыхать нужно, не догонят, — рассуждал дед.

— Да как резво по следу бегут, уж я и сомневаюсь, а люди ли? — то ли в шутку, то ли в серьез произнес Юрий. — Ходу прибавить! — крикнул он дружине.

— Воям сказать нужно, — посоветовал Прокопий.

— Скажу, все равно дозор пускать, — Юрий натянул поводья, но вдруг низко склонился к уху Евдокии. — Чего ж меня первым не подозвала?

— Я хотела, да ты не поворачивался, — Дуня не собиралась оправдываться, но это как-то само собой получилось. — Тебе вон и дела до меня нет.

— Сама велела дружине не сказываться, — горячее дыхание обжигало ухо. — А от Горыни этого держись подальше, вот уж кто до девок охоч, наплачешься.

«Пока только от тебя плачу».

— Да, думаешь, мне сладко? — и Юрий поскакал прочь.

По правую руку где-то внизу широким вольным потоком текла могучая Двина. Отряд уходил на север.